Белая музыка революции

Одни идут освобождать Москву и вновь сковать Россию, Другие, разнуздав стихию, Хотят весь мир пересоздать. М. Волошин

 — Люция, тебе пора поспать, — Саша касается ее тонкой руки. — Одним кофием и сигаретами сыт не будешь.  — Саша, будь добр, отстань, — Полина склоняется над бумагами. — Через три часа мы уже должны закончить дело, а спать три часа еще хуже, чем не спать вовсе. Я не буду ложиться.  — Люция, мы сами способны справиться, тебе вовсе не обязательно…  — Нет! — перебивает Полина, порывисто вскакивая. — Как же ты не понимаешь, Саша, я хочу быть полезна делу и революции! Я не хочу отсиживаться здесь, пока мои товарищи рискуют жизнью, я способна на большее, я способна помочь делом, а не только глупыми словами! Саша садится на диван, стягивая с плеч пиджак и закуривая. Они на подставной квартире — здесь чаще всего проходят собрания. Доцент Курицын, один из так называемых «сочувствующих» — пользы от них немного, но лучше такие вот вялые сочувствующие, чем разжиревшие аристократы. Курят здесь много, говорят еще больше, и воздух будто бы пропах решимостью и жаждой справедливости.  — Ты нам и так помогаешь, — взгляд у Саши мягкий и спокойный. — Ты делаешь так много — большинство ведь, как я, даже гимназии не кончили. Ты делаешь так много…  — Недостаточно! — голос звонок от подступающих слез и отчаяния. — Я делаю меньше, чем каждый из вас! Вы ходите на задания, вы убиваете врагов народа, а что сделала я?! Я лишь болтаю, пытаясь агитировать тех, кто ничего не смыслит в нашем деле! Я лишь бросаю клочки бумаги в чужие сумки на базаре, расклеиваю эти чертовы листовки и прокламации, а что в результате, Саша?! Листовками да просветительскими кружками царизм не своротить. Что же я сделала в итоге?! Завтрашняя акция — мой шанс! — ее карие, почти черные глаза горят, и Саша любуется этой девчонкой. Ей ведь только семнадцать, и выросла она в доме, где с детства ей вдалбливали принципы монархии и православия. Власть императору богом дана. Удивительно, но она будто бы отталкивала с детства эту буржуазную грязь и, выйдя оттуда, осталась незапятнанной, а в душе ее ширилась и росла ненависть к тем, кто окружал ее каждый день, каждый час. Эта девушка — драгоценность, ценнейший продукт мучительной эволюции, ведь вырасти в таком окружении, в такой семье и быть революционеркой — это дорогого стоит. Саша мечтает, что когда революция победит — а она победит! — вырастет новое поколение, чья голова этой дрянью поповской да аристократичной не забита, без глупостей в голове, без мути в душе, вырастет поколение, похожее на Люцию — юные, верящие, сильные. Каждому революционеру дается партийная кличка — конспиративное прозвище, которое выбирают все товарищи. Конечно, настоящие имена знают все, но прозвища куда удобнее, да и с точки зрения скрытности это полезно. Свою фамилию он заменил на «Поляков», но девушке, одной из немногих женщин в их рядах, надо было что-то масштабнее, символичнее. При посвящении вся группа дружно решила, что лучший псевдоним для Морозовой — Люция, сокращение от Революция. Революция для каждого из них была Прекрасной Дамой, которой рыцари так давно присягали на верность и посвящали ей свои подвиги, умирали с ее именем на губах. Полина, сама того не осознавая, стала их лицом — она верно сказала, она «молотит языком», но то, с каким вдохновением, пылом, страстью она это делала, не мог никто, и Полина не понимала, сколько пользы она приносит общему делу. Она стала лицом Революции, и Революция этого не забудет. Саша улыбается, и Морозова принимает это на свой счет.  — Ну что ты смеешься, Поляков? — она с досадой хлопает по столу, полные губы ее дрожат от обиды.  — Я понимаю твое желание быть такой как мы, Люция, но ты уже одна из нас, — он говорит это убежденно, и это ее немного успокаивает. — Каждый считает тебя другом и товарищем, я бы не волновался на этот счет. Но ты слишком ценный элемент, чтобы терять тебя на какой-то акции в глупой перестрелке с жандармами. Ты делаешь ту работу, с которой никто другой попросту не способен справиться.  — Но я хочу драться за революцию, а не отсиживаться в тепле! Конечно, Саша знает. Сам был таким несколько лет назад. Мальчишкой был совсем, всего двадцать ему было, когда встал на этот путь. Кому, как не ему, знать — жажда быть героем, жажда жить и умереть за правое дело жжет изнутри, никак не справиться с этим. Он подходит к Полине, обнимает за плечи, целует в макушку, ерошит волосы, которые мгновенно завиваются кудряшками под его мозолистой рукой.

***

Шелк волос пропускать сквозь пальцы, заколоть водопад шпилькой с бриллиантовой бабочкой. Домашнее платье цвета бледного рассвета — сдержанное и невесомое. Шаль легкая утренним туманом ложится на плечи, чтобы прохлада слишком большого дома не коснулась плеч. Крестик на высокой шее поправить — да благословит Господь. Отец и мать уже сидят за столом, беседуют о чем-то, завтракают. Мать улыбается, когда отец накрывает ее маленькую изящную руку своей.  — Милая, ты вовремя, как раз заварили чай, — матушка встает навстречу, целует в лоб. Прохлада ее губ словно успокаивает бушующий внутри ураган.  — Maman, я сегодня собиралась прогуляться, вы не пойдете со мной? — Варя садится за стол вместе со всеми.  — Разумеется, мой ангел, я хотела сегодня купить подарок Марии, я думаю, она будет в восторге, ежели я найду что-нибудь в антикварной лавке.  — Да, maman, тетушка обожает все старинное, — Варя вспоминает веселую и совсем не высокомерную Марию, которая на каждый праздник дарила ей что-то, которая так часто гуляла с ней, и они говорили, говорили, будто подруги. — Это замечательная идея! Можно я помогу выбрать подарок? Ну пожалуйста, maman!  — Я буду лишь рада, Варенька, — матушка протягивает Варе пирожное. — Я доверяю твоему вкусу полностью. Морозное солнце заглядывает в окна, освещает столовую. Варя щурится, глядя на небо. День будет хорошим.

***

 — Входим быстро. Дом охраняется, но там всего два солдата — успеем оглушить до того, как поднимут шум. Нас не остановят — будем в форме, которую на прошлой акции прихватили. Что там еще? Заходим в столовую, я веду Румянцева в кабинет, мол, по срочному делу. Пальнуть три раза всего, чтоб наверняка. Забрать документы, — Саша сосредоточен и строг. Его высокий лоб пересекает глубокая морщина.  — Надо обойтись без лишних жертв, — Полина сосредоточенно стучит пальцем по столу. — В доме две женщины, княгиня Румянцева и ее дочь.  — Мы постараемся, ты же знаешь, но обещать я ничего не могу, — Саша натягивает куртку жандарма. На нем так неуместно выглядит этот синий мундир. Остальные товарищи тоже спешно переодеваются и, конечно же, формы хватает на всех, кроме Полины.  — Какого дьявола, Поляков?! — ярость и обида застилают глаза. — Опять бережешь?! Да не может же быть такого, что на всех хватает, а на меня нет!  — Я клянусь, Люция, это чистая случайность, — Саша смотрит прямо. Сейчас не время и не место для этого, но его, кажется, ждет по возвращении утомительнейший спор. Полина, кажется, тоже так думает. Глаза зло сверкают темным, но она ничего не говорит.  — Тогда мне нужны брюки, я же не буду участвовать в операции в… этом, — она брезгливо морщится, глядя на свою довольно-таки узкую юбку. Надевает кожаный пиджак с чужого плеча, закатывает рукава. Брюки затягивает ремнем — тоже ведь чужие. Саша смотрит на нее, смотрит на огонь в ее глазах, смотрит на то, как она ерошит волосы белыми пальцами в пятнах от едкого табака и химических реактивов, снимает с руки браслет, что серебром змеится на запястье. Буржуазный излишек — так называют украшения товарищи, но ей дозволено. Он не видит в ее глазах страха, лишь отчаянную решимость. Такой была бы революция, если бы была человеком, — думает он. Вот так вот бы носила вещи с чужого плеча, вот так бы жаждала бы справедливости, не боясь броситься в самую бурю. Она ведь сама буря, сама стихия, и с ней не справиться ни одному живому человеку.  — Идем, — говорит Саша, сунув в карман мундира револьвер. — Оружие у всех на месте? Тогда выходим. Потом Полина помнит дорогу до особняка Румянцевых — снег да поля, потом дома, как же все-таки красив Петербург. Не Полине судить, она не эстет, она не любит красоту природы, но что-то в Петербурге заставляет ее глядеть во все стороны и любоваться. Отчего-то при виде заснеженных домов ей вспоминаются мраморные тонкие черты, чужое лицо, карие глаза — светлые, ореховые, строгий греческий профиль в обрамлении меха горностая, на котором оседали снежинки. Оседали они и на ресницах — длинных, густых. Впервые мысль об акции вызывает почти тоску, но Полине не до чувств за грудиной. Товарищи делают все аккуратно — офицеры у входа не успевают даже и оружия вынуть. Полина малодушно переступает через их обмякшие тела — они не мертвы, нет, лишь оглушены. Под ее туфлями скрипит снег, и Саша оборачивается, недовольно смотрит, мол, потише. Их шаги гулко отдаются от стен особняка, и Полина слегка успокаивается — все идет хорошо. Это не первый ее акт, но первый, когда она не просто стоит на стреме и ждет, пока товарищи разберутся со всем сами. Она участвует и искренне боится, что что-то пойдет не так. Шаг. Шаг. Шаг. И вдруг — взрывом — чужие крики. Она будто в оцепенении стоит, смотрит на то, как люди в синих мундирах скручивают товарищей по рукам и ногам, как тяжелые сапоги раздают удары — страшные, хлесткие. Она не понимает, что происходит, даже тогда, когда враждебные грубые руки хватают ее за плечи, за волосы пригибают к полу. «Предупредили, предупредили, предупредили» — бьется у нее в голове громко, будто бы набат. Звон колоколов. Бам. Удар приходится на спину, чтобы согнуло, чтобы сломалось что-то внутри. Бам. Кровь брызжет из чьего-то разбитого носа прямо на паркет красного дерева. Бам.  — Отпустите ее немедленно! — голос холодный, девичий. Ай да княжна Румянцева, — отстраненно усмехается Полина про себя.  — Ваша Светлость, дак приказ же ж… — растерянные солдаты бормочут что-то.  — Не знаю, что там насчет приказа, но папенька быстро вам голову оторвет, коли узнает, что вы дочери действительного статского советника руки заламываете! — Полина видит фигуру Вари несколько наоборот, потому что жандармы за руки держат, смотреть неудобно. Варя тоненькая, маленькая, но такая грозная, и Полине отчаянно смешно. Смеяться хочется до коликов, но будет невежливо, если она захохочет посреди этого веселья. — Хороши борцы за власть, не могут отличить революционера от человека из высшего общества! Ко мне пришла подруга, а ее за терорристку принимают! Да я на вас нажалуюсь! Папенька этого просто так не оставит! Полина до сих пор не понимает, что происходит — ее почему-то отпускают. Голоса слышатся будто через мутную пелену, и единственное, что приводит Полину в чувство — взгляд Саши, которого уводят вместе с товарищами. Взгляд добрый и теплый. Взгляд ласковый и нежный. Будто вода родниковая. Спустя минуту ни жандармов, ни товарищей уже нет в особняке. Спустя минуту Полина оглядывается в ужасе. Осознание бьет по ней, будто кувалдой — кто-то сдал их, кто-то предупредил полицию, что именно здесь будет теракт, что именно Румянцев стал новой целью, и теперь все члены группы — одиннадцать, одиннадцать человек! — возможно, пойдут на каторгу. Мгновение ей понадобилось, чтобы оказаться рядом с Варей, и ее руки вцепляются в хрупкие плечи.  — Для чего ты это сделала?! Просил тебя кто-нибудь, добродетельница чертова?! Откуда вы узнали про акцию?! Кто рассказал?! Зачем ты, черт побери, заставила их меня отпустить, зачем?! — невнятно, несвязно, но внутри только ярость и отчаяние.  — Мадмуазель Морозова, извольте не говорить мне «ты», — голос холодный отрезвляет, будто пощечиной.  — Извольте объясниться тогда, княжна, какого дьявола вы таким образом не дали жандармам забрать меня в Третье отделение?! — в тон ей спрашивает Полина. — Варвара Алексеевна, вы хоть понимаете, что это означает?! Вы понимаете, что товарищи теперь сочтут меня предателем?! Осознаете, что я теперь изгой, уважение ко мне, доверие потеряно после того, как за меня заступилась дворянская белоручка?! — в конце Полина срывается на крик.  — Не смейте со мной разговаривать в подобном тоне! — Варя вспыхивает. — Хватит апеллировать к моему происхождению, вы тоже, между прочим, дворянка!  — Я отреклась от семьи! — кричит Полина на грани срыва, на глазах выступают слезы. — Я отреклась от своего происхождения, от своих отца и матери, и семьей мне стала партия, и сейчас все это рушится по вашей вине, княжна!  — Я не понимаю, с какой стати я должна оправдываться перед вами за ваше спасение, — Варя овладевает собой на глазах, хотя это явно дается ей с трудом — руки у нее дрожат, губы тоже, а глаза подозрительно блестят. — Мне просто стало вас жаль, вот и все. Бегите, вы еще успеете, догоните жандармов, скажите, что виновны. Пойдете вместе с остальными на каторгу.  — Мне не нужны подачки от вас и, поверьте, я бы лучше провела остаток жизни на каторге, чем еще хоть месяц с вами! — привычная едкость и язвительность отчего-то ранят внутри сильнее, чем раньше. Отчего-то больно говорить это. Отчего-то иного хочется, только чего вот — не понять. Полина круто разворачивается и выходит из особняка. Воздух свежий, морозный. Снежинки оседают на влажных щеках.

***

Когда Варя видит Полину — такую растерянную, напуганную — она голосом не владеет. И собой не шибко. Поэтому кричит, чтобы отпустили, чтобы прекратили, лихорадочно объясняя какую-то чушь о дружбе. И плевать Варе, что Полина в числе тех, кто хотел убить ее отца. Она до последнего удерживает в голове мысль о ненависти, но ненавидеть не может, не может, не получается ее ненавидеть, остаётся только желание вырвать Полину отсюда, чтобы не смотрела так — с яростной болью и жаждой. Чтобы руки белые, тонкие не знали ни синяков, ни ссадин. Когда остальных уводят, Варя ждет чего угодно, только не яростного взрыва. Но Полина просто в бешенстве, забывшись, она трясет Варю за плечи, темные губы дрожат. Когда Полина говорит о том, что отреклась от семьи, Варе становится жутко. Она впервые слышит о подобном, тем более, никогда не сталкивалась лично — в семье у нее все идеально, они очень любят друг друга, и слышать, что ее, Варина, ровесница ради революционного дела отреклась от родных, от семьи… Страшно. Варе впервые приходит в голову, что это не самодурство Полины. Это не просто так. Когда Полина выкрикивает все самые обидные слова, Варе даже не горько, в конце концов, что для нее Полина — очередная увлеченная игрой в казаки-разбойники дурочка. А улыбка у Полины горькая, будто полынь на губах. А взгляд — будто угли потухшие. Пеплом присыпанные. Осекается Полина, трет виски, словно мигрень разыгралась, словно от боли деться некуда, и Варе отчего-то хочется коснуться ее висков тоже, ведь ей — почему-то — кажется, что боль от ее касания может пройти. Примерещится же такое. Когда Полина выходит из дома, Варя опрометью бросается к окну, но не добегает пары шагов, удерживает себя, идет прочь. Ноги сами идут к пианино, и пальцы ложатся на клавиши так привычно, будто она никогда и не забрасывала любимое увлечение. Музыка пронзительная, громкая, оглушающая, от нее на глаза наворачиваются непонятные, постылые слезы. Что-то — кого-то? — она напоминает, но вот только что? Никак не вспомнить, никак не уловить ускользающую мысль. Руки падают, словно у какой-то куклы. Последние аккорды мелодии кажутся странно оборванными. В крышку лбом уткнуться, как бывало, в отцовское плечо утыкалась. Прохладу впитать, жар лихорадочный унять. Мысли прогнать — вот только они, окаянные, не исчезают, не уходят. Слезы непрошенные сморгнуть. Крестик сжать в ладони до боли, до крови. Да будет милостив Господь.