Белая музыка революции

мы о счастье, и тем больны. но ты можешь, как прежде, жить, заменив чистоту души отголоском чужой войны. (с) Врублевский

— Pauline, — отец постучал в дверь, — Ты там?  — Да, папа, заходите. Дверь распахнулась, и Андрей Витальевич увидел дочь — она припудривалась и укладывала волосы около трюмо.  — Ты куда-то собираешься, mon ami? — отец прошел в комнату, поежившись — комната была будто чужой, из открытого окна задувал ветер, и пыль на столе, на камодах делала эту комнату будто бы необжитой.  — Да, я иду гулять с Краевским, ты помнишь его, папа — милый офицер, который был на нашем прошлом приеме, — Полина достала французскую помаду, выдвинула темно-алый футляр. На ее лице было написано совершенное равнодушие, пока она подкрашивала губы. Странно для девушки, что идет на рандеву, — отметил отец отстраненно, но тут же опомнился. Да пусть гуляет с кем угодно, лишь бы бросила свои современные глупости — сейчас ведь так модно быть бунтарями, быть не такими, как старшее поколение, так что пусть будет обычной девушкой — гуляет с юными наивными офицерами, пускай танцует на балах, читает романы, лишь бы вышел из головы этот Герцен да Маркс, лишь бы не твердила при всех свои лозунги. А так, глядишь, ерунда из пустой головушки сама выйдет, волосы отрастит, платья носить начнет, замуж за какого-нибудь графа выйдет, и потом вспоминать об этих летах будет со смехом.  — Да, конечно, — Андрей Витальевич выдохнул с облегчением. — Очень приятный молодой человек. Я, правда, не видел, чтобы вы общались, когда ты успела?  — Он стоял на веранде, папа, мы разговорились о литературе, — Полина чуть тронула тушью длинные ресницы. Отойдя от трюмо, она накинула на обнаженные плечи излюбленный шарф, и взглянула на отца.  — Вы что-то еще хотели? — Полина подняла брови.  — Нет-нет, милая, я просто рад, что ты общаешься с такими людьми, — отец хотел обнять ее, но опомнился и спрятал руки за спину.  — Восхитительно, папа, тогда мне необходимо идти. Я ненавижу опаздывать, — с этими словами девушка надела пальто и вышла в парадную.  — Но для девушки хорошим тоном является опаздывать, так ты показываешь, что твой кавалер обязан тебя ждать, а так же… — но она его перебила.  — В первую очередь, папа, я человек. А для людей опоздание считается моветоном. За ней захлопнулась тяжелая входная дверь, и отец остался стоять в пустой парадной в одиночестве — уставший, непонятый и непонявший. Он упустил момент, когда его дочурка, любимая девочка превратилась в чужую девушку. Эта девушка курит французские папиросы, уходит из дома, когда ей вздумается и, кажется, вовсе не горит желанием снова бежать к нему, заливаясь детским звонким смехом, как прежде, когда он приходил со службы.

***

Пока Полина шла к месту встречи, ее жгла ярость. Неужели он снова хочет, чтобы она доверилась ему? Неужели хочет снова быть с ней близким? Нет, она не сделает снова, она не будет его жалеть. Нет, она помнила свои детские годы — отец учил ее стрелять, ездить на лошади, она всегда была более папиной дочкой, с ним она была близка. Но прошло время, ей уже семнадцать, и детские иллюзии развеялись, как дым. Она стала замечать отцовскую глупую ярость, его пристрастие к алкоголю, его нетерпимость и высокомерие. Он не терпел, чтобы кто-то перечил ему, а с нижестоящими он и вовсе обращался как с грязью. У Полины имелось странное свойство — сталкиваясь с жестокостью, она чувствовала детское удивление и ужас, которые проходили через стадию осознания, а потом оборачивались неистовым желанием отомстить. Желанием понять мотивы этой жестокости она уже не страдала. Боль, с которой она воспринимала отцовские взгляды, не терзала ее более. Она поняла, что человек, который может быть настолько жесток и настолько непримирим с чужой непокорностью попросту не может быть ей близок. Она видела, как он без угрызений совести отдавал приказ выпороть солдат, которые шли к нему в денщики — и не розгами, а палками. Немногие после такого выживали. «Папа… Папа…» Она с силой провела по лицу обеими руками, затянутыми в кожаные перчатки. Нет, не может она примириться с тем, что ее отец таков. А значит, у нее нет отца. Она подходит к театру — здесь она должна была встретиться с Сашей. Он перекрасил свои светлые волосы в темный оттенок, приклеил усы, и, удивительно, но его лицо стало совершенно неузнаваемым.  — Люция, — знакомый голос заставляет ее обернуться. Она тепло улыбается.  — Здравствуй. Он галантно берет ее под руку, и со стороны они наверняка похожи на одну из влюбленных пар. Он наклоняется, и кажется, будто он шепчет ей на ухо комплименты.  — Идем на Лиговку. Собрание у Жюли.  — Вот как? — она поднимает острую бровь. — Мне кажется, что-то ты зачастил к ней, Поляков, — она усмехается, но Саша только краснеет.  — Никогда не понимал, что такие девушки ищут в помощи революционерам, — тихо говорит он, пока они останавливают омнибус. Саша галантно подает руку Полине, но та лишь закатывает глаза.  — Это очевидно, — она пожимает плечами, трет озябшие ладони. Омнибус, чуть покачиваясь, трогается. — Этим женщинам всегда не хватает острых ощущений в жизни, они ищут их и в богатых людях, и в постели, а потом они вдруг решают посвятить себя правому делу. Не переживай, Жюли довольно скоро станет скучно, и тогда она вновь вернется в лоно профессии.  — Жюли не такая! — вскидывается Саша. — Она просто запуталась и…  — Она проститутка, Поляков, — Полина смотрит на него искоса, с легкой насмешкой. — Поверь мне, любовь к ней ни к чему хорошему не приведет.  — Люция, а что же ты молчишь о своей дворяночке? — Саша поджимает губы.  — Она не моя дворяночка! — Полина так резко поворачивается к Саше, что ударяется виском о заднюю стенку омнибуса. — Прекрати делать эти намеки, я не могу понять, чего ты добиваешься?!  — Ничего, Люция, извини, я не хотел тебя обидеть, — он мягко касается ее руки. — Впрочем, оставим эту тему. Но по поводу девушек легкого поведения, друг мой, такого не стоит говорить той, что пользуется подобными услугами. Полина смотрит на него яростно, но молчит. Упрек справедлив.  — Если кто-то об этом узнает… — почти шипит она в воротник пальто.  — Мы говорили об этом, я никому не скажу, — успокаивает ее Саша. — Я сегодня слишком бестактен, да?  — Да, Поляков, — отрезает она и остаток пути смотрит в окно. Когда они проезжают мимо какого-то музея, Полине кажется, что она видит знакомую фигуру в тонкой шали. Совершеннейшая ерунда, — думает Полина и кутается в пальто. Что Румянцева может здесь делать, да еще в такой час? Глупости.

***

Варе казалось, что, исчезни завтра весь мир, зимний вечер в доме на Литейном она смогла бы восстановить до последнего штриха по минутам. Она выучила наизусть, как медленно сереет, а потом наливается чернильным мраком небо, как один за другим загораются фонари, как выходит на крыльцо ресторана «Deux roses», что напротив, усатый швейцар, как оттуда раздается музыка и падают на мостовую под окнами тени от снующих во все стороны официантов… Как в собственном доме все слышнее становятся распоряжения матушки и экономки, беготня прислуги; вот, наконец, один, два, три экипажа останавливаются у парадной; дворецкий провожает гостей в залу; приветственные восклицания отца… Время ей, затянутой в корсет, наряженной, надушенной, спуститься вниз, и — бесконечные разговоры, смех, музыка, танцы!.. Ей, только год как допущенной до взрослых развлечений, всегда несказанное удовольствие доставляли балы, которые давал ее отец, князь Румянцев. И беззлобные сплетни пожилых матрон, каждая из которых приходилась ей или крестной, или какой-нибудь тетушкой, и бесконечные туры мазурки и вальса с преображенскими офицерами и юнкерами, и кушанья поваров, которых папенька выписывал из Франции и Италии… Отчего же теперь так тоскливо и тяжко? Отчего все кажется таким мимолетным и хрупким, будто все вокруг играют в какую-то игру, и никто не хочет первым признаться, что все это игра, фарс, что взаправду этого нет и никогда уже не будет? Сегодня, впрочем, не бал, и у крыльца увязает колесами в снегу только один экипаж. На boire du thé en famille (семейное чаепитие) приехал только Михаил Романович Вяземский, крестный Вариного брата. Князя Вяземского в семье Румянцевых давно причисляли к самому тесному семейному кругу, поэтому и вечер предполагался самый скромный. Когда допили чай, и отец предложил Михаилу Романовичу трубку, по давно заведенному распорядку исчерпались темы погоды, светских новостей и здоровья общих знакомых. Теперь наступало время серьезных бесед о политике, печати, войнах и прочем, таком же не предназначенном для нее или маменьки. Обычно Варя, в присутствии одного Вяземского не столь стесненная правилами этикета, тут же желала всем «покойной ночи» и поднималась к себе; теперь же она осталась сидеть в кресле у окна, не находя сил самой себе объяснить, что желает и что боится услышать. — …То, что позволяют себе крайние левые, преступно, и преступно, любезный мой Алексей Владимирович, не столько по отношению к Престолу, сколько по отношению к народу русскому, с которым Престол самодержца связан неразрывно. Ведь они же их обманом выводят против солдат — таких же простых людей, как они сами, против царя, да против Бога, если угодно! — Не угодно. Совсем не угодно, княже! Рабочие же на площадь не за конституцией идут, не за «ответственными министерствами», не за «всеобщими, равными, прямыми и тайными», а за лишним куском хлеба и за тем, чтобы на заводе не от зари до зари горбатиться! Вот что им революционеры-агитаторы обещают — а почем знаешь, может, и правда делать собираются? Другое дело, что… — Собираются, как же-с! Нет, милостивый государь, никакой связи между тем, что эти ироды в своих газетенках пишут и тем, что может простому человеку жизнь облегчить, нет, хоть ты меня убей! Ложь все, обман и подлость, да не против нас с тобой, опять говорю, а против того же простого человека… — Но если и обман, то ведь несознательный, — неожиданно для самой себя громко сказала княжна. — Что, mon cher? — Вяземский удивленно переглянулся с Румянцевым — они, оказывается, и не заметили, что княжна осталась в столовой. — Я говорю, Михаил Романович, что обманывают они, сами того не зная. Ну, то есть не все… И потом, почему же подлость? Разве это подлость, если человек готов свою жизнь положить ради спасения своих соотечественников? — Словно бы последние слова и не ваши вовсе, княжна, а кто-то еще вас надоумил? — прищурился Вяземский. — Отчего же… Отчего же, мои. Я так считаю: прав ли, нет — рассудят потомки, и даже не мои дети, а только лет через сто, может быть, будут знать, кто мог простому народу помочь и не помог, а кто сделал только во зло… А сейчас человек может только любить Отечество свое горячее себя, и, избрав себе идеал, идти к нему, и даже, если нужно, отречься и от семьи, и от имени… — Ну-ну, душа моя, ты уж меня не пугай, — начал было князь Румянцев, но Вяземский перебил его: — Да что вы, милая княжна, какие идеалы, какое Отечество? Да им бы всем только в герои заделаться, самим идолами стать! Им всем одной смертной казни мало! Неужели не ясно, что всех, кто хоть на волос связан со всей этой радикальщиной, надо просто перевешать на одном суку! Никого не щадить — только так мы Империю нашу избавим от плесени! — И кто же теперь преступник и враг Отчизны, после ваших слов — они или вы? — тихо сказала княжна, быстро пересекла комнату и вышла за дверь. Коридор. Мраморные ступени. Зал. Молча прошмыгнуть мимо швейцара — на улицу. В первый же проулок — здесь, в подворотне, можно отдышаться. Снег валит, даже ту сторону улицы еле видно. Хорошо, шаль… Куда теперь — вернуться? Нет! Из глаз княжны брызнули слезы. Не от страха, не от гнева или обиды, а от непонятно откуда взявшейся пылающей, непреодолимой ненависти к Вяземскому, к его речам, к дому, к этому вечеру, к швейцарам, горничным, даже к собственным платью и туфлям. И мысль о родителях не заставила ее вернуться: она пошла, уверенной и гордой походкой, кутаясь в шаль поверх легкого домашнего платья, туда, куда ее тянуло необъяснимо и беспрестанно — в Петербург трущобный. …Уверенность ее, впрочем, быстро испарилась. Снег унялся, но мороз крепчал, у нее отчаянно болели пальцы, она то и дело поскальзывалась на заледеневшей мостовой. И теперь, хоть метель и унялась, она совершенно не представляла, где находится и куда должна идти. Ночь, улица, фонарь… и тот едва мигает. Небо над головой темное, но еще темнее подворотни и углы домов, что вдруг обступили, окружили, зажали в кольцо маленькую испуганную княжну. Но она шла. Сворачивала — то вправо, то влево, не запоминая дороги, не думая, как сможет выйти из этого мудреного лабиринта, которому название Лиговка. Много она слышала от отца и его друзей про это место и сейчас, с замиранием сердца, понимала, что пришла именно сюда. Ноги сами принесли. К стенам, будто тени, прилипли люди — оборванные, грязные, но нет-нет да и блеснет меж пальцев что-то, раздастся насмешливый свист али чей-то окрик. Чем дальше она шла, тем больше становилось людей. Около какого-то покосившегося домишки она увидела отвратительную картину — девушка, совсем еще девочка, только размалеваная так, что лица не видно, закинула ноги на бедра какому-то пузатому мужику. Тот прижимал ее к стенке, а она смеялась да только руками платье с плечей снимала. Варю замутило.  — Эй, Матрена-спина едрена! Ты чья будешь? Мужичка не приголубишь? — раздался сзади чей-то скабрезный смех. Варя в ужасе обернулась и увидала, что к ней подходят двое — картузы сдвинуты на одно ухо, между губ посверкивают золотые зубы.  — Ты не бойся, не обидим, — начал тот, что слева. — Платьице твое посмотрим, больно оно у тебя антиресное, сымем, а там и до тебя дело дойдет. Варе хотелось закричать, но крик застыл где-то внутри. Бежать? Куда бежать, такие люди здесь повсюду, да и не убежит она далеко в домашних туфельках.  — Ну-ка, разошлись к чертовой матери! — знакомый окрик. Знакомый звонкий голос. Слишком знакомый. Мужики не перестали ухмыляться, но обернулись.  — Да ладно, что там уж — не пузырься, революция, своих не тронем. Откудова нам знать было, что она из ваших, — примирительно сказал тот, что справа.  — Если девки нужны, они у Жюли отменные, я-то знаю, — раздался снова хохот, потом мужики отсалютовали кому-то и скрылись в темноте, будто их и не было. Только тогда Варя позволила себе обернуться.  — Черт вас побери, княжна, что вы тут делаете?! — Полина сделала быстрых два шага навстречу Варе, и та практически упала к ней на руки. — Это же Лиговка, от вас тут бы живого места не оставили — ваше платье, судя по всему, домашнее, для них выглядит как красная тряпка для быка. А скромные жемчуга и вовсе бы сняли вместе с ушами, и я уж не упоминаю о том, чтобы они сделали лично с вами. Что привело вас… Господи, да на вас лица нет! — Полина встревоженно заглянула Варе прямо в глаза. — Так, здесь вас оставлять нельзя, княжна, хотите, я провожу вас домой?  — Нет-нет-нет, — Варя, наконец, опомнилась. — Прошу прошения, довольно будет вывести меня отсюда, я найду дорогу…  — Что-то вы темните, княжна, — нахмурилась Полина. Только сейчас Варя обратила внимания на небрежность во всем облике Полины: волосы взъерошены, темная помада смазана, пуговки блузы расстегнуты, некоторые вовсе вырваны, а на белой шее алеют влажные следы. — Отчего я не могу проводить вас до дома?  — Мне нельзя домой, — шепчет Варя, прислоняясь лбом к крепкому плечу.  — Да неужто… — но Полина осекается. — Ладно, княжна, я зайду предупредить товарищей о том, что ухожу, и мы с вами подумаем, куда вас отвести. Идемте, — с этими словами Морозова уверенно направилась к одному из строений, что выглядело почище и посветлее остальных. Зайдя туда, Варя совершенно остолбенела. Женщины здесь выглядели… На них, в большинстве своем, не было ничего, кроме чулок и нижнего белья, накрашены они были чересчур ярко, а волосы, видимо, в начале вечера еще уложенные в замысловатые прически, причудливыми кудрями сейчас спадали на обнаженные плечи.  — Эй, не хочешь поразвлечься? — Полину окликнула какая-то смуглая девушка в полупрозрачном пеньюаре, похожая на цыганку. На ее полных губах играла завораживающая хмельная улыбка. — Ты серьёзная сегодня такая, только к нашей Мари и подошла, всего-то на часок. Коли денег нет, так я доплачу, — девушка игриво пробежала тонкими пальчиками по обнаженной шее Полины. — За такую прелесть, как ты, я бы и сама платила.  — Спасибо, Вивьен, но я сегодня занята, — улыбнулась уголком губ Полина. — Видишь ли, со мной спутница.  — Ох, вечно ты вот такая, куража в тебе нет, — деланно вздохнула девушка, — Вся в делах в своих, в заботах. Смотри, вот убьют тебя на ваших эксах, ничего в жизни хорошего не успеешь увидеть. Жить весело надо! — и девушка, подмигнув Варе, удалилась.  — Это кто? — изумленно выдавила Варя.  — Вивьен, — отмахнулась Полина, сосредоточенно протаскивая Румянцеву сквозь толпу полуодетых девушек. — Не обращай внимания, мы часто здесь собираемся — подозрений меньше. Да и местные дамы легкого поведения симпатизируют революции. Она постучалась в резную, украшенную золотой лепниной белую дверь — два стука, потом, через паузу, еще один, потом еще два.  — Входи, — послышалось из-за двери. Варя осторожно протиснулась в дверь вслед за Полиной. Эта комната выглядела совсем иначе, нежели все помещение. Темная, вполне скромная, из двенадцати мужчин, что сели вокруг стола, только одна дама — хоть одета откровеннее, чем положено, но в рамках приличий. Рыжие волосы уложены причудливо и заколоты наверх.  — Значит, надо брать кассу, — темноволосый парень с полоской тонких усиков напряженно глядел в листы, полные расчетов. — Нужно дать взятку за товарищей в Твери, иначе их казнят. Денег нет, — он оглянулся лишь на скрип двери.  — Люция, а вот и ты! — он встал, приветливо улыбнулся, но тут же напрягся, увидев Варю.  — Спокойно, Поляков, она не выдаст, — Полина присела рядом с рыжеволосой девушкой и задумчиво закусила губу. — Так что, вы решили, что делать?  — Да, все-таки берем, — они говорили односложными непонятными фразами, но Варя их и не слушала. Ее пугали взгляды, которые бросали на нее остальные мужчины — все, как один, в кожаных пиджаках, некоторые из них курили.  — Я все-таки не понимаю, что здесь делает княжна Румянцева, — вскинулся один из них.  — Сядь, Костя, она здесь не для того, чтобы сдать нас, — Полина мельком взглянула на Варю, которая робко жалась к стене. — Она пусть и не с нами, но наша.  — Вернее, твоя, — хмыкнул тот, что сидел поближе к Полякову.  — Вот сейчас как дам тебе по лбу, Петровский, — чуть прищурилась Морозова. — Ладно, Саша, мне пора, — она легонько кивнула в сторону Румянцевой. — Так когда будем брать?  — Неделя понадобится, я думаю, у нас совсем нет динамита, — Поляков зарылся ладонью в волосы.  — Хорошо, тогда завтра обсудим. Я пойду, — Полина встала из-за стола, накинула пальто. — Завтра здесь же, в то же время?  — Нет, у приват-доцента, — Саша улыбнулся и пожал девушке руку. — Будь осторожнее. Полина взяла Варю за руку, вышла из комнаты, уверенно пробралась через толпу девушек и, наконец, они выбрались на свежий воздух.  — Черт, как же там душно, — Полина провела тыльной стороной ладони по лбу. — Так, княжна. Теперь разбираемся с вами. Давайте я дам вам пальто, вы совершенно продрогли, — она сняла с себя пальто, накинула на чужие тонкие плечи. — Рассказывайте, что произошло.  — Я повздорила с моими maman и papa, ничего серьезного, — Варя с наслаждением закуталась жесткую ткань. — Признаюсь честно, мой поступок был совершен на эмоциях, я совершенно не хотела уходить, но…  — Понятно, — перебила Морозова, достала из кармана брюк портсигар, вытащила папиросу и чиркнула спичкой. — Да, попали вы, мадмуазель, в переплет. Не проще ли вернуть вас домой? — она, кажется, размышляла вслух. — Ваши маменька и папенька, наверняка, с ума сходят…  — Нет, прошу вас! — Варя порывисто сжала чужое запястье. — Я не хочу возвращаться!  — Господи, ведете себя, будто ребенок, — поморщилась Полина, вырвав руку из тонких пальцев, но что-то незнакомое промелькнуло в глубине тёмных глаз. — Ладно уж, черт с вами, княжна, пойдемте, прогуляемся вместе. Полина легко взяла Варю под руку, застегнула на ней пальто, и они зашагали по переулкам. На них косились, но Полина то кивала кому-то, то резко окрикивала, и до ярко освещенной главной улицы они дошли без происшествий. Вначале разговор шел медленно и неуклюже, прерывался долгими неловкими паузами, а потом постепенно лед таял, они стали говорить все возбужденнее, перебивая друг друга, увлеченно обсуждая поэзию, музыку, литературу. Они были так похожи — читали одно и то же, любили одних и тех же художников, композиторов и поэтов, увлекались одним и тем же. Казалось, что они знают друг друга тысячу лет. Варя даже свыклась с иронией, иногда довольно колкой, с резкими выражениями, манерой перебивать и громким звонким голосом, на который неизменно оборачивались все поздние прохожие.  — Нет, а «Герой нашего времени»? Разве что-нибудь может быть прекраснее, чем этот обаятельный мерзавец? — спрашивает Полина, с восхищением вспоминая произведение.  — Боже, какой у вас вкус, — смеется Варя и ловит взгляд темных глаз, которые смотрят на нее с таким выражением, с таким странным чувством, что внутри все будто обрывается. Снег хрустит под их ногами, падает на них невесомо, легко, ложится на волосы, мех воротника, ресницы, не тая. Что-то сказочное, невозможное чувствуется в воздухе, и Вареньке на мгновение кажется, что этот вечер не кончится никогда, кажется, будто все возможно. И границы, что ставили всю жизнь перед ней, что она сама ставила перед собой, сейчас гнутся, ломаются в мелкое крошево стеклянное.  — …Всю жизнь казалось, будто была б мальчишкой — легче было бы, — говорит Полина, смотрит под ноги, будто боится в глаза заглянуть. — Что такое женское доля — вышивать, рожать детей да мужу покоряться. А я не такая! — Полина вскидывает голову, в голосе у нее отчаянная решимость. — Слишком уж непокорная, матушка говорит, никто меня не возьмет, а я и не хочу. Они остановились у набережной. Людей в такой час не было вовсе, и улицы были пустынны.  — Никогда не любила мужчин, — в голосе Полины чувствовалась странная тоска. — Грязны, невоспитанны, да и мерзавцы, в большинстве своем. Хорошо было амазонкам, как вам кажется?.. — губы изгибаются в лукавой улыбке, что отдает стылой горечью.  — Да бросьте, что ж такое — остров, да никаких развлечений? От мужчин хоть толк есть, они забавны, — внезапно даже для себя смеется Варя, совсем неуместно, совсем непривычно, никогда такого не говорила. А Полина вдруг смеется в ответ, искренне и весело, держится за тонкие чужие озябшие запястья, закидывает голову, хохочет звонко. И отзвук этого смеха отцветает у нее на губах, опадает, будто яблоневый цвет по весне, когда вдруг ее раскрасневшееся лицо оказывается близко к Вариному.  — Варя… Голос дрожит. И пальцы, так крепко сжимавшие запястья Варины, дрожат, будто в лихорадке. А сердце у Вари в груди трепещет, сердце бьётся, грозит сломать все внутри, и она сама кладет руки на тонкие плечи. Полина ни разу, кажется, не называла Румянцеву по имени, и такая нежность в ее голосе, такая тоска невесомая, такая горечь. Может, потому и не называла по имени?.. Боялась?.. Настойчивей, ближе, тянет за обе руки, а после — самыми кончиками пальцев — по скулам острым. А потом скользит к волосам, заставляет голову приподнять, и зрачок, зрачок черный, да так, что радужки не видно.  — Не могу я без тебя, — горячий шепот прямо в оледеневшие губы. И как в стылую воду — с разбега, даже дыхания не задержав, только лишь глаза закрыв, — в эти губы, чувствуя привкус хмеля и пепла, ощущая жар да горькую нежность. Чужие руки прижимают ближе, теснее, озябшие пальцы сталкиваются, губы напористые, почти твердые, настойчивые… И Варя задыхается, задыхается от этой нежности, от впервые испытанной дрожи, странной, почти мучительной, от которой то ли петь хочется, то ли волком выть. Когда Полина отстраняется, глаза у нее открыты широко, а в глазах у нее бушует огонь. Огонь, который сколько не туши, он только жарче станет, только разрушительнее, только ураганом пламенным закружит тебя — и не выплыть, не выбраться из этого пожара. На пьяную похожа, и глаза будто обезумевшие. И в эту секунду забылись и правила, забылись титулы, забылись устои, забылся Бог. Варя схватилась руками за тонкие плечи, губами к чужим губам прижалась, будто бы шептала что-то, и те губы, будто ответить пытаясь, разомкнулись навстречу — глубже, теснее, ближе, жарче, пытаясь утолить эту чудовищную, непреодолимую жажду, и Варе казалось — она тонет, погружается все глубже в омут, задыхающаяся, беспомощная, но отчаянно желавшая забыть обо всем, что было вокруг них — какая-то страна, какая-то революция, империя, отголоски разбитой судьбы России. Здесь и сейчас — около темной, бурлящей Невы — они заблудились, заблудились сначала в этой тьме, потом в себе, а после… А после заблудились друг в друге.