Северная легенда

Приходилось за миновавшие годы и воевать несколько раз, хотя эти войны были не чета предыдущим. Просто мелкие пограничные стычки с жителями Закатных краев. Беспокойные аллеманы и литты не медлили, спеша воспользоваться нынешней слабостью Сварожьих Земель. Великому князю приходилось отваживать непрошеных гостей. Хотя с ними он также старался не только воевать, но и договариваться. Так, Святослав решил выдать свою дочь Росаву замуж за сына одного из литтских князей, через несколько лет, когда юноша и девушка войдут в подходящий возраст. Зато сговор женить Владислава на норландской королевне был порушен из-за мятежа Стемира. С аллеманскими рыцарями, как водится, приходилось труднее. Они опять стали готовиться к большой войне, ставили у границы новые крепости и собирали войска в опасной близости, на земле племени карьяла, отделенной от власославльского края широким морским заливом. Однако Святослав вовремя узнал об их замыслах. Его приграничная стража, созданная еще в юности, действовала до сих пор. Теперь уже рядом со многими лесными разведчиками вставали рядом подрастающие сыновья, и нажитый опыт не пропадал зря. И теперь они тоже не проспали аллеманских приготовлений. Та зима выдалась очень суровой и холодной. Морской залив полностью замерз, и войско великого князя перешло его по льду на лыжах, напав на противника неожиданно. Правда, об этой войне князя Святослава, победной, как и все его походы, меньше всего говорилось. Даже Дарина не смогла составить в своей летописи подробного описания, потому что великий князь не взял ее с собой, а вернувшиеся воины рассказывали о своих приключениях крайне скупо. Оставалось лишь представлять их путь под черным полунощным небом, через голубые от лунного света снега, по морскому льду, под которым билась и клокотала масса чудовищно холодной соленой воды. Сам этот путь поражал воображение сильнее, чем последующее сражение. Идти сквозь мороз и темноту - все равно что при жизни оказаться в Кромешной Стране или в Йотунхейме викингов... Это было зимой. А в следующую за ней весну, когда зелень уже покрыла поля, и склоны холмов золотились от одуванчиков, великий князь вместе с дружинниками сам осматривал молодых коней-трехлеток, выросших для обучения под седло. Боевой конь - первый друг и первая забота воина, в сражении от него часто зависит жизнь хозяина. Не забывая об этом, Святослав всегда сам обучал себе коней, не полагаясь на чужие руки, хоть и самые заботливые. И, возвращаясь из любой поездки, сперва проверял, хорошо ли устроен конь в стойле, здоров ли, накормлен-напоен после долгой дороги; а уж потом шел к семье. Светлана поначалу обижалась на него из-за этой привычки, но потом поняла, что иначе нельзя. Сейчас князь с дружинниками ловили по очереди каждого коня в узком загоне, где тем особенно было некуда удрать. Осматривали стати каждого, мерили аршином ноги, грудь, длину крупа. Молодые жеребцы, не привыкшие к такому вниманию людей, дичились, прижимали уши, пробовали брыкаться, но после того, как на них наденут недоуздок, большинство покорялись. Теперь их можно было оседлать. Великий князь только что закончил объезжать стройного высоконогого жеребца, белого как снег, полукровку от стремительной хунгарской породы и могучей аллеманской, выведенной для рыцарей в полном облачении. Конь уже покорился властным рукам нового господина, но еще испуганно дрожал и косился лиловым глазом. Чтобы успокоить его, Святослав достал из сумы горсть сладких сушеных ягод, привозимых с Полудня за немалые куны. Ничего, чтобы обучить четвероного друга и соратника, не жалко заморского лакомства! От того, что считает тебя врагом, многого не добьешься, будь то хоть конь, хоть человек. Неожиданно одобрительные возгласы и оживленный говор дружинников смолкли, одни только кони продолжали ржать. Взгляды, один за другим, оборачивались в сторону ворот. Оставив коня, великий князь тоже в свой черед поглядел в ту же сторону. И замер. Во двор брониславльского кремля въезжал князь Стемир Вирагастич со своей княгиней и ушедшими с ним за море воинами. Несколько мгновений никто не произносил ни слова, только встревоженные кони продолжали ржать в своем загоне. Воочию представилась заново Ганжуурова рать, едва не погубившая Сварожьи Земли... Наконец, Святослав подошел поближе к брату. - Ну, заходи уж, коли вернулся. Чего же топтаться в воротах? Стемир соскочил с коня, пошатнулся, бледный, как смерть, сделал несколько шагов навстречу. - Наконец-то дома! Просто не верится!.. Ты меня простишь, Святослав?.. Великий князь поддержал под руку ослабевшего от волнения брата, так как иначе тот, пожалуй, не устоял бы на ногах. Присмотревшись, он заметил, как сильно изменился Стемир. Плечи сгорбились, точно на них каждую минуту давила невидимая тяжесть, спина согнулась, лицо прочертили первые морщины. У Святослава и самого волосы и борода уже наполовину посеребрились, хотя ему не исполнилось еще сорока лет, но Стемир поседел еще сильнее. Особенно же изменились глаза его. Прежде в них горела жизнь, светилась лихая молодецкая удаль. Теперь их выражение сделалось робким, затравленным, точно он ожидал в будущем только новых ударов судьбы. Святославу стало жаль брата. Он уже заметил, что Стемир с Верхуславой и спутники их были совсем неплохо одеты и снаряжены; и все же видно было, что им приходилось в изгнании нелегко. В отличие от мужа, княгиня Верхуслава Данславна держалась гораздо бодрее, хотя и она сильно изменилась. Исчезла с ее лица и осанки прежняя горделивая властность, все ее движения сделались более мягкими, во всем облике появилось больше женственности. Сойдя наземь, она подошла к остановившемуся за ними возку и взяла младенца из рук кормилицы. Затем с ребенком на руках приблизилась к Стемиру и встала рядом, легким касанием плеча как бы безмолвно напоминая: "Мы здесь, с тобой". Святослав подумал, что во время изгнания, пожалуй, Верхуслава больше была опорой Стемиру, чем он - ей. Пережитые невзгоды смягчили нрав неукротимой яргородской княжны, но не сломили ее, а забота о муже и родившемся сыне окончательно довершила преображение. - Ну что же, с возвращением вас, - произнес Святослав, приглашая их войти. Так, после пяти лет изгнания, объявился в Сварожьих Землях бывший великий князь, Стемир Вирагастич. Вечером братья долго беседовали в княжеских покоях, рассказывали друг другу обо всем, что происходило в последние годы в Сварожьих Землях и за рубежами. Стемир поведал, как жил среди викингов. В прежние времена их предки-князья не однажды роднились с домом Асгейра Смертельное Копье, да и сам Стемир жил в изгнании не нахлебником - доводилось и ходить в походы с конунговой дружиной, так что викинги принимали его с уважением. Но, в конце концов, тоска по дому оказалась сильнее. - А тебе, Святослав, привет от твоего давнишнего супротивника - ярла Торира Сильного, - добавил он, окончив свой рассказ. - Я сейчас о том же думал - какие узлы все-таки сплетают нити Хозяйки Судеб, - задумчиво отозвался Святослав. - Мы с тобой в молодости хорошенько разгромили этого Торира, а он по сей день величается у себя в Норланде, и даже дал тебе пристанище... - А почему нет? - пожал плечами Стемир. - Шрам от твоего копья, конечно, у него на лице до сих пор виден, он сам удивлялся, как ты его тогда свалил. А в остальном ему завидовать тебе не с чего... - Понятно: ему-то с чжалаирами договариваться не приходится, - согласился Святослав. А сам вспомнил о нескольких набегах викингов в последние годы на поселения по берегам Ренны и на земли союзников - карьяльцев. Участвовал ли в тех походах Стемир, воевал ли вместе с чужеземцами против своих соотечественников? От этого, в том числе, зависело, как надлежит теперь его принять. - Соскучился, значит, по родной земле? - спросил он, прищурившись. В глазах Стемира вновь мелькнуло то же затравленное выражение, как будто он уже предчувствовал, как его выставят вон. - Соскучился, конечно, - проговорил он тихо, сгорбившись еще сильнее. - Не было дня, чтобы я не думал, как вы тут, без меня... Все там другое: Боги иначе зовутся, у людей все свои обычаи, даже еда и одежда другие. Кажется: вот увидишь березку или сосну - совсем как у нас деревья, а приглядишься - нет, и они другие, наособицу, на чужой земле выросли... Бывало, тоска скрутит так, что хоть волком вой прямо посреди Сванехольма или на палубе драккара!.. Если бы не Верхуслава, я бы точно не выдержал. Ну, а потом у нас Мирослав родился. Как же, думаем, и ему на чужбине расти? Потом ведь и не вспомнит, откуда происходит родом... Стемир шумно вздохнул, проглотил застрявший в горле ком и добавил: - Да еще отец стал сниться каждую ночь. Да как! Явится передо мной, глядит прямо в глаза и молчит. Потом развернется и уходит, не сказав ни слова. И так раз за разом. Наконец, я не выдержал, крикнул: "Постой! Чего ты от меня хочешь, скажи!" Тут он говорит: "Как ты отвернулся от своей страны и своих братьев, так и я - от тебя". - А ты отворачивался? - Святослав нарочно старался говорить холодно, не поддаваясь преждевременной жалости. Для Стемира, видно, его тон прозвучал приговором. Он стремительно вскочил из-за стола, просительно протянул руки, и упал бы на колени, не останови его Святослав. - Брат! Клянусь тебе жизнями жены и сына - не отворачивался я! Дня не было, чтобы не тосковал по родине, по вам всем! Пока жив был проклятый Ерден-хан, я не мог вернуться, но душой всегда был с вами. Я хочу прожить остаток своих дней в Сварожьих Землях. Хочу по возможности исправить вред, что им причинили из-за меня. - Так. Ну а с викингами не ходил в набеги на Сварожьи Земли? - уже мягче спросил великий князь, вздохнув про себя: в Стемире все-таки что-то надломилось, раньше бы он ни за что не стал так унижаться. Тот поднял на него выцветшие, с покрасневшими белками, глаза. - Я? Нет, что ты! На северный Норланд ходил с ними дважды - у них сейчас война. На острова какие-то плавали в Закатном море. А против своих я ни за что не пошел бы! Ты веришь мне, брат? Святослав поверил. Да и как он мог отречься от брата, с которым вырос вместе, который спас ему жизнь в бою с викингами? Чего доброго, после такого князь Вирагаст Станиславич явился бы во сне из Ирия уже к старшему сыну... - Ладно, раз вернулся - отдыхай пока, осваивайся дома. Я на тебя зла не держу, будем надеяться, что и люди простят тебя. - Если не простят - будут правы, - Стемир зябко повел плечами. - Я признаю, дров наломал много. Когда ехал домой, думал, что здесь будет хуже. Ты многое сумел поправить. - Не я один - весь народ трудился изо всех сил, - скромно уточнил Святослав. - Что народ? Он и за мной шел, было время, - в потухших глазах Стемира на миг сверкнула искорка былой гордости. - Только ты их приставил к полезному делу, тогда как я... Святослав подвинул брату кувшин с квасом и чашу, не давая ему вновь впасть в самобичевание. - Пей, ты давно такого не пробовал! Или, может, сказать, чтобы хмельного меда тебе принесли? - Нет-нет! - Стемир жадно выпил целую чашу янтарно-темного кваса, настоянного на лесных травах, налил еще. - Я теперь, по твоему примеру, совсем не пью хмельного. В Сванехольме поначалу было так тяжко и стыдно, что я запил мертвой чашей. И трезветь не хотелось: без памяти-то жить легче... Спасибо, Верхуслава меня образумила и заставила бросить пить, иначе не сидел бы я перед тобой. Здесь великий князь мысленно поблагодарил жену своего брата. Стемиру он все равно был рад, несмотря ни на что, хоть и жаль было глядеть, как он сник. Только вот какой удел теперь дать ему? - Может, доверишь мне Залесный? - спросил Стемир, будто подслушав его мысли. - Поверь, мне этот город не меньше дорог, чем тебе или Мезамиру - да пошлют ему Боги в Ирие всех благ! Ведь и я там родился... - Нет, Стемир. Если бы я и позволил, народ там тебя не примет, - негромко, но твердо возразил великий князь. - В Залесном будет княжить второй мой сын, Лютобор. Пусть с детства приучается править. Тебе же и хан не позволит сесть ни в одном из городов Исконных Земель. Решит, что ты второй раз добиваешься власти. Поедешь в Вышгород на Великой реке. Там можно будет жить спокойно. - Понятно: куда подальше решил меня отправить, - невесело усмехнулся Стемир. - А это ты уж понимай по своему разумению: в ссылку ли я тебя отправляю, или даю новый дом тебе и твоей семье, - не сдержал раздражения Святослав. - Все же на Великой говорят по-нашему, и верят в наших Богов; это тебе не на иноземцев работать. Подумай как следует, не спеши с решением... Стемир подумал некоторое время - и вскоре уехал на Великую, в свое новое владение. Со Святославом они расстались так, как будто всю жизнь прожили дружными братьями, не ведая никаких разногласий. Зато другой брат, князь Вирагаст Вирагастич, сдержал свое слово: он не приехал повидаться со Стемиром, и впоследствии никогда не желал видеть его. Дарина перевернула страницу, исписанную мелким убористым почерком. Подошла к окну и распахнула ставни, с наслаждением вдохнула влетевший в книгохранилище свежий ветер. Он принес аромат цветущих лугов, запах свежей смолы-живицы, веселую перекличку птиц. Там кипела жизнь, от которой в ее пыльный чертог долетали лишь отголоски. Да и для того приходилось вылезти отсюда и хорошенько поохотиться за новостями, иначе бы знала еще меньше о том, что происходит на свете. Во дворе подметал пыль молодой парень. К нему подбежала девушка, поставила на землю ведро. Звонко поцеловала парня в щеку и умчалась к коровнику. - Эй, погоди! - завопил молодой холоп ей вслед. - Ты сегодня придешь на сеновал? Девушка обернулась на бегу, подобрала юбки и рассмеялась. - Может, и приду! Если хорошенько попросишь!.. А сейчас мне некогда - телятам надо пойла задать. И она убежала, скрывшись в коровнике. Ее ухажер, вздохнув, принялся вновь мести двор. А летописица, оказавшаяся нечаянной свидетельницей их объяснения, на мгновение позавидовала этим двум молодым существам, бесхитростным, как все живое вокруг, не усложняющим себе жизнь. У них все просто: понравились друг другу - и на сеновал. Что попусту терять время, жизнь и так коротка! Нет, ни приведи Боги, Дарина ни на что не жаловалась и не считала свою жизнь неудачной. Разве что изредка приходили гнетущие мысли, но у кого их не бывает? Она за эти годы повидала много удивительных событий, можно сказать, воочию нагляделась, как творится история. Встречала многих выдающихся людей, и разговаривала с ними. Работая много лет в книгохранилище Влесославля, самом большом в Сварожьих Землях, она познакомилась с сочинениями древних мудрецов и сказаниями о подвигах героев, о каких прежде даже не слышала. Многие знаменитые мужи древности и последних веков стали ее друзьями, ее настоящей семьей, она с ними сроднилась, и уже не могла себе представить, как прожила бы простую жизнь, с мужем и детьми, но зная лишь то, что касается ее лично. - Не самом деле, счастливее меня нет женщины на свете, - вслух проговорила Дарина. - Другие могут лишь радоваться, если им достается хороший муж, а ко мне из пепла прошлого и со страниц книг приходят лучшие из мужчин, что когда-либо жили на свете. Пока я их помню, они всегда будут со мной. Я принимаю их с радостью и трепетом, как своих возлюбленных, и порождаю их образы вновь, как прекрасных сыновей... - Можно ли тебя отвлечь? Не ославишь за это в своей летописи? - послышался с порога книгохранилища голос, от которого Дарина чуть не подпрыгнула до потолка. В дверях стоял князь Святослав Вирагастич. Как всегда, летописица на мгновение залюбовалась им. Он и сейчас, по прошествии многих лет, был так же силен и прекрасен, как в юности. Даже седина в волосах и в бороде, которой тогда вовсе не было, не портила его, а знаменовала опыт прожитых лет. Но сейчас Дарина вдруг смущенно покраснела: ну как он услышал, что она тут рассуждала вслух? Что он о ней станет думать теперь, страшно представить! Позорище! Хоть бы двери закрывала, прежде чем бредить вслух... - Что ты, княже! Разве я могу о тебе что плохое написать? Да и никто не посмеет... - проговорила она, чувствуя, как щеки горят огнем. Великий князь невесело усмехнулся. - Прямо уж и никто? Разные слухи по дорогам носят. И такие, будто это я пожаловался на Стемира Ерден-хану, чтобы свергнуть своего брата с престола. И будто бы я чуть ли не сам вместо Ганжуура чжалаирскую рать привел на родную землю. Вот запишет кто-нибудь такое в летопись, а люди в будущем поверят, что так и было. Конечно, главное - чтобы вообще могли жить и думать, а все же было бы обидно... Летописица взглянула на князя с удивлением. Никогда она, да и никто из окружения Святослава Вирагастича, не слышал, чтобы он жаловался кому бы то ни было, что бы ни случилось. Стемир - тот мог, если что-то случалось, не стесняясь, оповещать о своем несчастье весь свет, но Святослав!.. Но, видимо, те же сомнения в своем жизненном выборе, что посетили Дарину этим утром, хоть иногда приходят со временем к каждому. - Не допустим, чтобы в будущем узнали только подобные подлые выдумки! - энергично возразила она. - Не я одна - и летописцы в других городах рассказали много о битве при Ренне и на озере Йоми, о твоих победах над врагами, о мудрых решениях... - О дружбе с чжалаирами... - невесело подхватил Святослав. - О самом трудном, но, быть может, единственно правильном решении, которого теперь придерживаются и другие князья, кто по-настоящему радеет за свой народ, - возразила Дарина. - И, если какие-нибудь дураки за давностью лет предпочтут верить в худшее - а кем еще надо быть, чтобы поверить, что ты предал своего брата, погубил столько людей, разорил столько земель, и свой родной Залесный? - ну, тут уже позор только на них самих, и их заслуженно было бы отхлестать крапивой. Святослав чуть улыбнулся на ее возмущенную речь. И вспомнил, что когда-то ему почти то же говорил отец. Не считая крапивы, конечно же. А Дарина, сев на любимого конька, заметила еще тоном рассерженной кошки: - Зная людскую память, я не удивлюсь, если будущие поколения вообще запомнят лишь твои победы над викингами и аллеманами, о которых говорится больше всего. Должно быть, они решат, что ты после того живым вознесся в Ирий или провалился сквозь землю. Великий князь улыбнулся ей, сумев отвлечься от мрачных мыслей. - Моя усердная Дарина, ты сумеешь просветить и последнего полуграмотного невежду! - Да нет, куда мне! Такие вряд ли чему-то научатся и через тысячу лет! - летописица махнула рукой. - Теперь мне, как никогда, ясно, почему у агайцев Музы, покровительницы наук и искусств - дочери Мнемосины, Памяти. Как можно хоть что-то создать тому, кто верит в любую чушь и ничего не знает о собственной стране? - Об этом ты скоро сможешь поговорить с более знающим человеком, чем я, - заметил Святослав. - Ты не передумала ехать? Тогда собирайся - сперва в Тихомиров, а там и в Орду. Князь и вправду пришел к ней в дорожном облачении: вся одежда хоть и тонкого полотна, но неброских тонов, а плащ - и вовсе простой серый, под цвет дорожной пыли. - Как можно, княже! Неужто я пропущу такую интересную поездку! - из-под подола коричневого летника Дарины выглядывали высокие дорожные сапоги, не женского покроя. Теперь она быстро накинула плащ и, прихватив с собой сумку с чистыми берестяными грамотами и писчие принадлежности, вышла прочь и замкнула за собой дверь. Предпринять новое путешествие великому князю довелось не по собственной воле, но по приказу нового ордынского владыки. Мунлик-хан вызвал к себе Святослава и его родственников, семью тихомировских и белосельских князей. Хан придумал, чтобы приблизить к себе знать Сварожьих Земель, женить кого-нибудь из князей помоложе на чжалаирке из его рода. Выбор пал на молодого Всеволода, князя белосельского. Ясно было, что ханское предложение не из тех, от которых можно отказаться, но посоветоваться было о чем. И поэтому мать жениха, вдовствующая княгиня Любомила Мстиславна, просила великого князя приехать. Тот охотно согласился, чтобы потом поехать в Орду вместе. Дарине же хотелось лучше узнать княгиню Любомилу - эту необыкновенную женщину, которая не только занималась летописанием, подобно ей самой, но и во время страшного Ерденова нашествия смогла сохранить свои владения и в одиночку вырастить двух сыновей. До сих пор она лишь несколько раз видела Любомилу Мстиславну, когда та приезжала к великому князю по делам, но не было случая с ней побеседовать. Город Тихомиров, лежащий к полунощи от Брониславля, оправдывал свое название. Старинный спокойный город, утопающий в зелени, как был и сто, и двести лет назад, будто и не было никакой Орды. Когда к городу подошли тумены Ерден-хана, только что овдовевшая Любомила распорядилась откупиться, отдать завоевателям все, что было ценного. То ли дань удовлетворила обычно беспощадного завоевателя, то ли удивила мудрость молодой вдовы, - но только он, против тогдашнего обыкновения, удалился прочь, оставив город, хоть и ограбленным, но целым. Сейчас, глядя из возка на улицы Тихомирова, Дарина пыталась представить, что должна была чувствовать княгиня, только что потерявшая любимого мужа, замученного чжалаирами, оставшаяся одна с двумя маленькими сыновьями, перед лицом злейшего врага. Как сумела пересилить и вполне понятный страх, и еще более естественную ненависть к врагу, чтобы пойти на поклон к хану? Вот бы написать ее судьбу, как написала сама Любомила о муже своем, удалом Звениславе Мезамириче! Да только, пожалуй, еще не пришло время повествовать о женском героизме, менее заметном, чем громкие подвиги мужчин... Княгиня Любомила Мстиславна оказалась стройной и подвижной женщиной, моложавой и даже еще красивой, хотя волосы, некогда темные, теперь почти совершенно поседели. Вот уже скоро двадцать лет она носила белое траурное платье. За эти годы выросли и уже правили в своих уделах ее сыновья. Сейчас они сидели на стульях по обе стороны от матери. Старший, сын Добросвет Звениславич, князь тихомировский, был уже женат и имел сына, но, по детской привычке, глядел на мать с уважением и некоторой робостью. Он внешне нисколько не напоминал мать, пошел в отца, приходившегося двоюродным братом князю Святославу. Младший же, Всеволод, невольный виновник нынешнего переполоха, лицом и глазами больше походил на мать. Беседовали обо всем: о ценах на лен и пеньку во Влесославле, о возвращении Стемира, о замыслах аллеманов, - но больше всего, конечно, о положении дел в Орде. Среди этой семьи князь Святослав Вирагастич мог отдохнуть душой: княгиня Любомила Мстиславна и ее сыновья были ему ближе всех в Сварожьих Землях. С ней он мог поделиться самым непопулярным решением, почти как с Мезамиром, и она всегда слушала и понимала. И своих сыновей приучила к тому же. Их поддержка была особенно ценна Святославу после неурядиц с братьями. А в последнее время он с горечью замечал, что и собственный первенец, Владислав, пропитавшийся влесославльским духом, понимает его куда хуже, чем двоюродные племянники... - Так чего, по-твоему, хочет от моего Всеволода Мунлик-хан? Ты его лучше меня знаешь, может, подскажешь что? - с надеждой проговорила княгиня. - Я его с тех пор, как он стал ханом, еще не видел, - сказал Святослав. - На месте, надеюсь, разберемся во всем. Новая метла по-новому метет... Но я думаю, что Мунлик хочет прежде всего проверить, насколько мы готовы ему повиноваться. Сам по себе Всеволод вряд ли ему настолько нужен, чтобы именно его стараться заполучить в свои лапы, не такая уж важная птица. Ну женится на чжалаирке; что ж, сумеет ее воспитать по нашим обычаям. Лицо молодого князя было сумрачно, брови нахмурены. - Отца нашего убили проклятые, а мне породниться теперь с ними... - Всеволод! Я наказывала тебе не звать так чжалаиров! - строго напомнила княгиня Любомила. - То было давно, а нам теперь жить рядом с ними. Великий князь с одобрением взглянул на родственницу и перевел взгляд на князя Всеволода. - А покажи-ка мне, родич, с чем в Орду ехать собираешься? Надо, чтобы хан и семья невесты сразу увидели в тебе князя, а не нищего замухрыжку. Богатством кичиться не след, но выглядеть достойно надо. Чжалаиры говорят: краса воина - в коне и хорошем оружии. Чем ты похвалишься перед ними? Старший из молодых князей тут же оживленно вскочил со стула и ухватил младшего под руку. - Пошли, покажем великому князю, какие у нас кони, какие кольчуги да шлемы нам сковали, и булатные мечи! Будь спокоен, Святослав Вирагастич, не ударим в грязь лицом. - А вот и поглядим, многому ли вы выучились в ратном деле, - оживился великий князь, выходя с обоими юношами из покоев. Женщины остались одни. Некоторое время еще прислушивались к удаляющимся прочь мужским шагам и голосам. - Пусть Святослав поговорит с ними, наставит на путь, как мог бы отец, - проговорила княгиня Любомила. - Мальчикам моим в детстве не хватало отцовской руки, пусть хоть теперь получат пример. Дарина кивнула, про себя подумав, что Любомила Мстиславна, у которой сперва муж, а затем отец были убиты чжалаирами, могла бы, напротив, возненавидеть Святослава за то, что он выжил там, где ее родные погибли. Иной женщине этого было бы достаточно для ненависти. - Не только твои сыновья, княгиня - большинство людей прислушиваются к нему. Любомила убедилась, что шаги удалились уже далеко. Взглянула на собеседницу - при этом ее глаза почти весело блеснули из-под вдовьего платка. - Любишь его? - спросила тихо, участливо. Сперва летописица разозлилась. Никто за все годы ее не спрашивал об этом, даже Светлана, законная супруга, а вот тихомировская княгиня сразу разглядела ее душу! - Это мое дело! - запальчиво ответила она. - Твое, твое, я же не спорю, - примирительно кивнула княгиня. - Просто я приметила еще в прошлый раз, как тебя увидела. Там было много людей, а ты глядела так, как будто видишь его одного. Дарина густо покраснела, кончики ногтей ее до боли впились в ладони. - Не надо об этом, государыня Любомила Мстиславна, - попросила она. - Я никому об этом не говорила, и ты молчи. Особенно с ним. - Хорошо, помолчу, - на еще красивом, с четкими чертами, лице княгини появилось особенное выражение, она даже как будто на миг помолодела. - Без малого двадцать лет, как нет на свете моего Звенислава, но до сих пор мне каждый день кажется: вот сейчас откроется дверь, и он войдет... Святослав немного похож на него внешне, но, конечно, он совсем другой... Обе помолчали, думая каждая о своем. Дарине подумалось: "Твой муж ведь все-таки был у тебя, и двух детей тебе оставил. И он не по своей воле покинул тебя, вас смерть разлучила, но в Ирие вы снова будете вместе". Но стоило ей представить себя на месте Любомилы, а Святослава - мертвым, и не смогла такого выговорить. Пусть лучше он век останется мужем Светланы, только бы живой, только бы можно было его видеть и говорить с ним! - Признаться, я всегда удивлялась, как ты смогла покориться чжалаирам, - вместо этого задала летописица давно интересовавший ее вопрос. - И как ты разделяешь взгляды Святослава: ведь ему не могут простить другие, у кого меньше причин желать мести. - Другие - это другие, - Любомила неопределенно повела острыми плечами. - Я - женщина, и меня не мучает оскорбленная честь, кровная вражда и другие чувства, что так дороги мужчинам. Я просто хотела, чтобы мои сыновья остались жить, и сыновья моего народа. И чтобы у них, по возможности, был дом и крыша над головой. Поэтому мне понятно, чего хочет Святослав. Он в некотором роде тоже мыслит, как могла бы женщина... Дарина глядела, вытаращив глаза. Такое ей и в голову не могло придти. Великий воин и полководец, герой многих войн, не знающий поражений, - в нем ли искать женские качества? - Что ты говоришь, государыня! Он мужчина, кто же еще? - Телом, конечно, мужчина, да еще какой! - усмехнулась Любомила. - А я о душе говорю. В ней, конечно, тоже мужских черт довольно, иначе не бился бы так храбро с теми, кому можно дать отпор. Но чжалаирское ярмо на шее он терпит столько лет, как могла бы сильная и мудрая женщина, заботясь о будущем своих детей. Вот Стемир - только мужчина. Таким же, увы, был и мой муж: ведь Ерден-хан и ему предлагал выбор... Проговорив с княгиней до самой ночи, Дарина, наконец, ушла в отведенную ей спальню, освещая себе дорогу тонкой свечкой. В переходе уже кто-то стоял, открывая соседнюю дверь. Летописица подняла свечу повыше и со смущением и тайной радостью узнала Святослава. Он тоже лишь теперь освободился от общества молодых князей. - О чем говорила княгиня Любомила Мстиславна? - спросил он голосом, от которого Дарину бросило сперва в жар, потом в холод. Вдобавок стояли они лицом к лицу... И, не зная, как это получилось, она отвечала нахально: - Княгиня сказала, что ты мыслишь больше как женщина, чем как мужчина. - Вот как? Никогда не задумывался об этом, - великий князь пожал плечами. - Что ж, ее мнению можно доверять. Она и сама много лет была своим детям и матерью, и отцом, и правила княжеством, как мужчина. Так что она похвалила меня. Что ж, я пойду спать. Дарина, ты тоже? Они стояли в узком переходе совсем рядом, наедине, видя друг друга в мелькании единственной свечки. Если бы захотели, могли бы соприкоснуться, едва протянув руку. И на одно мгновение Дарине захотелось это сделать. Коснуться его лица, глаз, волос. Приподнявшись на носки, дотянуться до его губ, почувствовать их вкус под колючими усами; а там будь что будет!.. Но она с трудом пересилила нарастающее притяжение. Нельзя совершать ночью того, что не исправить будет поутру. В следующий миг Святослав отстранился от нее и помог открыть дверь ее покоев. - Спокойной ночи, Дарина! Утром мы едем дальше. И он ушел к себе, оставив летописицу, раздираемую противоречивыми чувствами: она сейчас и уважала его еще сильней за то, что не позволил проявить слабость ни ей, ни себе, и сожалела, понимая, что утратила, вероятно, последнюю свою возможность. Она упала на кровать, не раздеваясь, и простонала сквозь зубы: - Правду говорит Любомила Мстиславна: в твоей душе слишком много от женщины! Скажи такое тому, кто мыслит лишь по-мужски, такой постарался бы доказать, что он мужчина!