Белая музыка революции

Пой же, пой на проклятой гитаре, Пальцы пляшут твои в полукруг, Захлебнуться бы в этом угаре, Мой последний, единственный друг. Не гляди на ее запястья, И с плечей ее льющийся шелк, Я искал в этой женщине счастья, А нечаянно гибель нашел.

Полина бежит, сметая прохожих, совсем не подобающе своему статусу, а потом бежит еще быстрее, когда видит на углу улицы знакомую тонкую фигурку в собольей ротонде.  — Здравствуй, — говорит она, пытаясь отдышаться, и губы неудержимо расплываются в широкой счастливой улыбке.  — Здравствуй, — Варя изо всех сил сохраняет надменное выражение лица, но глаза у нее улыбаются. — И как долго ты бежала?  — От самого дома, — Полина выдыхает, чувствуя, как пылают щеки. — Черт побери, мой отец решил устроить мне допрос с пристрастием, право, я еле сдерживалась, чтобы не послать его к чертовой матери.  — Прекрати ругаться, — Варя смотрит на Полину осуждающе. — Как будто слов других нет!  — Конечно, есть, — Полина отвечает с непоколебимой уверенностью. — Но именно такие выражения описывают мое состояние.  — Ты невыносима, боже, — Варя поджимает губы, но Полина только хохочет.  — А вы, княжна, слишком серьезны, и это тоже невыносимо, — Полина неуклюже делает пируэт, чуть не падая, и Варя всё-таки начинает смеяться. Полина довольно отряхивает снег с сапожек, блестит живыми глазами, искоса бросая взгляд на Варю.  — Куда мы? — спрашивает Варя, когда Полина привычно берет ее под руку.  — На квартиру к Курицыну, она явочная, — поясняет Полина, немного сбавляя скорость, чтобы Варя могла приспособиться к быстрым и широким шагам.  — Разве вы не меняете ее? Это ведь рискованно, — Варя поправляет платок, смотрит из-под густых ресниц.  — Рискованно, разумеется, но там телефон. А Петербург, конечно, не Москва, в которой телефон найти так же сложно, как и приличную гостиницу, но все-таки с вершинами технологического искусства трудно. А телефон нам необходим — сама же знаешь, насколько разительно отличается скорость телеграмм или, не приведи боже, письма, от скорости телефона. Полина говорит-говорит-говорит, а на деле только любуется. Варя такая тонкая, боже, кажется, тронь — переломится, как веточка. Ее брови сдвинуты в попытке понять эти глупые партийные дела — какие, к чертовой матери, дела, когда она смотрит так, когда ее теплые, вопреки всем законам физики, пальцы, касаются Полининой руки? Какое собрание, какая революция, если ее глаза так сияют, когда ее губы так улыбаются, когда ее смех так звонок? Полина впервые хочется бросить все это, собрать вещи и сбежать. Далеко — хотя бы и на край земли. Потому что надвигается что-то темное, неотвратимое, потому что Полина почти кожей ощущает, как текут мгновения, как секунды щекочут пальцы, она чувствует, что у них осталось очень мало времени.  — Впрочем, я не совсем понимаю, зачем ты идешь вместе со мной, — Полина нахмурилась, будто бы даже всерьёз. — Не вы ли, княжна, говорили мне, что такие, как мы — выскочки, которые не способны ни на что, которые пытаются изменить судьбу России, прочитав пару бульварных книг?.. Что же изменилось?  — Да ничего не изменилось, — морщится Варя, ее сапожки звонко щелкают по булыжникам мостовой. — Я уверена в своих словах, и менять свои взгляды не собираюсь. Но это… — она на мгновение будто бы обмирает, кусает губы, бросает на Полину чуть робкий взгляд. — Это часть твоей жизни. Я хочу тоже… Быть ее частью. Я хочу быть рядом даже там.  — Я даже не знаю, что ответить на эти слова, — Варе, может, кажется, но щеки Полины, обычно белые, вдруг порозовели. Может быть, мороз тому виной? — Я даже растеряла все свое хваленое красноречие.  — Приятно знать, что я так на тебя действую, — смеется Варя звонко.  — Ох, княжна, вы доиграетесь, — хмурит брови Полина, но в глазах прыгают смешинки. Они останавливают «ваньку», тот прищелкивает кнутом, вкусно причмокивает, а невысокая коренастая лошадь отбивает копытливый стук по мостовой, фырчит, машет хвостом. Полина помогает сесть Варе, задерживает холеное тонкое запястье в пальцах дольше, чем надобно, шальными глазами ловит чужую улыбку и садится рядом.  — Поляков сказал, что не против твоего присутствия на собрании — тем более, особенно важных дел там обсуждать никто не будет, разумеется, кроме кассы, — поясняет Полина, небрежно закидывая руку на спинку повозки, и Варя чувствует, как холодные пальцы чуть касаются ее шеи, и щеки Румянцевой горят.  — А что за касса? — интересуется Варя, кутаясь в шубу.  — Нужны деньги, — коротко поясняет Полина. — А как верно говорит Саша — денег нет. Партия просит внести залог за товарищей, это около тридцати тысяч, да и на некоторые нужды партии требуется около пятнадцати. Где взять денег на, — Полина коротко и недобро хмыкает, — явно нелегальные дела? Придется брать кассу.  — Какая мерзость, — с чувством произносит Варя, морщась.  — Ну, княжна, мерзость — не мерзость, а деньги нужны, — улыбается Полина. — Это небольшая акция, Поляков надеется, что даже будет без жертв.  — «Даже без жертв» — о, как прекрасно это звучит! — Варя дергает плечом, когда ощущает тяжесть чужой ладони. Несколько мгновений они молчат.  — Ты же знаешь, я такая, — голос Полины негромкий и чуть извиняющийся. Так непохоже на ее обычный грубый, громкий разговор. — Я не предам свои идеалы даже во имя чувств.  — Я этого и не прошу, — Варя поворачивает голову к Полине, и взгляды их сталкиваются. Тишина теперь кажется морозной и уютной, будто зимний вечер.

***

 — А вот и ты, — Саша улыбается открыто, ласково, когда открывает дверь после условного стука. — Княжна, — он чуть кивает.  — Перестань, Поляков, иначе Варя вновь будет вести себя высокомерной аристократкой, и все мои усилия пойдут насмарку, — полушутя говорит Полина, но Саша смотрит на их сплетенные пальцы и не может перестать улыбаться.  — Проходите, — улыбается он. Комната большая, но уютная — свет ламп желтый и не режет глаз. Электричество, — удивленно отмечает Варя. На диванах, на креслах, на стульях, на полу сидят люди — мальчики и мужчины, но девушек нет вовсе, кроме той, рыжеволосой, уже знакомой. В квартире пеленой висит дым, на столе стоят бутылки явно чего-то спиртного, и много немытых чашек ютятся, пододвинув какие-то книги, документы и химические реактивы. Варя распахивает глаза, когда видит это — ей не приходилось бывать в таких местах раньше. Что бы сказали maman и papá, знай они, где она сейчас? Но эта мысль мелькает и тает в дыме папирос.  — Садитесь, мы как раз только начали обсуждать дела, — Поляков бросает на молодого человека в углу уничтожающий взгляд. — А не разные глупости.  — Ну что ты, Саша, разве это глупости? — темноволосый юноша в другом углу хохочет. — Не будь ты таким серьезным!  — Ладно, вы пошутили — я посмеялся, — укоризненно кивает Поляков. — Садитесь, девушки. Полина тянет Варю на софу, стоящую поодаль, верно рассудив, что в этот раз Варе вовсе не стоит находится прямо в гуще людей. Мужчина с седоватыми висками, который сидит на полу, пододвигает к Полине хрустальную пепельницу.  — Спасибо, Рахмет, — кивает она, доставая папиросы из кармана и тут же чиркая спичкой. Варя удивленно разглядывает мужчину.  — А почему Рахмет? — спрашивает шепотом. Полина улыбается, затягиваясь.  — Взял прозвище из книги Чернышевского. Тут все так, не обращай внимания, — отвечает небрежно. — Так, Поляков, когда мы начнем, наконец-таки?  — Да, Люция, сейчас, — Саша отвлекается от разговора с молодым рабочим и садится на стул, негромко стучит по столу. Гул стихает. Варя смотрит на всех этих людей и видит лишь глаза — карие, зеленые, голубые, серые, молодые и старые, серьезные и веселые, такие разные. Но что-то единое она видит во всех этих глазах, никак не может распознать, понять, что именно, но точно знает, что это есть и в Полининых глазах — когда Морозова кричала на Варю, когда выступала на трибуне, когда… Не могу я без тебя. Теплые пальцы сжали Варину ладонь. Она рывком подняла голову — но Полина будто безразлична, смотрит на Полякова со спокойной твердостью, ждет, когда он заговорит. Но чужие пальцы чуть поглаживают ее запястье, и Варя прячет отсвет улыбки в уголках губ.  — Товарищи, — голос Полякова тих, но с легкостью перекрывает шум. — Нужно обсудить несколько вопросов. Во-первых, в подпольной типографии необходим знающий человек. После того, как Градский попал в тюрьму, человека до сих пор не нашли. Партия понимает наше положение, поэтому не требует, а просит — нельзя ли кому-нибудь из нас взять на время эту работу. Я не вправе приказывать кому-нибудь из вас, я лучше всех знаю, как трудно сейчас приходится. Но может ли кто-нибудь взять на себя это? Повисает тишина. Полина кусает губы. Она отлично знает, что каждый из товарищей работает на износ на общее дело, да ведь еще есть и работа у каждого, на что-то ведь надо жить, а работа в типографии — ночная, значит, кто-то из товарищей лишится драгоценных трех-четырех часов сна. Она поднимает руку.  — Кто еще? — спрашивает Саша, твердо игнорируя девушку.  — Поляков, — тихо, но угрожающе предупреждает Полина.  — Люция, нет, это не обсуждается, — отрезает Саша. — Хватит с тебя и того, что ты уже делаешь.  — Что значит «хватит»?! — Полина вспыхивает в секунду, как спичка. — Я на это дело трачу часов пять-семь от силы! Заставишь в типографии надрываться Костю?! Или Гришу, у которого целая семья, и он единственный кормилец?! Или кого еще?! Ну, давай, говори, Поляков! — Варя переводит взгляд то на Сашу, что стоит с ледяным спокойствием, то на Полину, которая, кажется, готова его ударить.  — Люция, я повторю еще раз — безоговорочно нет.  — Саша, — Полина делает шаг вперед, даже не замечая этого. — Не дури. Я же не белоручка какая, чтобы меня в тепле да заботе держали. Я не могу все время избегать работы, а ты не можешь меня удержать!  — У меня есть предложение, — негромко вдруг говорит Варя. Легкий шум в комнате тут же стихает, и воцаряется мертвая тишина. Полина оборачивается.  — Что? — переспрашивает изумленно.  — Я говорю, у меня есть предложение, — голос у Вари ровный и спокойный. — Почему бы тем из партийных, кто меньше всего занят в какой-либо работе и кто умеет писать, не организовать попеременное дежурство. Я имею в виду, пусть, например, в понедельник в типографии работает один, во вторник другой. Поляков со смесью недоверия и веселья смотрит на Варю.  — А твоя дворяночка-то дело говорит, Полина! — улыбается он и хлопает Полину по плечу. — Отлично, тогда и тебя там задействуем. У Полины дрожат полные губы в попытке сдержать улыбку.  — Хорошо, — кивает она и садится на место.  — Приступим к другим вопросам. Во-первых, — начинает Саша, но никто из девушек его не слышит.  — И откуда ты такие слова знаешь — «партийные», «организовать», «попеременное дежурство»… — шепчет Полина, едва касаясь губами чужого уха. От Вари пахло пудрой и какими-то цветочными духами.  — У меня богатый словарный запас, — поднимает бровь Варя. — Да и я же с тобой общаюсь.  — Не знаю, я просто думала, что ты разговариваешь только высокопарными словами о самодержавии и о религии…  — Да, и о платьях да офицерах, — фыркает Варя.  — Я уже знаю, что ты не такая, прекрати меня попрекать, — смеется Полина смущенно, но на них шикают, и они снова обращаются в слух.  — …Николай сейчас во Франции, его паспорт и билеты прошли контроль, он под именем Скворцова там. Он организовывает побег ссыльным вместе с Марсельской группой. Варя не всегда понимает, что они обсуждают, но слушать ей интересно, несмотря на то, что порой все внутри у нее полыхает от резких и неприятных слов Саши в адрес самодержавия и дворянства.  — …Игнатьевы одолжили Грише ключи от дачи и уехали на воды, следовательно, он сейчас там полноправный хозяин, — говорит Саша, а потом утомленно трет лоб и тихо добавляет:  — Беднякам жить негде, от голода пухнут, а такие, как Игнатьевы, имеют три загородных дома… Собрание длится уже около трех часов, и Полина видит, как голова Вари все клонится ниже и ниже, она моргает все чаще и чаще и, наконец, дыхание ее выравнивается. Время уже за двенадцать, и товарищи тоже устали, и Саша говорит уже медленнее, постоянно прикладываясь к чашке с кофием.  — На этом все, товарищи, — произносит он громко, и это будит Варю.  — Что? — дергается она, но тут же натыкается взглядом на смеющиеся черные глаза. — Сколько я проспала? — она потягивается, разминая негибкое со сна тело, аристократично зевает, не разжимая губ.  — Час, может быть, чуть больше, — поясняет Полина, тоже зевая. — Ну что, ребята, по кофейку? Или, может, чего покрепче? — говорит звонко, со смешком. Товарищи приободряются, откуда-то достают жестяные кружки, граненые стаканы, мелькают где-то и хрустальные бокалы. Кто-то, особенно те, что постарше, ограничиваются кофе, а молодые с веселыми выкриками подставляют кружки под дешевое вино, которое Полина предусмотрительно отобрала в начале, немного прокипятила с пряностями и апельсиновыми корками, чтобы избавиться от кислоты, даже коньяк, который, кажется, принесла Жюли — та самая, рыжеволосая. Полина хохочет над чьей-то шуткой, когда залпом опрокидывает в себя стакан, улыбается, находя сияющим взглядом темных глаз Варю. А Варя думает о том, как непохоже это сборище на все то, что видела она в своей жизни. Здесь нет шампанского, никто не говорит по-французски, цедя сквозь зубы чужие слова, здесь никто не лжет и не притворяется — искреннее веселье заставляет людей разрумяниться, улыбнуться и почувствовать себя живыми — будто бы не нависла над ними дамокловым мечом судьба России, угроза ареста, угроза каторги — будто нет в них страха вовсе, а есть только жизнь, настоящая, без изощренного притворства и лжи. После того, как выпили по второму стакану, дело пошло еще веселее — у Кости оказалась в руках гитара, и он начал перебирать струны, наигрывая что-то задорное. Полина села рядом с ним, откинув с лица волосы, причудливой небрежной волной закрывшие глаза, отхлебнула из стоящей рядом кружки и сморщилась:  — Господи, Саша, это твоя, наверное, — передала она ему посуду, старательно отфыркиваясь. — Какая гадость, как ты это пьешь? Спиртом несет, как от сапожника.  — Люция, споешь? — хмыкнул Костя весело. — Или ты сегодня приличная ради княжны? — он отвесил шутовской полупоклон в сторону Вари.  — Шутишь, что ли? Конечно, спою, — ухмыльнулась Полина, жестом подзывая Варю поближе. Та уселась с ногами в глубокое кресло, сбросив туфельки. — Ну что, подтягивайте, товарищи! Ох, пить мне надо было меньше, — добавляет Полина, смеясь. Костя начинает наигрывать бодрый и простой мотив, и Полина вступает:  — Мы дети уличных кофеен, сидим, нахохлившись, втроем — считаем деньги, как умеем, и зерна черные жуем… Голос у нее звонкий и громкий, хоть и не очень мелодичный — Варя, как человек с музыкальным слухом, пару раз морщится, когда слышит явную фальшь — но товарищи, кажется, этого и не замечают — они подхватывают слова явно знакомой им песни, и вскоре голос Полины лишь едва слышен в общем хоре.  — Наш друг прослыл Хемингуэем — он тоже жуткий кофеман. И, прислонившись к батарее, он пишет уличный роман… Давай-ка, пташечка, с тобой по чашечке — мы не в Швейцарии и с тобой живем. Они стесняются и пьют наперстками, а мы с тобою души отведем… — мелодия совсем простая, слова тоже не изысканная поэзия, к которой привыкла Варя, но отчего тогда так спокойно и весело на душе, как не было ни на одном из балов?  — За занавеской вечереет, и в ритме блюза снег скрипит, народ в тепло валом валит — горячий кофе души греет… Отдав последние гроши, студент, надежды подаю-ющий, слышишь, Костя, про тебя поют, — хохочет Полина между аккордов, — Гадает на кофейной гуще, как до стипендии дожить… Давай-ка, пташечка, с тобой по чашечке, — на этих словах Полина протягивает тонкую ладонь, и одна из множества рук подает ей жестяную кружку с вином, и Морозова отхлебывает пряного кислого вина, морщась, но тут же снова подтягивает припев, — …мы не в Швейцарии с тобой живем. Они стесняются, и пьют наперстками, а мы с тобою души отведем… Слова повторяются, смешиваются, в комнате тепло и немного душно, пахнет дымом и вином, кожей, и совсем слегка — серой. К концу песни Варя тоже подхватывает веселый припев, даже выпивает немного хмельного крепкого вина, которое согревает внутри и оставляет под языком вкус кардамона и гвоздики. Наверное, Варя слегка пьянеет — но лишь слегка, и сейчас ей так хорошо, так спокойно, так легко. Песни идут одна за другой, и кто-то вместе идут танцевать, Жюли, например, уже кружит Сашу в веселом вихре, несколько молоденьких мальчишек, не имея партнерш, танцует друг с другом. Варя чувствует прикосновение чужих теплых пальцев.  — Пойдем? — кивает Полина на середину комнаты. Варя в жизни не танцевала ничего, кроме чинного вальса, но соглашается. Полина, кажется, тоже — она безжалостно порой оттаптывает ноги Вари, но они обе смеются над этим, чуть не падая друг на друга. Что-то безудержное, пьяное, веселое и немного безумное движет ими, и обе они отдаются этому потоку безраздельно, безропотно. Постепенно веселье спадает — все-таки, все устали, квартира пустеет, но Саша просит Полину задержаться, чтобы она подготовила график работы в типографии, и Полина, махнув на все рукой, говорит, что остается на ночь здесь. Саша кивает, напоминая еще раз, чтобы задернула занавески, уходя — чтобы товарищи знали, что квартиру не накрыли. Полина звонит по телефону и, перекрикивая гул в трубке — все-таки дары прогресса еще очень не стабильно работают — что останется у своей подруги и, нет, maman, тебе вовсе не нужно волноваться. Наконец все было закончено. Полина упала на диван, откинулась на спинку, вытянула ноги.  — Черт побери, как же я устала, — проговорила она, прикрыв глаза, но на темных губах блуждала чуть хмельная улыбка. — Но был неплохой вечер, как ты думаешь?  — Да, мне вполне понравилось, это было… — Варя постаралась подыскать слова, чтобы высказать свой восторг, брызжущее внутри веселье, счастье. — …необычно. Полина чуть подняла голову, приоткрыла глаза и взглянула, прищурясь, на Варю с веселым удивлением.  — Необычно? — она подняла бровь и взъерошила волосы тонкими белыми пальцами. — Будем честными, я искренне думала, что ты уйдешь в первые пять минут.  — Значит, такого вы обо мне мнения, мадмуазель? — сердито нахмурилась Варя и села спиной к Полине. Когда она обижалась, часто переходила на «вы» — Полина считала эту ее черту необычайно забавной.  — Ну-ну, не злись, — улыбнулась Полина, вставая с дивана. Она мимоходом коснулась губами темно-русой шапки тяжелых волос, но не остановилась около Вари. Она подошла к окну, устало прислонилась к рассохшейся раме и, достав портсигар, закурила. С улицы в комнату заглянул ледяной ветер, взъерошил темные волосы Полины, сбросил на пол пепел, разметал по столу важные бумаги. Варя поежилась, взяла свою шаль и накинула на плечи.  — Я сейчас закрою, — обернулась Полина, будто почувствовала.  — Мне вполне тепло, — солгала Варя, кутаясь. Полина дернула углом губ, торопливо докурила и выкинула окурок в окно, потом снова села на диван.  — Черт, надо сделать график, а сил нет совершенно. Хочу спать очень, а кофий надо варить. Да и не действует на меня почти, — она открыла глаза, улыбнулась, а потом похлопала по месту рядом с собой. — Иди сюда. Варя встала и подошла. Ее легкие шаги были почти не слышны в тишине комнаты. Полина глядела на нее, затаив дыхание, как на чудо. Она была такой тонкой, такой невесомой, такой… нездешней, будто вовсе неземной. Варя свернулась на диване рядом, будто кошка. Руки у нее были прохладные, будто вода.  — Тебе не нужно домой? — спросила Полина, давя зевок. — Твои маменька и папенька не будут волноваться?  — Это важно? — вопросом на вопрос ответила Варя, поджимая босые ноги и укладывая голову Полине на плечо. — Я хочу быть здесь. Никто из них и под дулом револьвера не вспомнил бы, как они начали целоваться — неспешно и нежно, будто торопиться было некуда. Полина только видела любимое лицо перед собой, только ощущала под пальцами чужие тонкие плечи — и больше ничего не могла, кроме целовать, вырисовывать на спине руками странные бессмысленные узоры, она стала в мгновение послушной, стала в мгновение покорной. Варя видит в чужих глазах огонь и льнет к этому огню, всем телом, губами, руками пытается быть ближе — тело у Полины жаркое, будто печь, а пальцы у Вари немеют от холода, будто вода стылая обожгла их. Ближе бы, ближе прижаться, единым стать, — думает Полина, когда ловит губами нежные завитки волос у шеи, щекочет ямку между ключицами, целует шею. Это было странно, непохоже на все, что было когда-то — они разговаривали о чем-то ненужном, об учительницах в женской гимназии, о том, как интересна история, о том, как стягивали в детстве у кухарки самые вкусные пирожные к чаю, но Полина касалась, выцеловывала острые лопатки, чужую гладкую, тонкие плечи. Они обе предпочитали делать вид, что ничего не происходит, потому что слова бы сделали все ужасающе реальным. Слова бы означали, что в этом нужно разобраться, а они совсем не хотели разбираться и думать о том, что случается, когда позволяешь другому человеку проникнуть в свое сердце. Тусклый блекло-розовый рассвет они встретили на одной подушке. Пальцы Полины запутались в локонах ее кареглазой княжны.