Северная легенда

В таких обстоятельствах началось великое княжение Святослава Вирагастича. Дел предстоял непочатый край, особенно в княжествах, разоренных Ганжууровым нашествием. Теперь Святослав мог оценить, какую работу в свое время проделал его отец, подняв из руин разоренную чжалаирами страну. Хоть и медленно, с опаской, но заселялись снова опустевшие земли. Князь призвал людей из Влесославля, чтобы к зиме отстроили на пепелище достаточно пригодных жилищ. К его с семьей приезду на городской площади уже возвели, хоть и небольшой, но самый настоящий княжеский терем, воздвигнутый благодарными брониславцами. Но и себя они не забыли тоже. Благо, хоть строить было из чего - лес, вот он, начинается под самым городом, а владеть топором обучен чуть ли не каждый мужчина в Сварожьих Землях. Как и следовало ожидать, большинство влесославльских беглецов, узнав, что опасность миновала, поспешили вернуться обратно. Хоть пепелище - да родное пепелище, хоть бывший очаг, да свой. Редко кому в чужих краях удавалось устроиться сразу так, чтобы ни к чему было возвращаться. Переселялись даже люди из других краев: их привлекало имя нового великого князя. Победы над врагом, одержанные Святославом в молодости, еще были памятны в Сварожьих Землях, за них прощали ему другие, менее понятные большинству людей решения. Иные втайне вздыхали про себя: если бы Святослав пришел на помощь Стемиру, не разбили бы их чжалаиры... Но, как бы ни было, ему продолжали верить люди, пережившие столько бедствий. С ним готовы быть в очередной раз все начать сначала... Первые из восстановленных домов в Брониславле были малы и низки, словно припали к земле, опасаясь зоркого вражьего глаза. Их спешили построить поскорей, чтобы до холодов сложить печку и затопить ее. Теперь уж было не до прежних просторов и удобств: удалось бы встретить зиму под крышей! И, к счастью, им это удалось. Еще до первого снега над Брониславлем показался дым из труб. Принесенная кем-то из новых поселенцев трехцветная кошечка переступила порог каждого нового жилища по очереди, как живой оберег - посланница самой Макоши. Кому не хотелось селиться за городской стеной, те шли в ближайшие деревни, отстраивались там. На первых порах все равно не хватало рабочих рук, но можно было надеяться, что по весне поля под Брониславлем снова вспашут и засеют рожью, агайским просом, льном. О том, чтобы сельчане могли приобрести лошадей и коров, все необходимое снаряжение, зерно для себя и на посев, также распорядился великий князь. Правда, таким образом много людей вновь становились данниками жадных богачей, охотно ссужавших куны "на обзаведение", чтобы потом стребовать с лихвой. Но тут уже ничего нельзя было сделать по-другому. Приходилось решать сегодняшние проблемы, даже зная о возможных последствиях. Брониславль был, увы, далеко не единственным пострадавшим городом. Не желая, чтобы остальные так и оставались в руинах, Святослав и туда направлял людей и средства, ездил сам проверить, как они строятся заново, назначал управлять надежных людей или выдвигал новых, что показали себя за время бедствий с лучшей стороны. В Залесный, семейное гнездо, где родился он и его братья, Святослав ехал с особым волнением. Он сам приложил немало усилий после великого нашествия, чтобы отстроить город не хуже, чем был во времена его детства. Ему хотелось, приезжая туда, представлять, будто возвращается в прошлое... А теперь все это второй раз пошло прахом. Если бы не знакомые очертания озера, холмов, не лес вокруг, он не узнал бы, где оказался. Камня на камне не осталось благодаря жестокости чжалаиров да неразумной горячности Стемира и Вирагаста. Братья! Давно ли, кажется, вместе с ними играли вот здесь, летом плескались в озере, ловили рыбу и раков, катались верхом на своих первых конях, еще беззаботными мальчишками... И теперь им, Святослав знал, ничуть не меньше дорога эта земля и память о былом. Но именно потому они навлекли на свой родной край, сердце Сварожьих Земель, беду, которой легко было избежать... Ночью на пепелище Залесного, заночевав в шатре, Святослав не мог заснуть. Чьи-то голоса, стоны, шорохи слышались до самого утра. То ли жаловался обездоленный Домовой, то ли души безвременно погибших кружились по ночам, сетуя на свою судьбу. От Залесного осталась лишь священная роща, которую он сам некогда помогал сажать. С чужими Богами чжалаиры на сей раз предпочли не связываться: мало ли что... Так что святилище уцелело, как и его служители. Они радушно приняли великого князя у тебя в гостях и, похоже, верили, что ему предначертано Богами спасти Сварожьи Земли. Сам он не очень верил. Но подросшие за эти годы, хоть и уже замершие на зиму, стволы молодых дубков, березок, ясеней, лип в возрождающейся священной роще обнадеживали. Великий князь не мог доверить Залесный чужому человеку. Не просто отстроить город заново, но и возродить прежний его дух, вопреки всем бедам, мог лишь кто-то самый близкий, на кого Святослав мог положиться как на самого себя, кто мыслил и мечтал бы так же, как он. Не сомневаясь в выборе, Святослав поехал к Мезамиру. Тот лежал в постели и сухо, надрывно кашлял. Случившиеся тяжкие беды не прибавили ему здоровья, хотя его Соболевское княжество и осталось невредимым. Синеока ухаживала за ним, поправляла подушки, поила отваром из целебных трав. При виде Святослава молодая женщина смутилась, запахнула летник, скрывая округлившийся живот. Великий князь улыбнулся ей, чтобы не беспокоилась. Что ж, жизнь продолжалась... - Ехал к тебе, чтобы пригласить к Залесный, но теперь не хочу тебя беспокоить, - вздохнул Святослав: уж очень больным выглядел Мезамир. - Там и здоровому-то дел по горло... - Нет, я поеду. В такое время позор отлеживаться в постели, - Мезамир вновь зашелся удушающим кашлем, с трудом прохрипел, махнув рукой жене: - Милая, распорядись согреть нам медового напитка. Синеока вышла, с тревогой взглянув на него. Мезамир проводил ее взглядом, полным признательной нежности. - Берегиня моя... Благодаря ей я еще жив. Святослав хотел возразить, но младший брат сделал знак молчать. - Не спорь... Понятно, и я рад бы прожить подольше. Увидеть, как будет расти наш с ней сын или дочь... Но обещай мне, Святослав, когда меня не станет, позаботиться о ней и о ребенке. Пусть живут без почестей, но достойно. - О чем речь, брат! Неужели ты думаешь, я бы забыл о ком-то из нашей семьи? Но мне не нравятся твои речи... Мезамир улыбнулся уголками губ. - Не волнуйся. Я это так, на всякий случай. А как начнем восстанавливать Залесный, у меня разом прибавится сил. И он уехал вместе с Синеокой, которая к весне должна была родить. Теперь великий князь мог быть спокоен за свой родной город, хотя ему больно было видеть, что Мезамиру становится все хуже. И на сей раз у Сварожских Земель хватило сил выстоять после очередного удара. Но заметно было, что последствия Ганжуурова нашествия еще долго будут сказываться. Прежние князья и полководцы, по крайней мере, проигрывали в честном бою, и ни у кого из выживших не поворачивался язык упрекнуть их, что так случилось. Теперь же обрушилась не только гибель и разорение, но и позор. Даже известие, что Данслав Яргородский отбился от посланной на него ордынской рати темника Тагая, и сам заставил чжалаиров отступить, ничего не меняло в целом. На следующий год пришлось князю Данславу Ладомиричу, как и всем, платить дань, смирив свою гордость. Понял, что иначе придет такое войско, против которого не поможет ни его полководческий талант, ни помощь союзников с заката. Последние, впрочем, особенно и не рвались помогать после разгрома Стемира. Бывший великий князь со своей супругой, по слухам, обретался где-то среди викингов. Зато второй из мятежных братьев, князь Вирагаст Вирагастич, как оказалось, не убегал так уж далеко. Объявился в Волчанове, лежавшем на полпути к Влесославлю, изгнал сидевшего там воеводу и объявил себя князем. Хоть и поступил он дерзко и своевольно, но Святославу не хотелось ссориться с братом. Хорошо, что жив, и что у него еще остались желание и силы действовать. Подумав, великий князь приписал Волчанов в наследственное владение за родом Вирагаста. Прежний обычай наследования, княжеская лествица, все равно теперь рушилась с треском. Стыдно сказать - теперь все чаще князем становился не старший в роду или наиболее достойный, а тот, кого поддержит ордынский хан. Любые внутренние разногласия привлекли бы внимание чжалаиров, послужив поводом к новому нашествию. Оставив во Влесославле собственного первенца, Святослав тем самым готовил старшего сына себе в наследники, а значит, не мог возражать, чтобы и другие князья передавали власть по наследству. Увидев явившегося к нему великого князя, Вирагаст-младший поначалу было дрогнул, решив, что тот пришел наказать его за мятеж и за самовольный захват Волчанова. Но Святослав ни словом не обмолвился об этом, и вел себя так, словно встретился с братом после долгой разлуки. А самое главное - возвратил Вирагасту его сыновей, который тот уже не чаял когда-нибудь найти, уведенных в рабство. С тех пор, как их забрали у чжалаиров, мальчики заметно поздоровели и окрепли, и больше не напоминали затравленных мышат. Старший, Мстислав, не вспоминал о плене вовсе, словно вытеснил его из памяти как страшный сон. Ярополк постепенно начал вновь разговаривать, хотя до сих пор иногда заикался. Детям много ли надо, чтобы придти в себя? Если дурное обращение сменится хорошим, и рядом не будет больше тех, кто мучил, запугивал, унижал - для них прошлое развеется без следа. Они еще слишком малы, чтобы связывать свои несчастья с окружающими событиями. Впрочем, как записала в своей летописи Дарина, у многих взрослых людей память короче детской, и знаний о мире не больше. А появилась у нее такая запись после спора с влесославльским мастером Богшей: тот утверждал, как верили и многие другие влесославцы, якобы их Город был на свете всегда, возведенный самими Богами для первых людей на свете. А уж потом, мол, по образцу Влесославля научились люди строить свои города, и в Сварожьих Землях, и за их пределами. И так верили люди в городе, известном не только богатством, но и ученостью своих жителей, где даже большинство смердов умели читать и писать! Казалось бы, влесославцы могли убедиться, что их город возведен не из небесных, а из самых обычных камней и дерева, а вот попробуй-ка переубедить кого из них в их истовой вере, что все города возведены людьми, и только их - лично Богами! Хотя в тех же летописях излагалась история Влесославля с самых давних времен, задолго до первых князей, и то была вполне земная история... Но как бы там ни было, а князю Вирагасту Вирагастичу вновь возвратили его сыновей. Не веря своим глазам, он глядел на них оленьими глазами, а, убедившись, что это именно они, не хотел отпускать от себя, точно боялся, что их снова украдут. Даже на пиру посадил Мстислава и Ярополка себе на колени, угощал их из своих рук разными лакомствами. И когда дети уснули, невзирая на шум вокруг, отец не позволил их унести. Когда же Вирагаст взглянул на старшего брата, в его глазах стояли слезы. - Как мне тебя отблагодарить, Святослав? Будь у меня тысяча жизней - и тогда не смог бы... - Пустое! Братья и должны друг другу помогать. Нас не так уж много осталось, чтобы разбрасываться родством, - отвечал великий князь. В самом деле, кроме них и Мезамира, не считая отсутствующего Стемира, оставался только еще самый младший брат, Владислав. Тот правил в захолустном лесном Овраже и, кажется, вовсе не рвался участвовать в каких-либо важных событиях. Кроме него была еше сестра Зоринка, за эти годы превратившаяся уже во взрослую красивую девушку. Среди круговерти забот старшему брату некогда было даже выполнить последнюю волю отца - найти для сестры хорошего мужа. Вот и все, что осталось от рода Вирагастичей, да и их разделили различные взгляды на жизнь. Теперь великому князю было особенно важно сплотить вместе хоть то, что осталось. Князь Вирагаст Вирагастич так и остался править Волчановом - далеко не худшим уделом, лежащем, к тому же, на перекрестке крупных торговых путей. Растил своих сыновей, а спустя два года после гибели Ивицы женился вновь на дочери простого горожанина. Хоть и на горьком опыте пришлось ему научиться, но пережитое на него повлияло. Так, среди множества забот, прошло еще три года. Подрастали дети, росли, хоть и медленнее, постройки возрожденных из пепла городов. Трижды одевались деревья листвой, вырастал хлеб на полях, и снова в свой черед выпадал снег. Жизнь постепенно входила в свою колею. Время залечивало раны, хоть и не полностью. Многих было уже не вернуть, а у иных пережитые испытания запечатлелись в сердце и на лице, отражаясь в виде преждевременной седины и морщин. По истечении трех лет словно громом ударила новая весть: умер Ерден-хан! Всколыхнула эта весть Сварожьи Земли. И недоверие, и внезапная радость охватили их жителей. Могущественный завоеватель, на протяжении без малого двадцати лет терзавший весь обширный, с трудом покорившийся край, переломивший весь ход их жизни, - был мертв! И в сердцах многих людей затеплилась надежда, неистребимая, словно ростки озимых под снегом. Для большинства из них Ерден-хан и подчиненная ему Орда сливались воедино. Люди говорили: "Когда проклятый Ерден напал..." или "Ерден-хан разорил наш город". И в их восприятии рождался образ свирепого, страшного великана, своей чудовищной силой сокрушающего целые войска и городские стены. Так складываются легенды, и Дарина, несомненно, была права, упрекая род людской в короткой памяти и легковерии, но тут уж ничего не изменить. И нынче многие люди надеялись, что, раз Ерден-хан умер, то с ним должна была уйти и сила Орды, и можно теперь одолеть ее. Как-то под вечер во вновь отстроенных покоях своего дворца великий князь беседовал об этом с Волотом, приехавшим из Влесославля нарочно обсудить с ним последние новости. Могучий Волот совсем не изменился за прошедшие годы, и по-прежнему готов был идти в любую битву. - Когда же еще время, если не сейчас, а, княже, Святослав Вирагастич? - проговорил витязь с надеждой, стараясь придать своему грубому басу вкрадчивые нотки. - Без главного-то проклятого хана Орда должна ослабеть, или как? Если Сварожьи Земли поднимутся разом, и ты нас поведешь в решающий бой, неужели не одолеем? - Не одолеем, - вздохнул Святослав, стараясь не замечать просительно протянутых ладонями вверх огромных рук силача. - Орда - это не только Ерден-хан. Его найдется кому заменить. Главная их сила - воинский порядок, такой, чтобы целое войско действовало, как один человек. И чжалаирские тумены не поднялись к Тенгри вместе с Ерден-ханом, могу тебя заверить! Они точно так же станут повиноваться и новому хану. Дивлюсь тебе, Волот: ты же был со мной в Сарае и в степях чжалаирских, видел сам, какая у них сила! Стемир вот попробовал сбросить ее - до сих пор расхлебываем. - То Стемир, а то ты! К тому же, с ним не было влесославцев. У нас многие готовы хоть сегодня собираться на рать. Влесославцы - народ удалой, и удачливы в бою. Если ты нас поведешь, это не то что брониславские лапотники, какие были у князя Стемира. Святослав мысленно поморщился. Чисто влесославльская убежденность в своем исключительном превосходстве и своей воинской удаче была сейчас совсем некстати. Он понимал, что Волот приехал послом от целой партии во Влесославле. Как же справится его Владислав с тамошним беспокойным людом, если они что затеют всерьез? - Не справимся и мы, Волот. Думал и я об этом, много раз думал. Одну-то рать вроде Ганжууровой, может, и разбили бы, ну, другую. А потом пришла бы такая сила, что нам нечего было бы ей противопоставить. Третьего удара так скоро Сварожьим Землям точно не выдержать. Один только Влесославль, может быть, и уцелеет, если спасет дар Светозара Ростиславича. Но и Влесославль не выдержит долго один. Кто станет его снабжать хлебом, если все земли по Низу будут лежать в руинах? Да и "добрые соседи" с заката тогда съедят вас, как лиса - колючего ежа. Такого конца вы там хотите для Сварожьих Земель? Спроси об этом своих друзей, Волот, как вернешься. Могучий витязь глядел недоумевающе. Он ехал к великому князю, убежденный, как и многие влесославцы, что смерть Ерден-хана - самое лучшее время, чтобы покончить с господством Орды. Но князь Святослав с такой же легкостью разгромил все его доводы, как и любого противника на поле боя, и нельзя было не поверить ему. До Волота едва доходили смутные слухи: мол, князь Святослав Вирагастич давно уже не тот, что прежде, чжалаиры его не то подкупили, не то околдовали, и он боится сопротивляться им. Скажи кто такое при нем вслух - Волот, не задумываясь, своротил бы наглецу скулу на сторону. Он хорошо помнил, как под предводительством Святослава разбили викингов, затем - аллеманов. В память о давней боевой дружбе продолжал доверять князю и теперь. Но заговорил об этом с ним настолько откровенно впервые только сейчас. - Что говорить, княже: мудр ты, а мы глупы, - развел руками Волот. - Раньше слышал, что проклятые у нас творят, и только злость брала еще больше. А вот ты объяснил - и я как будто воочию увидел все: и их силу, и нашу. - Значит, и ты поймешь, что нельзя иначе, - великий князь протянул руку собеседнику. - Кроме того, я ведь клятву давал Жаргалу, а он теперь наследует своему отцу. - Ну, какая это клятва - врагу? - возмутился Волот. - А если бы тебе нож к горлу приставили, такая клятва тоже считалась бы? - Я сделался побратимом Жаргала, перед лицом наших и чжалаирских Богов, и они слышали мою клятву, - строго возразил великий князь. - И все же, если бы мы могли победить, я бы, может быть, и согласился после смерти мерзнуть в Исподней Стране, как клятвопреступник. Но мы не можем, стало быть, говорить не о чем. Оба помолчали некоторое время, не зная так сразу, что можно сказать. Потихоньку допили сбитень из чаш. Было уже холодно, и в печи жарко горел огонь, так что сама печь негромко гудела от напряжения. Облицованная белой глиной, она была расписана алыми жар-птицами с пышными хвостами, взлетающими среди языков пламени. Жар-птица, она же феникс, умирая, сгорает в огне, и возрождается вновь обновленной и полной сил. Если долго глядеть в огонь, в нем начинало мерещиться порхание жар-птиц. Они непрестанно перелетали с места на место - алые, рыжие, золотые, - и мелькающие язычки пламени были на самом деле их перьями. - А ведь кажется, княже, не так уж и давно мы с тобой одолели викингов на Ренне. А потом, двух лет не прошло, - и аллеманов, - проговорил Волот. Святослав медленно поднял голову, оторвав взгляд от мелькания огненных птиц в печи. - А мне то время вспоминается, как будто было тысячу лет назад, - признался он. Таким образом, получилось, что смерть Ерден-хана ничего особенно не изменила для Сварожьих Земель. Владыкой Орды стал Жаргал. Князь Святослав послал ему подарки, искусно составив послание, в котором звучали и соболезнования по случаю смерти "отца нашего, великого Ерден-хана", и поздравления новому владыке. Сам он, однако, в Орду не поехал, поскольку его не приглашали. А кроме того, у великого князя было предчувствие, что его названый брат не усидит на белой кошме долго. Едва ли ему хватит силы и хитрости, чтобы одолеть всех других родичей, рвущихся к власти. Врагов и у самого Ерден-хана было немало, а Жаргал казался Святославу слишком слабым, чтобы справиться с ними сразу же после избрания ханом. Хотя здесь он хотел бы ошибиться. Что и говорить, для Сварожьих Земель Жаргал был бы лучшим из возможных ханов. Но когда это чжалаиры устраивали так, чтобы лучше было для покоренных народов? Предчувствия Святослава вскоре оправдались. Спустя всего несколько месяцев проезжавший через Орду фарсийский купец доложил, что Жаргал-хан неожиданно скончался. Якобы от болезни, хотя никто не сомневался, что истинной причиной смерти был яд. Иначе как объяснить, что сразу после смерти Жаргала были убиты его жены и дети, младшие братья, и даже мать, Сэргелен-хатун? На белую кошму сел Мунлик, младший брат Ерден-хана. Это было уже хуже. Князь Святослав помнил Мунлика, его гладкое бледное лицо, скрытный бегающий взгляд. Тот все больше помалкивал при жизни Ерден-хана, почти не вмешивался в державные дела. Но в тихом омуте болотники водятся. Судьба благоприятствовала замыслам Мунлика, и с ним придется наводить мосты заново. Заручиться его дружбой Святослав не надеялся, раз уж этого не удалось ему прежде. Оставалось надеяться, что Мунлику хватит разума сохранить со Сварожьими Землями прежние отношения, и он не потребует новых, еще худших условий. Пока что Святослав послал новому хану богатые подарки и через своего гонца поздравил с избранием, но опять не поехал лично. Когда стало известно о новой смене власти в Орде, Остей удивленно напомнил великому князю: - А ведь это ты, княже, напророчил тогда Жаргал-хану! Помнишь: "Пусть Боги тебя отблагодарят, как ты меня". Ну вот, Боги его и отблагодарили за то, как передал тебе власть - у самого отобрали ее вместе с жизнью. Немирко, услышав его, тоже довольно ухмыльнулся. - А то! Князь Святослав Вирагастич все знает наперед, похлеще старинной княгини Влады... - Не болтай попусту! - одернул великий князь своего оруженосца, проведшего подле него без малого всю жизнь. - Не много нам пользы от моего предвидения. А Жаргала мне жаль. Как-то там еще аукнется приход Мунлика... И еще одна, совсем черная весть, пришла в тот же год, в один из темных ненастных дней грудня. Синеока прислала письмо из Залесного, сообщая великому князю о смерти его брата Мезамира. Прочитав эту весть, написанную неровным почерком с крупными, разбегающимися строчками, Святослав не мог поверить своим глазам. Он знал о тяжелой болезни своего брата, оказавшейся неизлечимой, и все же не укладывалось в голове, что его больше нет. Почему-то в отношении близких людей никакой дар предвидения не действовал... Все еще держа в руках берестяную грамоту, Святослав вдруг заметил, как строчки стали расплываться перед глазами, точно круги по воде. Проведя по глазам ладонью, почувствовал, как она сделалась влажной от слез. Даже видя в последнее время, как угасает его брат, он надеялся вопреки очевидному, что тот одолеет недуг и проживет долгую жизнь. За эти годы Мезамир сделался ему самым близким из всех братьев. В юности был для него лишь одним из младших братишек, которых он, как старший, должен был защищать от любых неприятностей. И, вроде бы, с ним было куда меньше общего, чем со Стемиром и Вирагастом, да и по возрасту те были ему ближе. Из-за слабости здоровья Мезамир не мог стать старшему брату боевым соратником. Но в годы после смерти отца именно он всегда понимал и поддерживал его в куда более важном. Он один, не будучи воином, не стремился решать проблемы силой, всегда точно соизмерял возможности и продумывал любые решения. Ему Святослав мог рассказать о чем угодно - брат всегда понимал его вполне и знал, какой ценой дается мир с Ордой. Одни люди осуждали его тайно или явно за соглашения с чжалаирами. Другие, привыкшие доверять больше, соглашались, веря, что он знает, как надо. Они слушали, когда великий князь их уверял, что нынешние меры нужны ради следующих поколений. И его дружина, и бояре, даже лучшие из них, и приезжавшие к нему за советом князья из других владений. Но кто даст хороший совет ему самому, великому князю? Один лишь Мезамир мог. А теперь и его нет, ушел в Ирий, как многие другие... Святослав приехал в Залесный как раз кстати, чтобы проводить брата на погребальный костер. Увидев его тело, только вздохнул: таким высохшим, изможденным казался Мезамир. И ведь никогда не жаловался, и почти не вспоминал о себе, хоть он и приказывал лечиться всерьез. Все свои силы приложил, чтобы восстановить разоренное семейное гнездо... Возле костра стояла Синеока. В траурной белой одежде, волосы наглухо скрыла белым платком, и ни единого украшения, ни узора на платье. Она подняла на руки маленькую белокурую девочку. Та испуганно таращила большие голубые глаза на целое море людей, собравшихся вокруг. Переводила взгляд на человека, неподвижно лежащего на ложе из дров, и еще не могла как следует осознать, что это - ее отец. Желая, если не успокоить вдову, то хоть заверить, что она с дочерью не будут брошены на произвол судьбы, Святослав тихо произнес: - Я обещал Мезамиру, что вы и после него будете жить благополучно. Оставайся здесь и живи, сколько хочешь, как положено княгине. - Этого мне не нужно, - глухим голосом ответила Синеока. - Я простая женщина, и не гожусь править или распоряжаться. Да еще, чего доброго, женихи станут навязываться. Оставь нам летнюю усадьбу, которую Мезамир велел отстроить для нас заново. Ее нам хватит за глаза. На том и порешили. На всякий случай Святослав вписал в свое завещание, чтобы и наследники его оставили за семьей Мезамира усадьбу с прилегающими землями. После тризны по князю Мезамиру Святослав уехал прочь, не глядя по сторонам и ничего не замечая; перед глазами было лишь лицо брата, каким он видел его в последний раз. Вдруг его Ворон всхрапнул и начал боком обходить большую лужу посреди дороги, оставшуюся после осенних дождей. В это мгновение солнце выглянуло из-за тучи. Оно все осветило заново, и в луже отразились двускатные крыши домов, резные наличники, затейливо скругленные венцы бревен, деревянные фигурки петухов и коней над крышей. Великий князь поднял голову. И впрямь, еще недавно лежавший в руинах город возрождался вновь, как феникс из пепла. Над заново отстроенными избами вился дым. За заборами подрастали вновь насаженные сады. Святославу вдруг заново вспомнилось, сколько народа собралось на похороны Мезамира. Весь город пришел проводить князя, столько сделавшего для них после нашествия. Он-то ушел в Ирий, зато город их детства ожил вновь, и для будущих мальчишек и девчонок станет родным домом, точно так же, как был для них с братьями. "Что ж, Мезамир не зря прожил свою жизнь, хоть и недолгую. Да пошлет Хозяйка Судеб каждому сделать не меньше..."