Северная легенда

На развалинах Вратограда еще кое-где вился густой черный дым, когда победоносное чжалаирское воинство двинулось дальше на полунощь. Медленно разворачивались кольца чудовищного змея - все пестрое становище, со своими табунами, юртами, кибитками, изрядно поредевшее в численности за время ожесточенных сражений, но зато отягощенное добычей. Один за другим, в полном боевом порядке, проходили тумены, состоящие из всадников в теплых шубах под плотно пригнанной броней, в лохматых малахаях, верхом на подтощалых, неказистых, но крепких и выносливых на вид конях. Эти кони, мохнатые и злые, по большей части буланой или мышастой масти, составляли главное богатство кочевников, они испокон веков давали степным народам и рабочую силу, и кров, и пропитание. Чего достигли бы чжалаиры без своих коней, своими крепкими ногами отмеривших путь через почти весь мир? Ничего, ибо даже священная воля непобедимого Монх-Оргила не могла бы переносить на крыльях целое войско! И вот теперь эти кони, способные жить без присмотра человека, добывая себе пищу из-под снега, двинулись дальше вглубь снежных пустынь. Красивое это было зрелище - многотысячные табуны полудиких коней, мчащиеся сквозь огромные сугробы. Вокруг них вихрилась настоящая метель, в воздухе сверкали снежные радуги. Да, это было бы красиво... если не знать, куда стремятся эти кони, и чья власть управляет ими! Даже зная, что на каждого чжалаирского всадника приходятся два, а то и три коня, трудно было представить такие огромные табуны, и осознать, как долго проходит мимо даже один тумен со всем своим имуществом. Воины ехали по краям, окружив плотным кольцом все, принадлежащее им. Внутри защитного круга двигались табуны и стада, ехали женщины и дети - многие также верхом, другие, самые слабые, в крытых пестро раскрашенным войлоком кибитках. Этих повозок, поднятых на огромные, в рост человека, колеса, запряженных парой коней, здесь тоже катилось неисчислимое множество. Для кочевника привычно большую часть жизни проводить на колесах; в походной кибитке он рождался, в ней и умирал. Иногда при передвижении тумена можно было разглядеть среди воинов всадников в богатом одеянии, в шубе, крытой цветным шелком, в горностаевой или соболиной шапке, на коне, украшенном драгоценной сбруей. У чжалаирских ханов не принято было стоять на челе войска, как у князей Сварожьих Земель и закатных рыцарей. В походе их место было в середине строя, в окружении надежных телохранителей, чтобы наблюдать за всем кочевьем, находясь при этом в безопасности. Такой строй соблюдался в каждом тумене, продвигавшемся вперед один за другим бесконечно долгое время. Весь влесославский большак был запружен чжалаирским воинством, куда только мог бросить глаз. Ржали кони, скрипели повозки, хлопали плети, раздавались гортанные выкрики чужеземной речи. Каркали вороны, обсевшие черные голые деревья, и только ждавшие, когда все уйдут, чтобы беспрепятственно поживиться на пепелище. Отряд за отрядом, уходили чжалаиры дальше. Они спешили, судя по тому, как горячили скакунов воины, как нахлестывали упряжных коней возницы, чтобы не отставать от стремительной конницы. Никто из них не оглянулся назад, на разоренный ими Вратоград. Из леса, под прикрытием сваленных ветром-буреломом груд валежника, за их походом наблюдали несколько пар внимательных глаз. Они пристально всматривались, замечая каждую подробность в повадках кочевников, в их обычаях и снаряжении. Но ни один, даже самый тихий звук не выдал присутствия наблюдателей. Те лежали на своем холодном ложе из валежника, одетые в шубы, крытые белым сукном, под цвет снега, будто ящерицы, греющиеся на солнце. Даже ветка не хрустнула зря. Когда лежать неподвижно становилось нестерпимо холодно даже в теплой одежде, в меховых рукавицах и валенках, дозорные, не двигаясь с места, напрягали и снова расслабляли мышцы, заставляя кровь скорее бежать в жилах, и не теряли при этом бдительности. Казалось, только глаза их еще живут, а все остальное давно окоченело, промерзло насквозь, стало законной добычей Мораны-Морозной. Но вот неподалеку от них, по левую сторону, послышался негромкий писк синицы. Ничего особенного в этом не было: зимой эти птички часто перелетают стайками по всему лесу. Но, прислушавшись, один из дозорных, высокий юноша, вглядывающийся вперед пристальней всех, приподнял голову и ответил тем же синичьим писком, в точности подражая настоящим птицам. Тут же отозвался такой же звук и с правой стороны. Никто бы со стороны не усомнился, что слышит обычную птичью перекличку в зимнем лесу. И это вправду была перекличка, имевшая, может статься, то же значение, какое испокон веков звучало и в пересвистывании птиц: "Мы здесь. Все тихо. - И мы здесь". Немного погодя вдалеке послышалось одинокое карканье ворона. И этот звук никого сейчас не удивил бы, но юноша, услышав его, удовлетворенно кивнул головой, словно ждал такого сигнала. Но никак не ответил, и не пошевелился в своем укрытии, как и другие его спутники-наблюдатели. И ему, и другим разведчикам уже казалось, что чжалаирское кочевье никогда не пройдет мимо, что ему так и суждено вечно тянуться через всю землю, как сказочный змей в легендах викингов. Что же это, неужели воинству покорителей мира в самом деле нет числа, и им не дождаться, пока его хвост проползет мимо? Похоже было, что они все замерзнут раньше, чем проклятые уйдут прочь... То, что задумал князь Святослав Вирагастич - подобраться к самому становищу чжалаиров и лично изучить их боевые порядки, - было, конечно, смертельно рискованно. В случае гибели или плена юного князя Влесославскую Землю ожидало верное поражение, не говоря уж о том, что само его отсутствие обезглавило город и княжество. Однако Святослав прекрасно знал, что делает, и его приближенные воины не смогли возражать. Юношеская опрометчивость была начисто чужда ему, особенно на войне; даже рисковать жизнью его побуждал зрелый, обдуманный расчет. Зная, что даже самым смелым разведчикам любая встреча с "проклятыми" кажется верной гибелью, он не послал бы своих воинов туда, куда не решится заглянуть сам. Кроме того, Святославу думалось, что он сможет лучше других запомнить все самое важное о боевых порядках и расположении чжалаирских войск. Он выбрал самых рассудительных и надежных воинов младшей дружины, которым должно хватить самообладания ничем не выдать себя. Не сводя глаз с вражеского войска, Святослав сосчитал число туменов, примерное количество воинов в каждом из них, количество стенобитных орудий, которые везли под особой охраной. Сосчитал заодно и чжалаирских ханов и вельмож, ехавших во главе подразделений под бунчуками из ярко окрашенных конских хвостов, и на всякий случай запомнил их знаки отличия. Все самое важное запечатлевалось в его памяти надежнее, чем если б было записано на бересте. Вдалеке снова раздалось воронье карканье, означавшее: "Идут дальше!" Теперь уже войско миновало дальние посты дозорных. А позади еще долго тянулись последние повозки с добычей, которую не могли или не успели разделить на месте. И здесь терпение наблюдателей подверглось самому страшному испытанию. Мимо них потянулись повозки с пленными. Тысячи мужчин и женщин, связанных сыромятными ремнями, бледных, кое-как прикрытых обрывками прежней одежды, они сидели и лежали вповалку, точно соленые рыбины в бочке. Одни, видимо, более ценные для захватчиков, выглядывали из крытых кибиток, других везли в простых телегах, вовсе ничем не защищенных от пронизывающего мороза. У некоторых пленных виднелись следы от плетей. Многие женщины были коротко острижены, и лишь по грудям, плохо скрытым рваной одеждой, можно было их отличить от юношей. За последней телегой шел, привязанный за шею к дышлу, полуголый молодой мужчина, крепкий на вид, с густой соломенной бородой. На обнаженных плечах и спине его, уже заиндевевших, смерзались ледяной коркой алые рубцы от плети. Несчастный был уже обречен, и знал это, только его тело еще по привычке держалось за жизнь, заставляло бежать за телегой, сколько хватит сил - но, в любом случае, это не могло длиться долго. Одна из пленниц, до того безучастно сидевшая на телеге, как и все другие, вдруг будто проснулась. Села, дико озираясь, словно не веря, что это не сон, взглянула на небо. Громкий, отчаянный вопль вырвался у нее: - Боги родины нашей, что же это творится?! Как же вы не разразите громом проклятых нечестивцев? Люди, люди! Есть ли кто-нибудь, кто отомстит за несчастья наши?!. В то же мгновение один из воинов, охранявших телегу, поравнялся с ней и с удивительной точностью ударил женщину арканом по плечам, разрывая и без того жалкие остатки летника, сорочки... Вслед за тем воин стремительно хлестнул арканом по крупу упряжного коня, затем второго; телега помчалась быстрей... В миг, когда женщина закричала, один из разведчиков, Лисохвост, все-таки не выдержал, схватился за лук, натянул тетиву, готовясь стрелять. Князь Святослав едва успел его обезоружить, прижал к земле и, зажав воину рот ладонью, прошипел в самое ухо: - С ума сошел?! Ты их не спасешь, а нас погубишь! Подержал немного и отпустил, заодно свирепо оглядев и остальных дозорных. Все были бледны и кусали губы, а иных трясло от ярости, как в лихорадке. Святославу и самому было горько и стыдно, он впервые осознал себя бессильным, хуже последнего калеки, но, возясь с Лисохвостом, забыл о себе. Дозорные рядом с князем шумно дышали, мучительно одолевая себя, но хоть больше за оружие не хватались. Испугавшись, что другим постам может не хватить выдержки, князь резко свистнул, подражая крику поползня; этот звук означал: "Внимание!" К счастью, у других воинов хватило выдержки - все же князь Святослав не зря отобрал на эту вылазку лучших из лучших. На крик поползня скоро отозвался стук дятла: "Слышу и жду!" А некоторое время спустя откуда-то с вершины дерева донеслось приглушенное уханье большой совы-неясыти. Уже вечерело, да и днем мало ли что могло вспугнуть чуткую птицу! Но в этом уханье все-таки можно было разобрать человеческие интонации, радостное и облегченное: "Ушли!" Выждав еще некоторое время, к своему предводителю стали собираться остальные воины. Все ловкие и крепкие, обученные с детства, как полагалось княжеской дружине, обветренные, еще молодые - до тридцати лет. Но сегодня Святослав узнавал их непривычно суровыми. На лицах даже самых веселых и беззаботных воинов застыли печаль и гнев. Ему, как никогда, хотелось их как-то поблагодарить, что сдержались, не выдали себя, но любые слова застревали в горле. Вернулся сидевший на большой сосне Немирко, одетый поверх шубы еще в накидку под цвет хвои, весь облепленный смолой. - Угу! То есть, хотел сказать - ушли проклятые, только снежная пыль взвилась до неба! - поспешил он сообщить князю. - Точно ушли? - переспросил тот. - Тебе с дерева было виднее: из них никто не сворачивал в сторону? - Нет, никто. Двигались все заодно. Ну, вперед, конечно, поскакали сотни две, налегке, должно быть, разведчики, но тоже никуда не поворачивали. - Этих я видел. Ну что ж, может быть, вправду ушли дальше. Им некогда осматриваться в захваченных и разоренных землях, спешат покорить новые. Да и кого им остерегаться тут, где по их милости не осталось камня на камне? Позади скрипнул снег. Это подходил остальной отряд Святослава, ведя в поводу коней. - Ну, куда теперь, Святослав Вирагастич? - осведомился густым басом сильнейший влесославский витязь, могучий Волот. - Проклятых ты проводил, теперь домой - встречать их. Так, что ли? - Нет, сперва наведаемся в город, - решил князь. Вот этого его воины уж никак не ожидали. - Во Вратоград? Но там же все сгорело! - Но, может быть, кто-нибудь еще уцелел, кому мы можем помочь, - возразил князь. - Я знаю, что Боги привели нас сюда не просто поглядеть. Тем мы не могли помочь, а этим, кто еще жив - можем. Все последовали за ним. Те, кто был со Святославом долго, уже не раз убеждались, что он порой заранее угадывает то, что должно вскоре произойти, но еще никому неведомо. - Раз ты так говоришь, Святослав Вирагастич, значит, так и есть, - согласился княжеский оруженосец Вадим. - Нет нынче на свете древнего волхва Всегнева и княгини Влады Приморской, и один лишь ты все знаешь наперед... Но шутку не поддержали. У всех еще перед глазами стоял обоз с пленными, едущий в это время где-то совсем еще недалеко отсюда. И сам Святослав вспрыгнул на вороного коня молча, в печальном отчуждении, словно в этот день разом постарел на много лет. Выехав вперед, он направился к разоренному Вратограду. Он всегда выбирал коней только двух мастей - белой и вороной. На сей раз не было причин седлать белого... Завидев всадников, с деревьев с недовольным карканьем слетели вороны. Издали видно было уже, что город пуст. Среди немногих уцелевших изб догорали развалины. Городская стена местами была разрушена до основания, вместо ворот зияла дыра. Но нигде не души - ни своей, ни вражеской. - Я так и думал, что они уйдут, - с деланным спокойствием проговорил князь Святослав, подъезжая ближе. - Кочевники никогда не остаются жить в захваченных городах. Это не в их обычае - селиться в четырех стенах. Вот будь на их месте аллеманы - уже отстраивали бы заново стены, принялись бы возводить каменный замок и воздвигли на главной площади статую императора. А чжалаиры - как лесной пожар или буря: кажется, все на свете рушится и гибнет, но стоит бедствию отбушевать - и лес залечит свои раны. Трудно было сказать, кого он пытается ободрить, других или самого себя. Воины молчали, угрюмо приближаясь к разрушенному городу. Только Сбыслав недоверчиво заметил: - Тебя послушать, так проклятые - меньшее из двух зол? - Если хочешь знать - да, - согласился князь. - Если Боги не совсем нас оставили, мы с вами побываем еще в восстановленном Вратограде, увидим, как зашумят знаменитые торги. А у аллеманов город еще пришлось бы отвоевать. Как бы трудно ни было, мы должны надеяться! Весь белый свет проклятым никогда не сожрать... Но, стоило въехать через выломанные ворота, и все разговоры разом смолкли. Вратоград догорал. Лишь кое-где из-под груды развалин вдруг вспыхивал бледный огонек среди клубящихся туч сизого дыма. Но почти все, что могло гореть, было уже поглощено. Даже деревья на улицах чернели обугленными столбами. Лишь кое-где серыми пятнами выделялись уцелевшие дома. Но и в них окна были выбиты, двери сорваны с петель, и весь их вид показывал, что людей здесь больше нет. Но даже не это было страшней всего. Всюду, сколько мог окинуть глаз, на городских улицах лежали трупы. Полуобгоревшие, там, где по ним прошлось пламя, и совершенно целые, вмерзшие в лед из застывшей грязи и крови. Одни мертвецы были раздеты победителями, другие, на которых не нашлось ничего ценного, остались валяться, как их застала смерть, с судорожными, искаженными болью и ненавистью лицами. Кое-где среди груды тел можно было разглядеть и мертвого чжалаирского воина, сцепившегося со своим противником так крепко, что даже смерть не расцепила объятий; но вообще нападавшие, видимо, собрали своих мертвецов и сожгли, оставив только трупы местных. Но здесь были не только мужчины, которым довелось, по крайней мере, доблестно пасть в бою. Но, двигаясь, как в страшном сне, по улицам погибшего города, влесославский князь и его воины видели и иные жертвы. Тех, кого чжалаиры не могли или не хотели забрать в плен, они убивали прямо здесь, на улицах. Стариков и старух, и детей, слишком маленьких, чтобы выдержать дорогу. На крыльце одной недогоревшей избы лежала женщина, раскинув в разные стороны голые руки и ноги, в бесстыдно задранной до самой груди ночной сорочке. Почему-то именно невозможная, ослепительная белизна ее обнаженного тела сильнее всего поразила воображение молодого князя, до такой степени это не вязалось со всем, что творилось вокруг. Он шагнул к ней ближе, и тут заметил, что у женщины было перерезано горло. Голова ее мотнулась назад, когда он дрожащими руками поднял тело. Из-под ног у Святослава ушла земля. Вот, значит, каков поход чжалаиров! Вот что сотворили они и в Азани, Брониславле, в его родном Залесном и еще во многих, многих краях, что собираются сделать и во Влесославле... Каким пустым и ненужным показалось ему собственное недавнее утешительное объяснение! Да, может, там, где стоял Вратоград, и можно построиться заново, но остался ли еще на свете народ, которому нужен город и торги? Горы трупов на улицах, стоны и рыдания пленных... Да может ли хоть какой-нибудь народ пережить такие бедствия?! Не колючими ли сорняками по весне прорастут поля по всей Сварожьей Земле, там, где некому станет возносить молитвы Богам своих пращуров? Из края в край - стоны, вопли и кровь, и не видно им ни конца, ни избавления... Его спутники разделяли те же чувства. Все были бледны, как смерть, руки тряслись даже у самых неустрашимых воинов, зубы отбивали нервную дрожь. У многих в глазах стояли слезы, и никто сегодня не стыдился их. - Леший болотный меня побери! - сдавленным голосом прохрипел Волот. - Знать бы, что здесь творили проклятые... Дозволь, Святослав Вирагастич, нам догнать их! - Нет, - голос молодого князя звякнул металлом. - Я не позволю вам положить головы зря! Я вас понимаю, друзья. Если бы видел все это раньше, сам бы в засаде не выдержал. Но мы должны жить. Именно теперь, как никогда, наши жизни нужны Влесославлю! - он обращался к Волоту, но говорил громко, так что слышали все. Люди слышали подавленно, даже недоверчиво. Кое-кто, кажется, махнул рукой: мол, чего она стоит, такая жизнь? Могучий Волот стоял, сгорбив плечи, свесив руки чуть не до колен, словно из них разом ушла сила. Но и возразить Святославу никто не смог. Все знали, что он говорит не только о них, но и о себе, и сам так же потрясен гибелью Вратограда, как любой из них. Наконец, Сбыслав промолвил, оглядывая тлеющие развалины: - Воля твоя, Святослав Вирагастич; а вот живых здесь, видно, уже не найти. - А я надеюсь, что можно, - упрямо произнес князь и, найдя кого-то взглядом, осведомился: - Что, Ловец, готовы твои собачки? Молодой мужчина с непокрытой русой головой, снаряженный как лесной охотник, усмехнулся, поглаживая двух гончих псов, которых держал на сворке. - А то! Не сомневайся, княже: эти двое у меня и трехдневный след чуют, как свежий... Ну, Гром, Буря, искать! - он спустил нервно взвизгивающих псов. - Ищите, да помните: сегодня вы не зайцев в лесу гоните, но спасаете людские жизни! Здоровенный черно-подпалый Гром принялся рыскать, приноравливаясь к непривычным запахам и ловя направление ветра. Юркая пегая Буря, как бы поняв, чего от нее хотят, сунулась под груду обгорелых бревен, стала рыть землю и принюхиваться. Уже ночь давно спустилась над разрушенным Вратоградом, а пришедшие влесославцы все бродили по пепелищу, светя себе факелами. И новая заря, бледная, как лицо смертельно больного, застала их здесь, усталых и мрачных, перепачканных золой, точно сами - неупокоенные призраки из Исподней Страны. Но поиски не были напрасны. С помощью собак удавалось отыскать живых, кто сумел скрыться от врага, но не смог покинуть гибнущий город. Уцелевшие жители прятались в ямах, подвалах, тайных ходах под домом. По большей части это были те, кто не годился сражаться или бежать. Старики, не сумевшие расстаться со своим имуществом, матери с маленькими детьми, осиротевшие дети. Были и раненые, которым удалось спрятаться. Большинство спасенных, когда их извлекали на белый свет, были так измождены, что не могли стоять на ногах, и многие казались не в себе. Просидев несколько дней в своих убежищах, они едва ли могли поверить в свое избавление. Грязные, продрогшие, измученные до предела, почти умирающие с голоду, спасенные казались еще более жалкими, чем пленники на телегах. Для них на бывшем торгу, ныне очищенном от мертвых тел, развели костер. Сварили мясо найденной убитой лошади, но осторожно дали ослабевшим людям для начала лишь немного мясного отвара. Согретые теплом костра и зимней одеждой, спасенные и не просили большего, засыпая младенческим сном. Но и во сне их преследовал пережитый ужас: то и дело кто-нибудь кричал и стонал, и влесославцы, слыша их, мысленно клялись отомстить. Одного раненого воина обнаружили под грудой тел там, где сильнее всего кипел бой, и мертвецы громоздились вповалку. Когда влесославские воины взялись их переносить на братский костер, один из найденных, такой же окровавленный и бледный, как все мертвецы, вдруг застонал. У него был рассечен лоб, и все лицо залито кровью, но, когда спасители перевязали его и закутали в шубу, раненый открыл дикие, блуждающие глаза. - Потвора! - простонал он. - Где моя Потвора?! Где она? И тут князь Святослав узнал его. Хоть и видел со стороны когда-то лишь короткое мгновение, да и трудно было узнать в полумертвом изможденном человеке простого паренька, знающего одну заботу - как уговорить девушку, чтобы позволила проводить домой. Но Святослав никогда не забывал людей, которых хоть раз видел в лицо. Он оглянулся. Там, где подобрали раненого, не было никакой женщины. - Лучебор, - мягко позвал он спасенного, припомнив вслед за лицом и имя. - Лучебор, крепись... Твоей Потворы здесь нет. Никто из нас не видел ее. Раненый протяжно взвыл, метнулся и ударился бы головой о мерзлую землю, если бы князь не удержал его. Некоторое время спасенный бился и стонал в его руках, и кричал в полузабытьи: - Значит, ее увезли проклятые! Я видел, ее на аркане... Я бросился, и меня ударили саблей, а ее... ее утащили! Он плакал и кричал, пока не изнемог окончательно, и не вытянулся, закрыв глаза. Лекарь, перевязав рану Лучебора, сказал, что у того начинается лихорадка, но, если он ее перенесет, то будет вполне здоров, так как рана сама по себе не опасна. - Только нельзя будет его пускать туда, где можно встретить хоть одного чжалаира, - заметил Святослав, думая о том, каким образом сообщить сокрушительные новости влесославцам. Трудно будет их образумить, как поговорят с его воинами, побывавшими на пепелище Вратограда. Придется вначале со всех своих ратников взять клятву, чтобы даже у себя дома говорили сдержанно. Он старался преодолеть охватившее его отчаяние. Если смогли выжить найденные в руинах Вратограда, хотя их окружал один лишь кромешный мрак и ужас без всякой надежды, то не может быть, чтобы для народа Сварожьих Земель все погибло окончательно! Лишь бы буйные влесославцы сами все не погубили... Уже под вечер, устав от собственных тяжелых мыслей, не в состоянии заснуть, Святослав зажег от костра факел и присоединился к тем, кто, как и он, не мог отдыхать здесь спокойно. Одну улицу за другой, они вместе с собаками осматривали развалины, когда-то бывшие полными жизни. "Если откопаем еще кого-нибудь живым, то и Влесославль устоит против проклятых", - загадал про себя молодой князь. Он сам не понял, какое ощущение заставило его, опередив Грома с Бурей, остановиться возле одной из сожженных изб, где, казалось, ничего не могло быть. Видимо, это было нечто подсознательное, неподвластное человеческому разуму, потому что он даже не узнал этого места: пожар уничтожил все приметы. Но князь замер и стал вглядываться, словно мог видеть сквозь слой пепла и грязи. - Здесь кто-то есть, - коротко бросил он своим недоумевающим воинам. - Да помогите же! И он сам, не дожидаясь, пока они поймут, сдвинул с места одно из полуобгоревших бревен, заваливших пол. - Пусти меня, княже, я справлюсь, - отодвинул его могучим плечом Волот, принимаясь ворочать обугленные, но почти целые бревна, точно соломинки. Вместе с другими воинами он быстро разобрал завал. Под ним обнаружили обугленные человеческие кости, но все предметы в избе так обгорели, что ничего было не узнать. Только странное беспокойство князя Святослава не утихало. Уже без всяких сомнений он отодвинул крышку подвала, почти не пострадавшую от огня, и посветил себе факелом. Его свет выхватил растрепанные темные волосы, лицо, перепачканное сажей; отразился в паре широко распахнутых темных глаз. - Святослав, - донесся хриплый шепот из подвала, и лежавшая там улыбнулась. - Святослав, я знала, что ты придешь за мной! Я звала тебя... - Дарина?! - он не сразу поверил своим глазам и ушам. Вот как свела судьба... - Я не могла умереть прежде, чем напишу о твоих подвигах, - проговорила девушка, когда ее достали из подвала и дали выпить горячего сбитня. Она пила быстро и жадно, как потрескавшаяся от летнего зноя земля впитывает дождевую влагу. Спасение Дарины несказанно обрадовало князя, хотя он за прошедшие два года почти не вспоминал о ней и думал, что и она давно забыла. Но теперь она сделалась ему, пожалуй, дороже, чем Лучебор и другие спасенные, когда он подумал, что Боги через спасение Дарины дают знать, что его молитвы услышаны. Всех, кого удалось спасти из-под развалин, на следующий день отправили на повозке во Влесославль окольными лесными тропами, чтобы не столкнуться с идущим в ту же сторону чжалаирским воинством. Дарина просила Святослава позволить ехать с ним, но молодой князь был непреклонен. Он знал, что чудом уцелевшей девушке гораздо лучше будет поскорее оказаться там, где о ней смогут позаботиться. Да и таскать ее с собой было неразумно, даже если сама она, похоже, считала иначе. И он с чистым сердцем оставил ее и других спасенных на попечении лекарей и охраны. Сам же Святослав со своим отрядом собрался продолжить разведку, еще больше рискуя, чем до сих пор - думал проследить путь чжалаирского войска, крадясь в стороне, как волки, нехожеными лесными тропами. Трудное и опасное дело, так как чжалаиры, как известно, тоже не лаптем щи хлебали, и за окружающей местностью наверняка следили внимательно. Но князь рассчитывал, что свои родные леса его воины знают все-таки лучше чужеземцев. Один Ловец со своими собаками мог не только найти в лесу любой след, но и увести даже лучшего следопыта в сторону, переложив свой собственный. Во всяком случае, князь Святослав хотел до возвращения во Влесославль сначала еще лучше изучить врага, выяснить его слабые места - ведь не может быть, чтобы их вовсе не было. И, снова заставив своих воинов поклясться, что не полезут сражаться с "проклятыми", он во главе своего отряда свернул в лес.