Haunting me

Просыпаюсь от холода и сонно шарю рукой по кровати, пытаясь нащупать одеяло. Наверняка оно сбилось к ногам, пока я ворочалась во сне. Тянусь за ним, попутно отмечая, что на улице еще не зажгли фонари. Значит, у меня есть еще хотя бы пять минут, чтобы согреться и досмотреть сон. Мои планы прерывает звон, раздавшийся с улицы. Значит, пора вставать и собираться на работу. - Джереми, просыпайся. - Толкаю брата, который спит на соседней кровати в нашей маленькой комнатушке. Он что-то недовольно отвечает, но слова заглушает подушка. На этот раз толкаю его сильнее. Джереми поднимает на меня недовольный взгляд, проводя рукой по волосам и растрепывая их еще сильнее. Нам нужно спешить, потому я тут же растягиваю поперек комнаты серую занавеску и начинаю переодеваться. - Ты был вчера на собрании? – спрашиваю я, снимая ночную рубашку и бросая ее на кровать. Брат не отвечает, а из-за занавеси слышатся лишь шорохи. – Ответь, Джереми. - Да, был, - отвечает он, не скрывая раздражения. Я разъяренно сжимаю руки в кулаки, сожалея о том, что мы уже не дети. Пару лет назад я легко могла побить брата, если он начинал вытворять глупости, но за последние полгода он вымахал, стал выше меня и теперь считал себя взрослым. И я была бы совсем не против, не считай он, что теперь должен примкнуть к повстанцам. - Сколько раз я уже просила тебя этого не делать? – спросила я, доставая из-под кровати свою одежду. Мой нехитрый гардероб состоял из маминого платья, которое выцвело из-за частой стирки, высоких сапог, благодаря которым я могла не бояться, что пораню ноги по дороге на работу, и коричневой кожаной куртки, на которой когда-то был меховой воротник. Ее мне подарила жена мэра, в доме которого я значусь прислугой. До дома я несла куртку завернутой в невзрачную ткань, чтобы никто не позарился на это сокровище. Жаль, что пришлось запачкать и порезать ее в нескольких местах, чтобы никто не захотел украсть. - Несколько сотен раз, - отвечает Джереми, будто и в самом деле ведет подсчет. – Я же делаю это не только для себя, Елена. Мы ведем борьбу за судьбу всех жителей Панема. Будь моя воля, прямо сейчас надавала бы брату тумаков, чтобы он, наконец, образумился, но опыт показал, что это совсем не помогает. Будто он решил пропускать мимо ушей мои слова о том, чем все может обернуться, если их поймают. - Мне плевать на судьбы жителей Панема! – мой голос дрожит от злости. – Меня волнует только твоя судьба. Или ты думал, что я буду спокойно стоять в стороне и смотреть, как ты идешь по стопам наших родителей? Может быть, стоит напомнить, чем это кончилось для них? Позади меня все стихло, будто Джереми вышел из комнаты. Кажется, он даже перестал дышать. Я не чувствую вины за свои слова. Если это поможет отрезвить его, то я готова повторять это снова и снова, пока брат не одумается. - Я знаю, что делаю, Елена, - сказал он и вышел из комнаты. Я не стала останавливать брата. Мы все равно встретимся сегодня вечером и тогда, глядя ему в глаза, я выскажу все, что думаю по этому поводу. Прежде, чем выйти из комнаты, снова оглядываю знакомые стены. Когда-то они были серыми, но мне посчастливилось вынести из нашего прежнего дома краски, которые Джереми подарил наш отец. Так мы обзавелись пейзажем чистого поля, который полностью закрывал одну стену. Джереми, как и я, видел подобное только в книгах, задолго до того, как мы оказались в этом месте. В нашем Дистрикте были лишь холодные серые пейзажи, а тучи и дым от заводов лишь изредка давали пробиться хотя бы лучу солнца. Как обычно, перед тем как выйти, вытаскиваю из-под подушки складной нож и засовываю его в карман куртки. Закрываю комнату на навесной замок и прохожу по пустому коридору. Спускаюсь по лестнице, у которой даже нет перил, и оказываюсь на улице. Меня уже ждут мои знакомые. Пятеро соседей, которые тоже живут в таком же, как и я, сером двухэтажном прямоугольнике из бетонных плит и работают в центре города. Мы не заговариваем друг с другом, знаем лишь имена и не стремимся сблизиться. Нас объединяет лишь долгая дорога вверх. Еще задолго до того, как Капитолий подавил восстание, Дистрикт-8 был поделен на две части. Те, у кого были деньги, власть или связи селились на Холме, а те, кто обслуживал их или работал на заводах, оказывался в Низине. Здесь же оказывалась вся дождевая вода, частенько затапливая округу. Сейчас земля была относительно сухой и идти было не так тяжело. Рядом с нашими блочными домами зажигались фонари, но вот к Холму приходилось идти в кромешной тьме, в которой могло случиться все, что угодно. Потому мы сбивались в группы, чтобы создать хотя бы иллюзию безопасности. Несмотря на то, что у нас почти нечего было брать, всегда мог найтись кто-то, кто позарился бы даже на наш обед. Впереди шел Хромой Эрл, опираясь на палку, на которой раскачивался из стороны в сторону масляный фонарь. Когда-то он работал в нашем доме и теперь, когда мы оба оказались в Низине, я изредка заходила к нему, делясь перепавшей на мою долю едой. Он же в очередной раз говорил, какой красавицей я выросла, и плакал о смерти моих родителей. Наверное, именно из-за этих разговоров я и бывала у него так редко. Наша дорога проходила через то, что когда-то было лесом. Теперь же все деревья вырубили на дрова, но кое-где корни выпирали из-под земли, и приходилось ступать осторожно, чтобы не запнуться. Солнце поднималось за моей спиной, а я вела обратный отсчет шагам, которые осталось пройти. И вот мы на Холме. Наша группа разделяется, и каждый идет по своим делам. Большинство направляется налево, в сторону завода, а я иду по другой дороге, к площади. Прохожу по выложенным каменной плиткой улицам, стараясь не оглядываться по сторонам, но все равно, когда прохожу мимо, знаю, чувствую, что это мой дом. Точнее, когда-то он был моим. Высокий, с белыми стенами и большими комнатами. Мой отец был врачом, и мы могли позволить себе подобное. Тогда я еще не знала, что даже хлеб может быть роскошью. Иногда я почти ненавижу родителей за то, что они сделали, но светлые детские воспоминания все равно побеждают это чувство. Несмотря на то, что мы были весьма обеспечены, наши родители не хотели мириться с положением дел в Панеме. Они стали на сторону повстанцев, помогали им всем, чем могли, пока однажды ночью миротворцы не явились по их душу. До сих пор не могу забыть глаза матери, когда они уводили ее, чтобы расстрелять на заднем дворе, будто какой-то скот. В тот момент отец был уже мертв. Я нашла его в кабинете, с простреленной головой. Кровь залила весь стол и капала на белоснежный ковер, а я лишь смотрела за этим, будто думала, что это какая-то игра, что сейчас отец встанет, засмеется и скажет, что это лишь нелепая шутка. Очнулась я лишь тогда, когда почувствовала, что кто-то схватил меня. Это был миротворец, который вытолкал меня на улицу. Я не сопротивлялась, лишь ждала, что будет дальше. Раньше я удивлялась тому, почему они не убили и меня с Джереми, но позже я поняла – они просто не рассчитывали, что двое детей, которым одиннадцать и десять лет отроду, смогут выжить на улице. Но мы смогли. А в Джереми, к тому же, проснулась жажда мщения. И пусть он прикрывал это желанием изменить мир, мне была ясна истинная причина его поступков. Отвлекаюсь от этих навязчивых мыслей и почти бегу, прежде чем оказаться у дверей дома мэра. Обхожу его и направляюсь к задней двери. На кухне уже во всю кипит работа, потому я осторожно обхожу снующих людей. Оставляю куртку в кладовой, снимаю сапоги и надеваю аккуратные бежевые туфли на небольшом каблуке, которые так же достались мне в подарок. Улыбка тоже является частью моей рабочей одежды, потому я послушно растягиваю губы, прежде чем зайти в комнату к Бонни. Осторожно ступаю по мягкому ковру и раздвигаю шторы. Девушка, лежащая на широкой постели начинает ворочаться, зевает и потягивается. Пытаюсь убедить себя в том, что не хотела бы оказаться на ее месте, но это не помогает. После стольких лет тяжелой работы иногда хочется, чтобы кто-то о тебе позаботился, но мне неоткуда этого ждать. А вот о Бонни заботятся все, включая меня. Она была дочерью мэра, а, значит, жизнь ее была практически беззаботна. Три года назад я каким-то чудом смогла пройти строгий отбор на должность ее личной горничной и, с тех пор, каждый день роскошь этого дома угнетала меня. - С добрым утром, - мой радостный тон кажется достаточно правдоподобным. – Что принести на завтрак? - С каких пор утро перед Жатвой считается добрым? – недовольно спросила Бонни, лишь сильнее закутываясь в одеяло. Странно, что она волнуется из-за этого больше, чем я. Видимо, я так закрутилась в своей ежедневной рутине, что почти позабыла, что с сегодняшнего дня двадцать три несчастных окажутся приговорены к смерти. На их месте я предпочла бы, чтобы приговор тут же привели в исполнение, но вместо этого мы должны раз за разом наблюдать, как они убивают друг друга. Глядя на победителя, последнего выжившего на большом экране на площади, я всегда видела глаза уже не человека, а дикого животного. Уверена, многие из тех, кто вернулся с Игр живыми, рано или поздно сошли с ума. И наверняка были этому рады. - Тебе ведь абсолютно не о чем волноваться, - успокаивающим тоном сказала я. – Хотя пора бы уже начать собираться. Снова началась моя обычная дневная рутина. Я принесла Бонни завтрак, приготовила ей ванну, расчесала влажные волосы и достала заранее приготовленное вчера платье. Конечно же, оно было прекрасно, как и все остальные ее наряды, но за ним меня ждал неожиданный сюрприз. - А это платье для тебя, дорогая, - улыбнувшись, сказала Бонни. Она и раньше отдавала мне свои старые вещи, но никогда ничего столь красивого. Оно было белым, не слишком длинным, из мягкой ткани, которая, наверняка, так и льнула к телу. - Я не могу его принять, - конечно, я не хотела оскорбить Бонни, но этот подарок и вправду был слишком хорош, чтобы доставаться обычной горничной. - Конечно, можешь! Ты же не просто моя прислуга, ты моя подруга, - не желая принимать отказ, сказала она. – Никто не заметит твою красоту, если ты и дальше будешь скрывать ее. Я тяжело вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. Наверное, я и правда была хорошенькой, люди не раз повторяли мне это, но я считала это скорее проклятием, чем благословением. Когда мы с Джереми только оказались на улице, я могла добыть нам еду только воровством. Тогда я даже не считала это чем-то плохим. Мы были голодны, а у кого-то еды было вдоволь, и я думала, что будет честно, если они поделятся с нами. Во время одной из моих вылазок меня за руку поймала хорошо одетая женщина, благоухающая запахом цветов. Лишь позже я узнала, что она была продажной женщиной. Тогда она посмотрела на мое лицо и сказала, что я смогу много заработать, если пойду с ней. К счастью, уже тогда я понимала, что не стоит верить незнакомцам и смогла сбежать. Жатва должна была начаться через пару часов, но готовиться я начала уже сейчас. Умылась, расчесала волосы и уже хотела, как обычно, заплести их в косу, но Бонни не позволила. В зеркале я видела совершенно другую девушку. Девушку, которой я могла бы стать, если бы с моими родителями ничего не случилось. Если бы я встретила такую на улице, то точно не подумала, что она живет в Низине. Прежде чем пойти на площадь, я спустилась вниз, ожидая своего давнего друга. Стефан не заставил себя ждать. Я, как обычно, помогла ему, подхватив корзину с продуктами и поставив ее на стол. Его отец владеет продуктовой лавкой, и раньше они доставляли еду и в наш дом. Но, не окажись я с братом на улице, то наверняка так никогда и не познакомилась бы со Стефаном. - Ты что, ограбила кого-то? – в голосе друга я слышу восхищение, от чего мгновенно начинаю краснеть. - Это подарок от Бонни, - хватаю попавшееся под руку полотенце и несильно бью Стефана по спине. – Она хочет, чтобы я перестала прятать свою красоту. - Нет уж, давай измажем тебя сажей. Не хочу, чтобы тебя взял в жены кто-то, кому я потом буду доставлять продукты, - в голосе Стефана я слышу притворный ужас и, не удержавшись, начинаю смеяться. Сама мысль о том, что я когда-нибудь выйду замуж вызывает у меня нездоровую реакцию. Мне вспоминаются счастливые моменты с моей семьей, то, как отец относился к моей матери, и я знаю, что со мной никогда не случится ничего подобного. Может, и к лучшему. У меня никогда не будет детей, а значит, я никогда не буду наблюдать за тем, как их убивают на Голодных играх, на потеху жителям Капитолия. - Ты волнуешься перед Жатвой? – как бы мы не старались обойти эту тему, она все равно всплывет, потому я решаю заговорить об этом первой. - А кто не волнуется? – Стефан сжимает край стола, на который опирается. – Особенно после того, что произошло в последний раз. Тяжело сглатываю, вспоминая последнего победителя Игр. Он был не из профи, не привыкшим убивать. Наверное, потому, свихнувшись под конец испытаний, он начал пожирать поверженных противников. Подобное зрелище, видимо, оказалось не слишком приятным для жителей Капитолия и во время церемонии награждения его едва не закидали камнями. В этом году им будет нужен кто-то сильный и харизматичный, кому будут подсуживать организаторы и всячески помогать спонсоры. Наверняка кто-то из Первого или Четвертого Дистрикта. Мне определенно жаль тех, кому не повезет оказаться на Играх в этом году. - Уверена, в этот раз все не обернется подобной катастрофой, - откидываю назад волосы, непривычно лезущие в глаза, в попытках скрыть волнение. - Пока не забыл, у меня тоже есть для тебя подарок, - с улыбкой сказал Стефан, роясь в одной из корзин. Когда он выкладывает на стол персик, я не верю своим глазам. - Ты серьезно? – с восторгом спрашиваю я. – Они ведь стоят бешеных денег. Вдруг кто-то заметит? - Мне для тебя ничего не жаль, - смеется он, а затем быстро целует меня в макушку и направляется к двери. – И пусть удача… - … всегда будет на вашей стороне, - заканчиваю я. Решив, что будет расточительством съесть его прямо сейчас, прячу персик в карман куртки. Близится полдень, и люди медленно продвигаются к площади. Там все уже готово к Жатве – у Дома Правосудия установлена сцена, на которой стоят три стула, кафедра и два больших стеклянных шара, из которых сегодня достанут имена двух несчастных. Оглядываюсь по сторонам, замечая камеры, которые сейчас повсюду. Жатву показывают в прямом эфире, чтобы жители Капитолия смогли увидеть ужас на лицах тех, кого выберут, во всей красе. Становлюсь в конец очереди к чиновнику Капитолия. Все должны отметиться, что явились на Жатву, разве что кроме тех, кто при смерти. Записавшись, я подхожу к огороженной площадке для тех, кому шестнадцать, уже ощущая волнение, которое охватывает толпу. Поодаль за всем этим наблюдают те немногие, кто принимают ставки. Им все равно, кто сегодня отправится на верную смерть, их волнует только собственная выгода и от одного их вида становится противно. Обращаю взгляд на сцену, наблюдая за тем, как неловко поднимается со своего стула Энди Стар, женщина-распорядитель, прикрепленная к нашему Дистрикту. Она выглядит весьма странно на фоне всех нас. Ярко-зеленые волосы, уложенные в высокую прическу, наверняка были париком, и она неловко поправляет их и свой желтый, словно лимон, костюм, пока подходит к кафедре. Я уже знаю историю, которую она будет рассказывать, наизусть, но все равно слушаю. Ничего нового, история о том, как Панем возник из пепла на месте того, что когда-то было Северной Америкой. Рассказывает о произошедших катаклизмах и о том, как на месте выжженной земли возник Панем, окруженный тринадцатью дистриктами. Рассказ о тревожных Темных временах, восстании и о том, как был уничтожен Тринадцатый Дистрикт. О договоре, который в итоге дал нам Голодные игры. Все те же простые правила – в наказание за мятеж каждый год из каждого Дистрикта на Игры отправляются один юноша и одна девушка, в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет. И, конечно, главное правило, которое гласит, что победитель только один. Мне становится невыносимо мерзко от того, что это жертвоприношение во славу Капитолия они считают чуть ли не праздником, всего лишь соревнованием, которое на самом деле призвано показать нам, насколько мы ничтожны и бессильны против них. Энди вспоминает победителей из нашего Дистрикта, которых было всего-навсего двое, а в живых к этому моменту остался лишь один. Аларик Зальцман, далеко немолодой мужчина, который салютует толпе, услышав свое имя, и едва не сваливается со стула. Энди оборачивается к нему и что-то говорит, но этот момент уже продемонстрировали в Капитолии, где, наверняка, хорошо посмеялись. - Поздравляю с Голодными играми! И пусть удача всегда будет на вашей стороне! – заканчивает она вступительную часть. Я ощущаю напряжение на кончиках своих пальцев, зная, что уже совсем скоро произойдет неизбежное. – Дамы первыми! Энди подходит к шару, опускает туда руку и я замечаю ее ярко-розовые ногти. Я цепляюсь за эту мысль, ощущая, как отчаянно начинает колотиться мое сердце. Каков шанс, что выберут меня? Там ведь несколько тысяч этих бумажек и лишь на пяти выведено «Елена Гилберт». Наконец, Энди хватает листок и направляется к кафедре. Воцаряется такая тишина, что можно услышать все, даже шелест бумаги, которую она разворачивает, чтобы без запинки произнести имя. Мое имя.