Бутыль с клубящейся тьмой / The Bottled Darkness

С каждым погружением во тьму Ру вспоминала все больше. То, что раньше было лишь смутными образами в глубинах памяти, теперь обретало четкие очертания. Тогда ей было десять лет. Падение летуна застало их семью за ужином. Лица других она по-прежнему не помнит — смутные фигуры, наверное, мать и отец, и кто-то еще, пониже ростом. Камни рушатся с потолка, ломают стол, придавливают ее к земле. Она лежит на спине, не понимая, что происходит. Рядом кто-то кричит — монотонно, тонко, страшно, непрерывно. Потом крик смолкает. Левую часть тела раздирает боль. Сознание словно мечется, не зная, что лучше — терпеть эту боль, или вовсе отказаться от ощущений. Она тоже хочет закричать, но не может — камни сдавливают грудь так, что воздуха не набрать. Кажется, что песок набивается в рот. Постепенно боль становится все тише — как будто у нее больше нет ни прижатой камнями руки, не смятых упавшей балкой ребер. Как будто ее вообще больше нет. Есть лишь молитва Абье, которую она мысленно повторяет, снова и снова, как научили родители. Абья дарует ей пустоту. Тьма мягко обволакивает ее, успокаивает, утишает боль. Потом боль вспыхивает снова. Она судорожно пытается вдохнуть, раз за разом, ей это никак не удается, но почему-то она всё не умирает. Она пытается закричать — и не может. Пустота и песок. Кто-то успокаивающе гладит ее по лицу. Она открывает глаза — или видит сквозь закрытые веки: ее грудная клетка — распахнутые ворота. Кто-то погружает в нее руки — от прикосновений по всему телу пробегает дрожь — и достает безжизненное, прорванное сердце. Другой человек держит голову Ру сзади, касаясь висков, контролируя энергию, не давая погрузиться в пустоту. В Доме не так-то просто умереть. Внутри становится холодно. Металл. Пусть даже живой металл, он все равно холоднее плоти. Холодная тяжесть внутри разрастается, словно распуская металлические щупальца. Пытаясь ускользнуть от боли и холода, она на какое-то время отключается, потому что следующее, что она помнит — как кто-то бьет ее по щеке, она пытается вскрикнуть, и впервые за долгое время ей наконец удается вдохнуть. Дышать больно, словно мелкие иголки вонзаются в грудь изнутри, каждый вздох требует усилий, но ей кажется, что она ни на что не променяет такое счастье. Воздух. Вместо привычного биения сердца она слышит ровный шум. Последующие операции она теперь тоже помнит слишком хорошо — Мастер торопился. Когда она стала старше, он объяснил ей, что терять времени было нельзя — чем быстрее, тем больше шансов на нормальное приживление. Но тогда ей никто ничего не объяснял — да и вряд ли она, бессловесная и растерянная, смогла бы понять, почему каждый день она просыпается с новой болью в тех частях тела, от существования которых уже успела отказаться. Зачем ей тяжелая и непослушная механическая рука? Зачем ноги, холодные и безжизненные, как две сломанных ветви? Зачем лежать и прислушиваться к себе, ощущая, как медленно и неотвратимо смертная плоть срастается с живым металлом? Время молитв Пустоте кончилось. Настало время молиться Богу Часов. Мастер научил ее. Позднее она узнала, что его слова о времени тоже были лишь частью правды. На самом деле, ему нужно было лишь успеть к экзамену. Каждый мастер, чтобы перейти в следующий круг, должен создать шедевр. Его шедевром была она. Что ж, по крайней мере, он дал ей возможность выжить, и за это стоит быть ему благодарной, не так ли? Освоившись в новом теле, она возвращается с каждым годом все реже. Но возвращаться все же приходится — она растет, а живой металл — нет, и рассогласование со временем начинает причинять боль. Почему-то с каждым визитом память о прошлом стирается, не то чтобы совсем исчезая, но прячась где-то далеко. Теперь тьма пробудила память, и она вспоминает всё, каждое украденное воспоминание, проживая их снова и снова. У нее не хватает дыхания, чтобы кричать.