Разбитая чаша

Энакин вернулся в гостиную и к своему великому стыду только сейчас вспомнил про Асоку, которая как и прежде лежала на ковре, не открывая глаз. Она выглядела совсем не так, как обычно выглядит человек после нескольких часов страстной любви, скорее даже наоборот, походила на одурманенную жертву изнасилования, к счастью, несостоявшегося. Энакин опустился возле неё на ковёр и слегка потряс за плечо, приводя в чувства, но в ответ тогрута неожиданно застонала не открывая глаз и неосознанно положила руку на живот. Мужчина встревожился, ведь на последнем осмотре им сказали, что ребёнка необходимо обязательно доносить до конца срока, ибо учитывая особенности организма матери, при преждевременных родах могут возникнуть проблемы. — Асока, проснись, скажи мне, что случилось? — спрашивал Энакин, продолжая гладить её по лицу и держать за руку. А ведь в порыве ярости он едва не ударил её, чуть было не поверив в измену. И поверил бы, если бы не неопровержимые улики, предоставленные Эзрой и механическими помощниками. KUKU сообщил о том, что Люк и Лея сдали в ломбард колье и девочка заказала в типографии этот порнографический буклет, который он с отвращением скомкал и порвав на куски, швырнул вслед несостоявшемуся любовнику. После бесстрастно продемонстрировал то, как дети готовили «место преступления мачехи». Позже R2 показал разговор близнецов на кухне и то, как они подсыпали в чашку Асоки неизвестный науке порошок. Тогрута не ответила ему, только чуть громче застонала и завозилась на ковре, словно устраиваясь так, чтобы найти такое положения, в котором испытывала бы меньше неприятного, при этом ещё сильнее побледнев и чуть стиснув зубы. Но совсем страшно сделалось, когда Энакин увидел, что ковёр под ней стал мокрым и даже слегка потемнел. Скайуокер дотронулся рукой до пятна и вздрогнул точно так же, как в их первую совместную ночь. Пальцы окрасились красным цветом. В этот момент в комнату вбежал Эзра и увидев бесчувственную Асоку, мокрое пятно под ней и Энакина с окровавленной рукой, мальчишка совсем перепугался и вмиг очутился на том же ковре. — Что с ней? Почему она не просыпается? — только и смог он тогда сказать и нерешительно дотронулся до руки тогруты, начавшей понемногу холодеть. Асока приоткрыла глаза и прошептала чуть слышно, так, что слова скорее читались по губам: — Плохо...очень больно...я не могу. — Асока, что ты сказала? Не волнуйся, только не переживай, я с тобой рядом. Только не двигайся — произнёс Энакин, наклонившись к самому её лицу — Эзра, быстро звони в скорую! — крикнул он Бриджеру. Понятливый паренёк мигом застучал пальцами по коммуникатору, а Энакин остался рядом с Асокой пытаясь выяснить, что она сейчас чувствует, хотел сначала перенести её на диван, но потом подумал, что наверно не стоит перемещать больную, чтобы не сделать ей хуже и как сказал прибывший в скором времени врач, поступил совершенно верно. — Какой срок беременности? — деловито поинтересовалась немолодая женщина, прилетевшая на вызов и уже начавшая хлопотать над Асокой, которая то приходила с себя, то снова теряла сознание и уж точно не могла толком объяснить, что предшествовало обмороку и начавшемуся кровотечению. — Примерно восемь месяцев — несмело ответил Энакин — По неделям сказать не могу. — Что ж — тоном, не предвещавшим ничего хорошего ответила женщина — Это очень осложняет ситуацию. Похоже, что произошло отторжение плода путём искусственной стимуляции родов, есть такие препараты, которые принимают для этого. Скажите, ваша жена не принимала в последнее время никаких лекарств? Энакин думал недолго и решительно сказал: — Нет, она и прежде весьма осторожно относилась к медикаментом, а забеременев и вовсе лечилась только народными средствами. Но в последний месяц она точно ничего не пила, так как ничем не болела, скажите, а может ли это произойти по естественным причинам? — Возможно. Когда человек много переживает или перебарщивает с физическими нагрузками. Или может быть неудачное падение. Но это не тот случай, процесс идёт так сильно, что тут очевидно химическое вмешательство, пусть сама она ничего не пила, но может быть просто не знала о подобном эффекте некоторых трав? Вы же говорили о лечении народными средствами? — поинтересовалась женщина продолжая снимать показатели — Так, давление очень низкое, это очень плохо, требуется немедленно доставить в стационар, иначе может возникнуть угроза жизни для одного из них. — В чем же дело? Везите! Прямо сейчас! Зовите санитаров, пусть помогут! Я заплачу сколько надо! — тут же засуетился Энакин, которого пугала сама мысль о смерти хоть одного из них. Женщина принялась набирать номер своей бригады, а Энакин продолжал сидеть рядом с женой и просить её немного потерпеть и не оставлять его. А между тем пятно на ковре становилось всё темнее от крови, а лицо Асоки всё более серым, словно отражая всю потерянную ею кровь. Сама она идти не могла и санитарам пришлось перенести её на носилки, а врач велела Энакину собрать необходимые вещи, ведь неизвестно сколько времени Асока проведёт в стационаре. Он спешно кидал в пакет первую попавшуюся сорочку, халат, кружку, ложку, тарелку. Для того, чтобы взять последние ему пришлось зайти на кухню и тут он вспомнил один момент на видео, где близнецы что-то подмешивали Асоке. Это была яркая коробка, стоявшая сейчас на полке посудного шкафа. Энакин взял её и начал лихорадочно читать: — Снотворное с успокаивающим эффектом. Экстракт мяты. Противопоказания: беременность! Дойдя до этого места он снова почувствовал острый приступ желания убить этих дегенератов, что по недоразумению носили звания его детей. Слабая надежда на то, что он ошибся, была безжалостно раздавлена, когда мужчина, открыв упаковку, увидел, что там не хватает одного пакетика из десяти, который сейчас валялся разорванный в мусорке. Составив такой хитроумный план, юные преступники погорели на элементарной ерунде, что сказать, подростки. — Витор! — крикнул Энакин, постучав в комнату Люка и когда дверь приоткрылась, поспешил отдать указания — Я сейчас в больницу с Асокой, а ты, уж будь любезен, до моего возвращения, доставь этих придурков на Бендомир. Сил моих нет больше их видеть. Я просто не знаю сколько должно пройти времени, чтобы я мог смотреть на них, не вспоминая о том, что они сделали с Асокой. И сделай милость, скажи командиру Джораку, ты явно знаешь его, что я не знаю когда снова заберу их и заберу ли вообще. И ещё, передай им, что если с ребёнком или Асокой что-то случится, то я прилечу прямо туда и размажу об стенку их тупые мозги! И снова захлопнув дверь, Скайуокер отправился вслед за бригадой медиков, Эзра, не спросив разрешения, пошёл с ним вместе, так как тоже очень переживал за Асоку, а переживать, надо сказать, было за что. Она уже окончательно пришла в себя и всё то время, пока её везли в больницу, сжимала руку мужа и стонала от боли, прося его и всех только об одном—спасти её ребёнка. — Не волнуйтесь, мы сделаем всё возможное — старалась успокоить её врач, поправляя капельницу в правой руке тогруты, поставленную, чтобы остановить кровь и хоть немного снизить частоту схваток, которые были настолько сильны, что становилось понятно — остановить родовую деятельность уже невозможно, осталось только надеятся, что преждевременные роды не нанесут организму матери серьёзный вред. — Пожалуйста, я прошу, пускай он выживет, он, а я, не знаю, как получится — со слезами на глазах продолжала она просить, хватая за руки то мужа, то врача и поминутно вскакивая, несмотря на настойчивые попытки уложить её. В один из периодов относительного спокойствия больной, врач осторожно прощупала её живот. Плод сместился и это было недобрым знаком. Но не следовало раньше времени тревожить пациентку, которая была уже и так чуть живой от боли и нервов. Ей казалось, что изнутри её разрывают тысячи кошачьих когтей, к которым часто присоединялись и зубы этих хищных животных. День и ночь смешались в сознании тогруты ровно в момент, когда, разговаривая с Бредом, она неожиданно отключилась. Дальше помнилась только боль, причём, не где-нибудь, а именно там, в том месте, которое она так старательно оберегала. Это привело в чувство и ударило в голову первой же самой страшной мыслью — с её ребёнком не всё в порядке, он может умереть. Самый большой страх любой будущей матери, особенно когда она становится ею впервые. Этот липкий, парализующий страх растёкся по венам и вырывался из горла глухим стоном. Всё, что Асока сейчас могла, это просить ей помочь. Нет, даже не ей лично, а ребёнку. Ведь она не просила помочь ей лично, не просила избавить от боли, не просила остановить кровь, хотя с каждой вытекающей каплей ощущала себя всё слабее. Нет, несчастная женщина хотела только одно — сохранить жизнь своему ребёнку. Это было очень непросто, гораздо сложнее, чем думала она сама и чем пытался сказать ей врач. Но вот закончилась пытка воздушной тряской. Хотя бы она. И Асоку, игнорируя приемное отделение, тотчас же отнесли в операционную, спешно переместив туда же родовой стол, очень похожий на тот, на котором рожала Падме на Полис-Масса. Тогруту осторожно переложили на него и принялись заново снимать показатели жизнедеятельности, и оказалось, что роды неизбежны, матка уже раскрылась настолько, что обратно её не сжать. Но ещё сильнее ситуация осложнилась, когда второй медик, пришедший на помощь первому заявил: — Возможны только естественные роды, кесарево делать нельзя, слишком большое раскрытое и слишком плохая кардиограмма. — Но как же тогда поступить? В этом случае ребёнок может не выйти благополучно, родовые пути заполнены кровью, я как могла, очистила их, но они всё равно наполняются — недоуменно ответила первая женщина, которая и привезла Асоку. — Значит, ставьте отсос и следите за тем, как ребёнок будет выходить, я встану возле пациентки, чтобы она не сделала лишних движений — сказала ей вторая, уже переодетая в стерильный костюм и перчатки. А возле головы Асоки стояла медсестра и утирала пот с её лба. Асока не слышала этих разговоров, так как боль отключила все остальные чувства и она с большим трудом понимала, как врач говорит ей: — Дышите ровно, старайтесь напрячь мышцы живота, а потом резко расслабить, так, словно выталкиваете из себя груз. Асока старалась выполнить всё это, хотя с каждым новым движением боль усиливалась, а слезы просто заливали глаза. Ещё было очень страшно. Почему же с ней не пустили Энакина? Рядом с ним ей было бы спокойней, ведь стоило только взяться за его теплую руку и сжать её, как всё сразу казалось спокойнее и проще. Но нет, сказали, нельзя, и теперь они там, вместе с Эзрой, мерили шагами коридор больницы. А она тут, одна, со всей свой болью и переживаниями, во мраке и отчаянии. Она лишь машинально продолжала подчиняться и наконец усилия были вознаграждены и с очередным, особенно сильным толчком между её ног, чуть приподнятых конусом, заскользило что-то липкое и холодное. Стоп. Почему холодное? Ведь внутри неё он был тёплый. Такой же как и она...что же это такое? Врач, стоявший возле конуса естественно заметила все эти изменения и начала помогать ей выталкивать из себя этот, как выразилась её коллега, груз, вынашиваемый восемь месяцев и теперь тщательно отторгаемый организмом. Когда же он вышел почти наполовину, руки врача, затянутые в силиконовые перчатки, принялись осторожно вынимать ребёнка из родовых путей, когда же наконец он оказался на поверхности, подоспела коллега с большой пеленкой в руках и медсестра с большими ножницами, ловко обрезавшая пуповину и после так же быстро намазала пупок младенца коричневой жидкостью и заклеила стерильной салфеткой. Врач приняла малыша из её рук и обтерла пелёнкой от крови, обильно покрывавшей его маленькое оранжевое тело с белыми узорами на лице. Это действительно оказался мальчик. Очень симпатичный на вид малыш-тогрут, который в будущем разобьёт ни одно девчоночье сердце. Только вот почему же врачи не улыбаются, а стоят, настороженно хмурясь? Почему же счастливая мать не спешит взять ребёнка на руки, а лишь смотрит на врачей со странным выражением на усталом, измученном родами и заплаканном лице? Ответ был прост и очевиден, но сколь же ужасен он был от этого...