Сердца четырех

      На заключительной вечеринке в спортивном лагере царила атмосфера веселья, смешанного с лёгкой грустью. Бесспорно, все с нетерпением ждали возвращения в родные города, но так не хотелось расставаться с новыми друзьями. Уже, кажется, не хватало ставших такими привычными утренних разминок, занятий на льду, шумных обсуждений прошедших дней за ужином. Сейчас же все хвалились врученными, свежеотпечатанными дипломами участников сборов, спешно обменивались телефонными номерами и электронными адресами, обещая писать друг другу и поддерживать зародившуюся дружбу. Тренерский состав благодарил всех за проделанную работу, а, спортсмены - любители, в свою очередь, выражали бурный восторг, вспоминая удивительный опыт тренировок с настоящими профессионалами. Кто-то покидал отель уже этой ночью, часть - на следующий день, и эти счастливчики постепенно перемещались в танцевальный зал, неловко похлопывая отъезжающих по плечам, или, наоборот, искренне обнимая друг друга, а мудрые горы хранили в тайне последние слова благодарности, спутанные признания и смешанные со слезами улыбки.              Счёт шел на часы, и, болтая с девушками из группы, танцуя в компании местных тренеров, подруги из Петербурга чувствовали нарастающее напряжение. Верная своим дурацким убеждениям, Ната изо всех сил старалась избегать Нейтана, хотя в те моменты, когда они встречались, изображала из себя саму доброту и очарование. Наконец, американцу надоели эти игры, и, улучив момент, когда бешеные искры прожекторов сменились на романтичный, под стать льющейся из динамиков душещипательной мелодии, свет, он неслышно подошёл к ней, схватив за руку.              - Пойдем погуляем.              Девушка хотела возразить, но осеклась, увидев непреклонную решимость в темном, от чего-то пугающем ее сейчас взгляде. Нейтан бережно, но крепко сжимал ее ладонь, подталкивая к выходу. Она мельком кивнула Тате, которую ангажировал на танец соотечественник, пробормотав: "Скоро вернусь".Хотя, похоже, говорила она это для себя, ведь подруга все равно не услышала бы ее. Сердце Наты разрывалось от боли. Во всем черном Нейтан был опасно красив, и она совершенно теряла голову, дрожа от нахлынувшего желания. Но, если бы только это, если бы только внешняя привлекательность манила ее. Не знать бы этой заботы и нежности, которую она читала в его глазах. Не знать бы того, что, несмотря на разные жизни, они так схожи своими мыслями, чувствами, восприятием мира.              Он привел ее в тот уединенный внутренний дворик, где не так давно состоялось их объяснение. Быстро огляделся по сторонам, рывком схватил за плечи, притягивая к себя, обжигая губы страстным поцелуем, и она застонала, обмякнув в его руках, не в силах бороться с охватывающей истомой.              - Что ж, пока ты не пришла в себя и не убежишь снова, я схожу принесу кофе, - усмехнулся Нейтан.              Ната лишь смотрела ему вслед, обхватив ладонями локти, зябко ежась, оставшись без тепла прикосновений любимого. Нейтан быстро вернулся, одобрительно улыбаясь, завидев девушку на том же месте, и протянул ей картонный стаканчик.              - Не убегай.              Ната осторожно отхлебнула горячую жидкость и кокетливо хихикнула, молча проклиная себя за ложь.              - Яне убегаю.              - Нет, убегаешь, - опровергнул ее слова Нейтан. - мне удалось тебя немного обескуражить сейчас. Придется и дальше шокировать тебя. Так хотя бы с тобой можно справиться.              Молодые люди молча потягивали свой напиток, потом Ната спросила.              - И как ты собираешься это делать?              Вместо ответа он просто поцеловал ее, перехватив стаканчик с кофе, и они долго сидели, обнявшись, прислушиваясь к биению сердец и дыханию друг друга.              - Знаешь, чего мне хочется сейчас?- прошептал Нейтан, касаясь губами волос девушки, и, доверчиво посмотрев на него, она вздрогнула от столь явно читаемого в сверкающем взгляде вожделения, когда он продолжил, - Мне до боли хочется задрать эти твои юбки, прижать к стене и взять тебя, прямо здесь, сейчас, я с ума схожу, думая о том, как это - быть в тебе...              Внезапно Нейтан замолчал, прикрыв глаза. Смуглые щеки алели пламенем смущения, когда он, откашлявшись, произнес:              -У меня ...никогда такого не было, и ты можешь мне доверять, я.. не обижу тебя, и сейчас ничего не будет.              - Может и зря, - прошептала Ната, - ведь настанет утро, и вот тогда уже точно ничего не будет.              Нейтан смотрел на нее долгим взглядом.              - Завтра ты улетишь домой, а потом напишешь мне, как приземлишься. Я отвечу. Потом мы поболтаем по скайпу. И ты ведь сможешь приехать осенью, мы все запланируем.              - Ты сейчас серьезно?              - Да.              - Ох, как у тебя все просто! - воскликнула Ната.              - Нет, не просто, совсем не просто, но, если мы сами не будем усложнять, все решаемо. - парень задумался на минуту, - Я помогу тебе с билетами.              - Зачем тебе это? Через несколько часов междунами будет целый океан, и все закончится, долго ли продлятся эти скайп-переписки?              Нейтан никак не мог понять, почему она отвергает все предлагаемые им варианты. Да, не Бог весть какие решения, но Ната и этого не могла принять, неожиданно отрицая все произошедшее между ними. Он не понимал и с каким-то недоумением чувствовал, что что-то ускользает из его рук, из его жизни.              - Чего ты боишься?              - Ничего я не боюсь, я просто стараюсь жить разумно, - задрала нос Ната.              Тут Нейтан не выдержал.              - Боишься, ещё как. Так же, как и на льду боишься прыгать. Но, что бы ни произошло, наступает время переступить через плохие воспоминания.              - Легко тебе говорить, счастливчик, весь мир в твоих руках, ты даже не задумывался, наверное, как больно падать, когда тебя же и осуждают. Конечно, потом будешь бояться и максимально избегать риска.              Нейтан с болью посмотрел на девушку. Предчувствия его не обманули.              - Думаешь я не падал? И не знаю, как это?              Сейчас ему как раз казалось, что он падает камнем в пропасть, а воздух вокруг трескается словно стекло. Он потянулся к Нате, но она отшатнулась.              - Ты жить боишься, вот как это выглядит! Жить разумно, как ты утверждаешь, не означает слушать и слышать только себя, и планы имеют обыкновение меняться, только нужно принимать перемены и извлекать все лучшее из сложившейся ситуации. Я не могу так, Нэйта, не могу бороться с твоими страхами один. Что будет дальше?              - Ничего, - пробормотала Ната, вскакивая с бордюра, - ничего не будет, и всем будет лучше, - она метнулась к мигающим вдали фонарям. - не хочу знать тебя!              - Нэйта!              Но девушка не слышала, или сделала вид, что не слышит. Темный силуэт скрылся за поворотом.              - Не хочу влюбляться в тебя, - беззвучно выдохнул Нейтан, со всей силы ударив кулаком по бордюру.              Ната бежала в безопасное укрытие номера, забыв, что подруга ждёт в танцевальном зале. Сердце словно пропускало удары, зато в голове все время стучало:"Я все сделала правильно, правильно". Но, где-то глубоко в душе, она все ещё надеялась, что он догонит ее. И, сидя без движения на кровати, смотря в одну точку, она услышала какой-то шум в коридоре, рванулась к двери, распахнув ее, но освещенный дымчато-желтыми лампами проход был пуст.              Ничего. Все пройдет, и всем будет лучше.              

***

      Задернутые шторы, диско-шар над потолком, мигающие прожекторы, бьющая по ушам басы - обстановка напоминала последнюю дискотеку смены в пионерском лагере, когда пытаются натанцеваться, наобниматься, наговориться на прощание, и, встречая рассвет, клянутся в вечной дружбе и обещают писать друг другу сразу же по приезду домой, и, конечно же, сразу же по приезду домой забывают о тех, кто остался там, под рассветным небом. Обхватив руками плечи, Тата поморщилась от слишком громкой музыки. Неожиданно куда-то все подевались. Она видела, как Нейтан увел подругу, но ребята до сих пор не вернулись. Миша растворился в толпе, а Шому она до сих пор не видела среди веселящейся толпы, и это было удивительно. Словно… он избегал ее сегодня?              Очередная энергичная мелодия сменилась лиричной, но, к сожалению, не менее громкой «Отель Калифорния», а фонарики по периметру зала засветились нежным фиолетовым. Девушка полезла в сумочку за телефоном, позвонить подруге, но неожиданно чья-то ладонь опустилась на ее плечо и, подняв глаза, она встретилась с таким знакомым уже манящим взглядом.              - Привет, - Тата скорее догадалась, чем услышала его тихий голос. - Ты почему одна? Где все?              - Люблю, знаешь ли, побыть в меланхоличном одиночестве в эпицентре всеобщего веселья, - раздраженно парировала Тата, потом вздохнув, одернула себя. В первую очередь нужно спросить тебя, парень, почему я одна, и почему сегодня мы ведем себя, как чужие? - Понятия не имею, куда все пропали, оставив меня в одиночку наслаждаться детским лагерем.              Наверное, тут был какой-то скрытый подтекст, которого Шома пока не понимал, и лучше было задать уточняющий вопрос.              - Почему лагерь и детский?              - Потому что в лагере дети веселятся, а в последнюю ночь танцуют и целуются.              - Ты хочешь танцевать? – чеканя английские слова, спросил он.              «Отель Калифорния» растворился в сумасшедшем бите, встреченным одобрительными возгласами с танцпола.              - Нет! - почти выкрикнула Тата, стараясь перекричать музыку, и замерла, завороженная мелкими звездочками от бликов прожекторов, танцующих в темных омутах глаз, пристально смотревших на нее.              Шома протянул руку.              - Тогда идем.              По сравнению с танцевальным залом в коридоре царила мертвецкая тишина, и в этом оглушающем вакууме Тата, словно со стороны, услышала внутренний голос, вкрадчиво вызывающий: «Хочешь совершить безрассудный поступок?». Кажется, спрашивать поздно, мысленно ответила девушка воображаемому собеседнику. Шома слишком крепко держал её за руку, вынуждая следовать за собой на улицу. Она была немного удивлена тому, с какой решимостью он ловко лавирует в лабиринтах дорожек, ведущих к корпусу, где располагались жилые номера.              - Хочешь пить? - повернулся к ней Шома, когда они проходили мимо бара в холле.              - Пить? - в недоумении переспросила Тата.              - Воду, сок, мороженое... только, наверное, не коньяк, - слабо улыбнулся парень.       .       Тата опустила глаза, чувствуя, как на щеках вспыхивают два ярких пятна.              - Колу возьми, и, куда, мы, собственно, идем?              Шома передал ей прохладную бутылочку и, нервно облизнув губы, потянул к стеклянному лифту.              - В тишину. Где можно говорить.              Двери лифта сомкнулись, на мгновение отгородив молодых людей от всего мира. Безрассудство, безрассудство, колотило в виске, пока Тата пыталась отвернуть намертво прилипшую к горлышку бутылки крышечку, но неожиданно ладони оказались в плену изящных пальцев, успокаивающе скользнувших сверху.              - Помогу.              Они чуть было не столкнулись лбами в ту короткую секунду, пока Шома перехватывал бутылку из ее рук; вот и неудобства быть одного роста. Если бы он был выше, она могла бы отвести взгляд куда-то в сторону его плеча, пристально изучать плетение темно-зеленых нитей на его футболке, но никак не видеть отражение своего испуганного лица в глазах напротив.              Лифт плавно затормозил на четвертом этаже, руки снова соединились, словно притянутые магнитами. Шома мягко потянул девушку за собой, в коридор, уходивший вглубь здания. Почему-то ей казалось, что они словно бы медленно скользят по мягкому, серому с бордовыми узорами ковру, как по льду. На двери, перед которой они остановились, тускло поблескивали цифры 4203. Шома выудил из кармана ключ-карту, но попасть в электронный замок получилось со второго раза.              - Заходи.              Безрассудство, вновь всплыло в мыслях, и, глубоко вздохнув, Тата толкнула дверь.              

***

                           - Завтра вы уезжаете.              Прислонившись к стене, Шома медленно читал текст с экрана переводчика. Все известные английские слова почему-то вылетели из головы, и он воспользовался компьютерным мозгом для подстраховки, чтобы не запутаться в незнакомых звуках. Он ужасно себя чувствовал; хуже, чем перед любым стартом. Там хотя бы было известно, что делать, была четкая, отработанная тысячи раз последовательность. Асейчас каждый шаг вперед грозил швырнуть в неизвестность. Голова горела, как в лихорадке. Еще и эта невозможность нормально объясниться. Не то, чтобы Шома любил много говорить, но сейчас, именно сейчас, ему нужно было столько всего сказать, иначе эта странная смесь чувств, простиравшаяся от страха до восторга, обезоружит, подчинит и уничтожит.              Он старался не смотреть на девушку, но, уставившись в пол, на периферии зрения увидел носки ее бежевых кед. А, была не была.              - Я хотел сказать, что эта неделя была и будет незабываемой, и, познакомившись с тобой, я словно проснулся и смотрю на мир совсем другими глазами. Даже воздух другой на вкус.              Тата, скромно примостившаяся на краешке кровати, не выпуская из рук бутылочку колы, беспомощно посмотрела на него и покачала головой.              - Извини. Я не понимаю.              Шома болезненно застонал. Конечно же, ну конечно же, она не понимает японского, он не говорит по - русски, и когда - нибудь они точно свихнутся от этого.              - Подожди, - его скромных познаний английского хватило, чтобы сопроводить словами предупреждающий жест рукой, - Подожди. Это важно.              Он попытался повторить все на английском, сбился, с отчаянием подбирая слова, подумал, что бессмысленное мычание – не лучшее сопровождение романтического признания, быстро напечатал несколько слов, включив прямой перевод на русский и передал телефон девушке. Несколько мгновений Тата молчала, вчитываясь в ставшие вдруг такими непонятными буквы кириллицы.              - Проснулся? А у меня вот такое чувство, что всю эту неделю я спала, и сплю сейчас, а завтра как раз проснусь, но только проснусь в своей реальности, в которой не будет ничего того, что было со мной в эти дни. А самое страшное то, что в ней не будет тебя.              Она посмотрела на свои дрожащие руки; на немного недоуменное лицо парня напротив, в его глазах плескались тысячи вопросов; он не понимал ничего из того, что торопливо выпалила девушка на родном языке, но, кажется, угадывал настроение ее фраз.              - Извини, но, если я этого не сделаю в последний раз, то буду жалеть всю оставшуюся жизнь, - пробормотала Тата, вскочила с кровати и, схватив Шому за плечи, прижалась губами к его рту.              И вдруг уже ее целовали в ответ, и этот поцелуй был жарким, отчаянным и безрассудным. Идеальным. До звездочек в глазах от нехватки кислорода, который они шумно вдыхали, оторвавшись друг от друга.              - Я не буду извиняться, - прошептал Шома, проводя языком по губам. Он еще чувствовал ее вкус, восхитительную смесь летней персиковой свежести и терпкой, колющей сладости колы. Тата молчала и смотрела на него доверчиво и решительно, и, казалось, он несся на каких-то безумных американских горках к призрачным зеленым звездам, блестевшим в ее глазах.              Безрассудство.              Нестерпимо, до зуда в кончиках пальцев хотелось дотронуться до опалово-мерцающей кожи. Он не мог устоять. Каждое прикосновение словно собирало части мозаики в единое целое: нежные очертания шеи и бешено пульсирующая жилка, к которой хотелось припасть губами, хрупкие плечи, стянутые хлопковыми бретельками легкого платья; они легко падали вниз и так манили проложить дорожку мелких поцелуев по рукам, изящным кистям, тонким пальцам, едва ощутимо пробежавшим по его щеке.              - Не надо, - Тата перехватила его руку, когда Шома потянулся к выключателю, и покачала головой. Казалось правильным видеть его так хорошо и близко, правильным и естественным было чуть оттянуть край футболки, коснуться ладонями горячей кожи, чуть выше металлически-ледяной пряжки пояса. Аккуратно двинуться вверх, забираясь глубже и глубже под болотно-зеленый хлопок.Упиваться тем, как бессильно он склонил голову, прикрывая глаза и вновь нервно облизывая нижнюю губу и что-то бормоча на японском. И еще более правильным было стянуть чертову футболку с этих совершенных плеч, швырнуть ее на пол, шумно вздохнуть, задрожать, оказавшись в кольце сильных рук, увлекающих ее на постель. Внезапно Шома приподнялся на локте, прерывая ласки.              - Нет, подожди. Это важно, - запротестовал он, когда Тата потянула его на себя. Он боялся запутаться в тех немногих знакомых английских фразах, мельтешащих в мыслях.              - Я... у меня это в первый раз.. - почти прохрипел он. - и я хочу, чтобы это было с тобой.              - И у меня тоже, - шепотом ответила Тата. - я тебе доверяю...              Тело плавилось, и плавились мысли. Они превращались в огненныйпоток концентрирующийся где-то в районе солнечного сплетения, а в голове царила до боли звенящая пустота. Возбуждение было уже знакомо, но разделенное - захватывало, завораживало; хотелось подмять под себя хрупкое, нежное девичье тело, вжаться в него, впитать в себя.Несколько движений, так отчаянно желанных, и он бы обрел свой рай.              Тата тоненько вскрикнула, и, неохотно оторвавшись от благоуханной девичье груди, тающей под его губами, Шома встревожено вгляделся в ее лицо.              -Все хорошо, - вздохнула Тата. Ее пальцы бесцельно перебирали шелковистые черные пряди, -хорошо....              Так хорошо, что даже больно. Сладкая, тянущая боль внизу живота толкала ее на совершенно безрассудные вещи, заставляла снова потянуть к себе, выгнуться дугой, вновь ища жадные, горячие губы, накрывающие ноющие соски, ласкающие впадинку живота.              - Продолжай, ох, пожалуйста, продолжай.              Этот непонятный шепот, прерывистые стоны кружили ему голову. Шома чувствовал себя властелином мира, и мир этот сосредоточился сейчас в его руках. Он приподнялся на коленях над девушкой, властно проводя ладонями по трепещущему телу, осторожно разводя стройные бедра. Желание быть в ней осталось единственной насущной потребностью, лишь на секунду задержать дыхание и....              - Стой, - голос Таты ворвался в затуманенный мозг. Она охватила его руки. - Я хочу касаться тебя.              -Не сейчас.              - Сейчас!- почти выкрикнула Тата, рывком поднимаясь на колени.              Вот и преимущества быть одного роста.Касаясь лбом его лба, она так идеально совпадала с его телом. Любопытные пальцы пробежались вниз по спине, очерчивая идеальную линию ягодиц. Ей нравилось, как он вздрагивает и чуть слышно стонет, когда она находила самые чувствительные точки, и загадочная улыбка женщины, познающей силу своей природной власти, окрасила ее губы, а девичьи пальчики продолжали безумный танец страсти, обхватывая, сжимая, обжигаясь...              Это было нестерпимо.              - Та-та, - хрипло выдохнул Шома ее имя, толкнув девушку на подушки, сейчас..., - и,приподняв ее бедра, устремился вперед, не отводя взгляда от казавшихся почти черными на бледном лице глаз возлюбленной.              Безрассудно. Идеально....              А дальше был рай. И это бархатное, скользящее тепло, в которое он погружался глубже и глубже, теряя себя, но обретая что-то значительно более важное. И едва слышное девичье «О...», сорвавшееся с округлившихся в удивлении розовых губ, и неожиданно переросшее в чувственный стон, когда инстинктивно Тата подалась вперёд в ответ на его движение.              - Так хорошо? - остатки английских слов ещё плыли в дымке путающихся мыслей, - Тебе хорошо?              - Да, - прошептала девушка ему на ухо, - а тебе?              Шома не стал ничего говорить, лишь кивнул в ответ, сконцентрировавшись на странном, пришедшем в голову сравнении, будто он старается удержаться на тонком ребре лезвия конька где-то между полетом и падением. Теплые коленки сжали его талию, и Шома кожей почувствовал дрожь, пробежавшую по хрупкому телу под ним.              - Так и должно быть? - пробормотала Тата, отчаянно всматриваясь в его лицо затуманенным взглядом, - Я.. я боюсь. И хочу ещё....              Она выгнулась навстречу ему, закусив губы, жадно притягивая ближе. Точного ответа не находилось, существовало только желание, чтобы так было всегда.              - Я твой, твой, - выдохнул Шома, спрятав лицо в ее волосах.              Лезвие сорвалось в пропасть. Но падать, вместе с ней, ловя губами крики восторга, было не страшно, наоборот, хотелось, чтобы это полет длился вечность. Потом они замерли среди спутанных простыней, жадно вдыхая пропитанный ароматом страсти кислород.              Нужно было признаться самой себе. Не ему, главное, себе.              - Я тебя люблю, - шепотом сказала Тата.