Часть 4
12 сентября 2018 г., 16:42
Но никто не додумался просто стать на колени И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране Даже светлые подвиги - это только ступени В бесконечные пропасти к недоступной весне! Я не знаю, зачем и кому это нужно, Кто послал их на смерть недрожавшей рукой, Только так беспощадно, так зло и ненужно Опустили их в вечный покой. 1917 Вертинский.
Прошло две недели после того, как сорвалась акция. Товарищей смогли вырвать — это тоже был акт, на который Полина сама собрала людей, сама придумала план, и все одиннадцать партийных были освобождены. Конечно, их разыскивали, но главное, что они остались живы, остались на свободе. К Полине не было предвзятого отношения, как она опасалась — постарался Саша, который толково разъяснил товарищам, что к чему. Но Полину было не успокоить. Она изо всех сил старалась исправить свою промашку, работая на износ, и лишь после того, как Саша практически накричал на нее, пытаясь хоть немного снять груз вины с ее плеч, Полина немного успокоилась, но ненадолго. После неудачи с акцией нужно было реабилитироваться. Саша решил, что нужна более масштабная цель, и Полина выяснила, что через неделю в доме у Паскевичей планируется прием — много-много гостей, среди которых были довольно высокопоставленные персоны. Саша дал добро, и они начали готовиться. Она совершенно забыла о том, что такое сон — сидя вечером на явочных квартирах, она готовила реактивные смеси и самодельные бомбы. Она вспоминала план здания, чертила и снова перечерчивала его, вспоминая новые подробности. — Люция, я нашел список всех гостей. Если у нас получится, мы сможем избавить этот мир примерно от сотни таких обожравшихся дворян! — глаза Саши лихорадочно горят, он тоже долго не спал, и руки у него трясутся в треморе. Полина трет глаза, наверняка размазывая дорогую французскую тушь. — Давай сюда, — говорит, а сама только и думает о том, как она устала. Бесконечно, немыслимо, невозможно устала. Она берет в руки длинный список, скользит взглядом по незнакомым именам, чужим, неважным — лес рубят, щепки летят, они всего лишь люди, и убить их — нет, не устранить, не уничтожить, она не боится слова «убить» — ради блага общего дела, ради блага России, ради того, чтобы страна наконец могла спокойно вздохнуть, не кажется ей даже жертвой. Не кажется ей чем-то ужасным. Жалеть загубленные живые жизни — не для нее, она лучше всех знает, что эти люди давно мертвы внутри, а значит, надо давать дорогу живым. — Подожди, а Румянцевы — мать и дочь, тоже входят в список жертв? — спрашивает Полина. — Они не стоят того, чтобы срывать такую операцию, ты же знаешь, — Саша хмурится. — А что, для тебя это проблема? Полина медлит, прежде чем отвечает. Зажигает папиросу, затягивается, выдыхает дым и долго молчит. — Проблема, — говорит хрипло. Саша не поймет истинных ее мотивов, потому что она сама еще не поняла их, поэтому ступает на безопасный путь. — Княжна Румянцева спасла меня. — И что теперь? — Саша садится рядом, смотрит пристально. — Тебе ее жаль? — Да не жаль мне ее! — срывается Полина, жадно и быстро курит между словами. — Я обязана ей своей жизнью, и ты, кстати, тоже, и вся наша группа обязана ей — не вытащи она меня, мы все сейчас были бы на каторге! Ты прекрасно знаешь, Саша, что такое долг — долг перед человеком! Сейчас мы живем взаймы, и мы обязаны вернуть этот долг — а вернем, так хоть убивай, хоть увечь, хоть в ящик заколачивай — я и слова тебе не скажу. Саша смотрит так, будто знает все мысли в голове Полины. Саша смотрит так, как будто знает все потаенные желания, которые даже сама Полина не понимает. Его руки — живые, мозолистые, руки рабочего — только по рукам можно понять, кем на самом деле был Саша. Он был тонким, высоким, гибким — и только руки, живые, мягкие, человеческие широкие ладони напоминали о том, как его унижали, как им крутили и вертели, пока не вырвался. Полине отчего-то вспомнилось, как княжна Румянцева тонкими длинными пальцами обхватывала ее запястье, вспомнилось, как держала мраморной ладонью бокал шампанского. Саша берет ее маленькие, белые руки в свои, окутывает теплом и заботой. — Я отменю экс, Люция, но только из-за наших жизней, которые спасла твоя дворяночка, — он говорит без тени улыбки. — Она так же виновна, как и все. Полина кивает. Соглашается. Когда Саша отворачивается, она безжалостно тушит папиросу в пепельнице, обжигая кончики пальцев, выдыхает незаметно. Жизнь за жизнь. Теперь они квиты. Ей мерещится чей-то силуэт за окном, но он лишь мерещится — тонкий, легкий, в платье цвета маренго.***
Колеса кареты князя Румянцева весело щелкали по брусчатке василеостровских линий. Княжна, щурясь от яркого зимнего солнца, с любопытством разглядывала из заиндевевшего окна дома, лавчонки, красные кирпичные стены мануфактур и даже днем скрытые в полумраке переулки. За последние несколько лет она первый раз выехала на Остров: делать ее семейству в рабочих кварталах было решительно нечего до тех пор, пока с месяц назад какой-то немец не открыл там свою шляпную мастерскую. И теперь, когда почти все дамы и барышни из окружения Румянцевой предприняли рискованные путешествия на Васильевский, ей тоже удалось уговорить мать на эту авантюру. Нет, это решительно было сделано не зря: даже если слухи преувеличивают мастерство этого шляпника, и она не купит себе обновки — как интересно все вокруг! Люди, лошади, лавочники и пьяницы, крики мальчишек-разносчиков и лай собак — развлечение уж куда получше вчерашнего званого вечера у Дубровиных: мужчины в вист, дамы — пасьянсы и сплетни о замужествах, а ей целый вечер сидеть подле старухи-вдовы Дубровиной и слушать воспоминания об ушедшей молодости времен Николая — слуга покорная! Приедь Варя сюда еще несколько недель тому назад, она бы только веселилась, глядя на незнакомых, иначе одетых и говорящих людей, на чужие дома с грязными стенами и полусгнившими рамами, но теперь ее не отпускало странное чувство. За этими окнами, за этими стенами, в этой бесконечной паутине проулков, дворов, чердаков и подвалов долгие годы скрывалась, а теперь медленно, но неотвратимо закипала жизнь — жизнь, от нее далекая, ей чужая и даже враждебная. Здесь бились сотни сердец, ей неизвестных, но ее, маленькую княжну Румянцеву, ненавидящих. За что? Да и как ее, которую так любят маменька и papa, и милый брат, и сверстницы, и светские дамы, и, кажется, поручик Власовский, и вообще все — как ее можно ненавидеть? Только единожды в своей жизни она лицом к лицу встретилась с неприкрытой ненавистью. Единожды она так близко видела чужое лицо, искаженное гневом, чужие губы, выкрикивающие слова, которые никогда и никто не смел ей говорить, чужие глаза, в которых нет ничего, кроме злости и презрения. Княжна зажмурилась и прижалась лбом к холодному стеклу. Нет, нет, никак нейдет из головы эта Морозова, эта выскочка, эта нахалка, эта бесстыдница. Господи! Лицо, губы, глаза… Да Господи же!.. Карета остановилась. Улица была запружена людьми. Толпа рабочих, разночинцев, женщин, подростков, казалось, молчала, однако словно бы из-под земли княжна слышала неясный, но непрерывный гул десятков голосов. Люди загородили собой линию и окружили маленькое подобие трибуны, наспех сколоченной из неотесанных досок. На ней, то и дело заправляя за ухо выбивавшуюся темную прядь, стояла Полина Морозова. Ее звонкий голос, обращенный к собравшимся, без труда перекрывал гул толпы. — …Товарищи, сколько это будет продолжаться? Неужели вы потерпите, чтобы к вам относились, как к рабам?! Неужели вы готовы работать по двенадцать часов в сутки за жалкие гроши, которые платят вам люди, что купаются в шампанском и деньгах?! Кто она, эта утонченная верхушка нашего общества, которая закупоривает вам воздух, не дает вам дышать?! Они обливают себя духами, но от их душ несет гнилью и отбросами, этот запах ничем не перекрыть! Товарищи, вам необходимо подняться всем вместе, потому что вместе вы — сила, вместе вы сможете противостоять этим эксплуататорам, которые в жизни ничего не делали, и руки у них белые, нежные, холеные, но они не профессора, не ученые — они просто бездельники, что бесстыдно наживаются за ваш счет!.. Темные волосы лезли ей в глаза, но она не останавливалась. Распаленная, до отчаяния решительная, она призывала замершую толпу к революции, революции! Ее карие глаза лихорадочно блестели, на белых щеках выступил румянец, а блузку трепал ледяной ветер. Кажется, ей вовсе не было холодно, несмотря на то, что вовсю валил снег, и пронизывающий ветер почти сметал людей с улицы. Но не ее. Она стояла прямо и твердо, а Варю в теплой уютной карете колотила дрожь. Варя не могла отвести взгляда от маленькой фигурки на трибуне, от белых пальцев, вцепившихся в край грубой доски. Никогда ранее Морозова не была естественна, так вдохновенна, так решительна и прекрасна, как сейчас. Отчего здесь, среди этого сброда? Отчего только так — выкрикивая заголовки запрещенных газет? Отчего теперь, когда княжна не стоит перед ней, а, как вор, подглядывает через окно и не может глаз оторвать? — Боже, какой ужас! Куда только смотрит полиция? Душа моя, позволь взглянуть, кто это там разглагольствует? — Никто, maman, какой-то мальчишка. Вернемся до перекрестка, наверняка можно объехать по соседней улице, — ложь обжигает губы, рвет горло и спускается вниз, где оседает тяжелым камнем. Варя смотрит на свои ладони — пальцы дрожат, будто в лихорадке. Горечь-то, она вот здесь, под ребрами, что будто бы стянуты веревкой грубой, так, что не вдохнуть. Будто бы чьи-то ладони сильные сомкнуты на горле. И Варя даже знает, чьи. У нее глаза темные, почти черные. У нее белая кожа. У нее волосы острижены коротко, и волной ложатся под чьи-то ласковые пальцы. Не ее, не Варины, пальцы. У нее запястья тонкие, будто только коснись — переломятся. У нее губы цвета багрового заката, полные, будто кровью изойдут, коли тронешь вскользь немеющими пальцами… Вскользь немеющими губами… Варя прислоняется пылающим лбом к спасительному окну, задергивает шторку, чтобы не видеть, не помнить, не вспоминать… Окаянные мысли-видения изгнать бы из головы, но ни сон, ни молитвы, ни маменькина ласка, ни взгляды офицеров не могут уберечь ее от раздумий. Война ведь всегда не в мире, не между людьми. Война всегда — в голове. И сейчас в голове у княжны идет борьба гораздо ожесточеннее, чем на улицах, и княжна уже знает, хоть и не признается себе в том. Она знает, что эта борьба уже проиграна.
