Hiraeth. Point of no Return

— Я узнал, что мать Намджуна находилась на Пенумбре, поэтому прибыл туда, — Хосок на секунду задумывается, стоил ли ему говорить о том, что Сыльги упомянула родителей Чимина. Вспоминая все его высказывания в их адрес, как каждый раз лицо приобретает недовольный вид, Хосок принимает решение оставить их разговор в тайне. Чимину не обязательно знать все, потому что некоторые вещи должны оставаться вне видения ради положительных отношений. Да и им обоим досталось, а если сейчас вновь произойдет очередная ссора, то она может иметь необратимые последствия. — Она мало, что смогла нам дать, практически ничего. Но я не могу сказать, что прибыл туда зря. Возможно, все произошло так, как следует. Ведь не приедь я в Пенумбру, ты все еще был в той лаборатории, — продолжает Хосок, и его холодный пот прошибает от этих слов. Сложно представить, что могло бы быть, если расследование не увело их с континента. Хочется не думать об этом, но картина Чимина в капсуле, в бессознательном состоянии не дает покоя до сих пор. И в этот момент возможная потеря любимого человека ощущается особо остро, режет острым ножом по живому, заставляя сгибаться от боли и корчиться, потому что рана слишком глубока. — Я не знаю, чтобы со мной было, если бы потерял тебя, — признается Хосок. Говорит он шепотом, томно, будто боясь спугнуть, но все же делает решительный шаг вперед, аккуратно касаясь кончиками пальцев холодной кожи Чимина. Она, будто лед, но мягкая, как самый дорогой шелк, бархатистая и без каких-либо видимых изъянов. Хосок готов выцеловывать каждый миллиметр, касаться губами вновь и вновь, но вместо этого подходит еще ближе, немного робко целуя Чимина. Поцелуй чуть неуверенный, как в первый раз, но все равно искренний и нежный. Чимин чуть приоткрывает рот, позволяя языку Хосока дотронуться до его, и блаженно прикрывает глаза, обвив шею руками. Этого он ждал давно, наверное, практически с самого их расставания. До ужаса соскучившись по заботливым прикосновениям, по жаркому телу, чья температура вечно переваливала за норму, Чимин тает под этим поцелуем, впервые за долгое время позволяя себе расслабиться. Сложно привыкнуть к мягкой кровати, когда целый год ложился на скрипучую и твердую койку после очередного сеанса электро-терапии. У Юнги адаптация. Сложная и мучительная, но он этого ожидал. После недолгого разговора с Сокджином, который извинялся минут десять, прошло уже около двух часов, но сон к Юнги так и не шел. Да и Сокджина он давно простил. Проведя в заточении около 365-ти дней, Юнги простил всех. Всех кроме Намджуна. Этот монстр не заслуживает быть даже выслушанным, поэтому Юнги никак не хочет его оправдывать. Беспокойное чувство, что все это обман, преследует по пятам, пытается нагнать, чтобы вызвать паническую атаку. Разум решает играть в опасные игры, доводя Юнги до едва ли не до истерики. Ему кажется, что сейчас он проснется и окажется в знакомой, но холодной комнате с бесячими белыми стенами, что ослепляли. Просыпаться не хочется, Юнги от страха зажмуривает глаза, отворачиваясь к стене и накрывается одеялом, покрывая даже голову. Так не страшно, так будто защищен ото всех бед. Однако не помогает даже одеяло, самовнушение и травяной чай, заботливо принесенный Сокджином. Чай уже давно остыл, сон никак не идет, поэтому Юнги встает со своего места, решая побродить по дому, а после выходит во двор. Свежий воздух наполняет легкие при первом же вздохе. Ночная прохлада никак не остужает, а наоборот бодрит, придавая сил. Юнги садится на деревянную скамейку, что была скрыта в чаще сада, и закидывает голову наверх. Небо сегодня удивительно красиво. Ни облачка, ни тучи. Одни звезды, что россыпью украшают темный небосвод. Где-то справа спряталась полная луна, что красиво озаряет часть сада, падая на необычные растения. Вообще все растения для Юнги в новинку, он не видел их вживую. Для него это диковинка, которой хочется любоваться, а прикасаться как-то боязно. Этой ночью Юнги впервые находит умиротворение, дышит полной грудью без страха, что кто-то опять утащит его в кабинет для очередных экспериментов. У него на лице появляется чуть заметная улыбка, которая остается на губах довольно-таки долго. Юнги просидел на улице практически до утра, он кутается в кожаную куртку, одолженную у Сокджина, когда утренний ветер обдает его с ног до головы. Прохладно. На удивление холоднее, чем ночью, хотя солнце уже выглянуло из-за горизонта и упрямо светит в окно кухни, куда Юнги направляется медленным шагом. Быть свободным ему точно в новинку. Он не ходит на завтрак по расписанию, его не проверяли уже два дня, а организм явно не находится в постоянном стрессе. До ужаса непривычно. А еще у Сокджина очень вкусный кофе из автоматической кофемашины, которую даже заправлять не нужно. Обычное управление голосом, и чудо техники готовит ему свежий крепкий кофе без добавления молока и сахара. Тишина по началу оглушала. Не было вечных переговоров между учеными, не было постоянных объявлений через вещатель, нет назойливых пикающих аппаратов, что одно время находились с Юнги постоянно, особенно если эксперимент беспрерывно продолжался 72 часа. Сейчас же тишина приятная, именно такую любит Юнги. Она успокаивает, не нагнетает и главное — не заставляет чувствовать себя одиноким. Юнги чувствует себя потрясающе, он ловит момент спокойствия, смакуя его, тщательно пробуя, как в его оазис романтической меланхолии одного человека, врывается Это. Взъерошенный и яркий мальчишка, который громко говорил с кем-то по телефону, жалуясь на своих родителей. Он зачем-то напялил очки в помещении, а еще от него пахло чем-то сладким, то ли ваниль, то ли клубника, а может все вместе. Юнги чуть хмурится, но потом рассматривает этого чудака заинтересованно, даже вслушивается в разговор. На деле, несмотря на свое прошлое, Юнги не был совсем отшельником. Он любил общаться с людьми, изучать их, обращая внимание на различные детали в их поведении, манерах, общении и даже внешнем виде. Данный незнакомец был ярким и явно выделяющимся из толпы, а по акценту и манере общения Юнги сразу догадывается, что он из столицы. Только они используют новомодные словечки, тщательно выговаривая букву «р». Будто французы, чья речь была быстрая, но манящая, заставляющая вслушаться, пускай ничего не было ясно. Просто сам характер произношения — уникален, точь-в-точь как этот. Мальчишка заканчивает разговор на позитивной ноте, обещая перезвонить и наконец-то обращает свое внимание на Юнги, который сидя на столе продолжал играть роль наблюдателя. — Прости.те.ти, важный разговор, — начинает оправдываться Чонгук, которому было крайне неловко за свой громкий говор с утра пораньше. Поскольку он уснул слишком рано, еще до прибытия остальных, то пропустил все на свете, отдавшись в объятия Морфея. Поэтому когда он проснулся, то было ощущение, будто спал несколько дней, а не четырнадцать часов. Чонгук зевает, прикрывая рот, тоже делает себе кофе, и все это время за ним следил Юнги. Он изучал его, как какой-то интересный и редкий экспонат. — Насколько я понимаю, ты тоже из Пенумбры прибыл? — интересуется Чонгук, рассматривая гостя. Как и на фотографии, так и в жизни Юнги выглядел очень колоритно, необычно и явно привлекал взгляд. И дело не в его татуировках на лице или в цвете волос, он сам по себе излучал особую энергетику. Возможно, это казалось только Чонгуку, но он сразу замечает какой Юнги необыкновенный, — я знаю твое имя. Мне Сокджин немного про тебя рассказывал. А я Чонгук, — он улыбается, облокотившись о столешницу, становясь рядом, — я — единственный человек, кто без способностей тут. Наверное, здорово уметь метать камни или превращать людей в лед одним взглядом. Я бы много кого заморозил…желательно навечно, — немного по-детски заявляет Чонгук, и это кажется очаровательно-наивным. Он такой уютный, пускай и пытается казаться модником, у которого внешность на первом месте. Но все это больше похоже на игру во взрослого человека, когда на деле Чонгук еще размышляет, как истинный подросток. Он верит в справедливость этого мира, в чистую любовь с первого взгляда и прекрасное светлое будущее. Чонгук еще не испорчен отравляющей реальностью, которая заставляет людей мгновенно черстветь. И все это Юнги подмечает, соглашаясь со своим внутренним голосом, что твердил о том, что настолько чистого человека ему встречать еще не удосуживалось. — Наверное, здорово, — бубнит про себя Юнги, утыкая свой взор в холодную черную жижу, что плавала на дне его кружки. — У тебя разве нет способностей? — удивленно восклицает Чонгук, — так ты не с Пенумбры? Может, про какого-то другого Юнги Сокджин мне говорил? — он кидается доводами направо и налево, и Юнги понимает, что его сложно остановить, даже за руку не схватить, чтобы успокоить, но в один момент вклиниться все же удается. — У меня мутированный ген со спящими способностями. Какими — неизвестно и неизвестно, проявят они себя в конечном итоге или нет. Все же мне уже двадцать девять, но способность никак не давала о себе знать. Думаю, что это вполне ожидаемо для ребенка матери, которая была в первой группе подопытных. Им досталось больше всего. Знаешь, на них тестировали слишком много препаратов, как на каких-то крысах, — у Юнги чуть портится настроение, но присутствие Чонгука ему помогало в том, чтобы совсем не раскиснуть. Возможно, просто не хотелось быть слабым рядом с незнакомым человеком. Даже в лаборатории Юнги позволял эмоциям выйти наружу, когда он был один в комнате. После очередного эксперимента он запирался в ванной, истошно рыдал из-за того, как ему невыносимо больно. Его слабость никто не должен видеть, поэтому Юнги быстро переводит разговор, — а ты не слишком мелкий, чтобы участвовать в настолько серьезном расследовании? Чонгук хмурится, будто его оскорбили, еще немного и он надует губы, недовольно скрестив руки на груди, но этого не происходит. Однако было заметно, что данное замечание ему все же не понравилось, — возраст — всего лишь цифра. У меня есть свои причины в этом участвовать, — как бы Чонгук не хотел обидеться по-настоящему, ведь он уже взрослый! Ему целых семнадцать лет! Но это у него не получалось, потому что общество Юнги поистине было приятным. Чонгуку давно не было так комфортно с незнакомым человеком. — И какие же? — а Юнги будто провоцирует, не отпускает, задает вопросы, на которые хочется ответить, чтобы показать насколько Чонгук безбашенный и независимый. — Когда я узнал, что Хосок проводит расследование, то я сразу прибыл из столицы в Гетто. Та еще история. Мои родители, как оказалось, были спонсорами того самого эксперимента. Все наше состояние построено на кровавых деньгах и мучениях невинных людей. Я хочу извиниться перед всеми за деяния своих родителей, — Чонгук говорил уверенно и решительно, будто он лидер какой-то партии и ведет людей к лучшей жизни. — Ты думаешь, что после этого станешь спать легче? — По крайней мере я хотя бы попытаюсь показать, что не все представители семейства Чон — алчные и продажные. Я понимаю, что это мои родители, которые меня воспитали, но я не могу спать, думая о том, что они лично вкладывали деньги в то, что губило жизни тысячи людей, — Чонгук поджимает губы, — может, я слишком радикален? Юнги задумывается, и не только над словами Чонгука, а над его поведением и умением рассуждать. Непонятно, как в одном человеке могут сочетаться очаровательная наивность и серьезная рассудительность. Интересно. — Я думаю, что ты уже сам в состоянии принимать такие важные решения. Я не знаю, какие твои родители и какие у тебя с ними отношения, но если ты осознаешь, что очистить репутацию твоей семьи — одна из самых главных твоих задач, то я думаю, что ты на правильном пути, — Юнги спрыгивает со стола, предварительно поставив рядом с собой кружку, и сладко потягивается, выгибая спину, — что ж, Чонгук, это был интересный разговор. Надеюсь, что мы с тобой еще пообщаемся, а сейчас я хочу немного прогуляться в одиночестве. Впервые за долгое время у меня есть такая возможность, — он протягивает руку в качестве знакомства/прощания, скорей привычка, нежели желание показаться манерным. Чонгук широко улыбается, смотря на Юнги своими огромными чисто-зелеными глазами и так интенсивно трясет руку, будто хочет ее оторвать. Юнги уходит с кухни очень быстро, так же быстро захлопывается входная дверь, оставляя Чонгука одного. Весь дом еще спал, потому что на часа лишь семь, и никто не думал просыпаться раньше одиннадцати. Еще несколько минут Чонгук переваривает диалог с Юнги, усмехается воспоминаниям, задумчиво пару раз поднося кружку к губам, но так и не отпивая свой латте с тройным сахаром, как верхняя часть шеи начинает непривычно гореть, сопровождая это все еле слышным болезненным стоном Чонгука. Он быстро бросает кружку с недопитым кофе в раковину, несется в ванную комнату, чтобы попытаться посмотреть, что у него происходит с кожей. Она будто горела адским пламенем, будто на ней ставили клеймо. Боль утихает спустя минуту, небольшая пульсация присутствует, напоминая о том, что только что произошло, а когда Чонгук наконец-то умудряется через фронтальную камеру и зеркало рассмотреть, что случилось с его шеей, то он готов поклясться, что чуть в обморок не упал. На его шее аккуратным почерком красовалось имя «Мин Юнги», а в голове сразу пролетает воспоминание о том, как Хосок рассказывал о том, что после прикосновения к Чимину в подростковом возрасте, сразу получил его имя на своем теле. Чонгук, которого волновал вопрос соулмейта с самого первого разговора об этом, сейчас находится в шоке, совершенно не зная, что делать в этом случае. Он думал, что все произойдет совершенно иначе, да хотя бы с человеком, которого он знает и явно не с бывшим подопытным из Пенумбры. Наверное, такие же чувства испытывают девушки, которые случайно залетели. Потерянные, напуганные, а желание бежать из страны возрастает в геометрической прогрессии. Чонгук разглядывает имя до тех пор, пока входная дверь вновь не открывается. Не сложно догадаться кто пришел. Сердце колотится в несколько раз быстрее, будто выскочит из груди, голова мутная и тяжелая, словно в нее залили бетон, который никак не хочет застыть. Какие-то обрывки фраз, которые можно произнести в свое оправдание, но Чонгук никак не может пересилить себя и выйти из ванной. Ему как-будто стыдно. Будто кто-то раскрыл его желание обрести соулмейта. Нужно радоваться этому, ведь именно об этом событии Чонгук мечтал давно, но страшно до дрожи, поэтому Чонгук остается в своем «укрытии», присаживаясь на бортик ванны.