Падальщики

Романенко стоял поодаль кухонного стола и шкафчиков, уперевшись тазом о диван. В руках находился стакан с горячим кофе, уже начавшим остывать. Лёгкая дымка направлялась куда-то влево, в противоположную сторону от открытого окна. В голове уже проелась огромная дыра, нейроны были съедены падальщиками, а такая нежная и искренняя детская любовь пожирала его с головой. В комнату врывается разъярённый Быков, на ходу выпаливая очередное оскорбление, ударяя в самое нутро, заставляя падальщиков въедаться с новой силой, разрывая сердце на части.  — Так, онтадра безмозглая, ты какой диагноз Лазуркиной поставил?! Андрей хватает парня за грудки и врезает интерна в стену, злобно скалясь, а длинными тонкими пальцами сжимая его халат. — Зачем ты назначил ей поход к лору?! У неё менингит при бактериальных болезнях, а ты что ей назначил?! Дальше последовала куча оскорблений, обоснованных, но не заслуженных, которые вбились в мозг податливыми гвоздями. Романенко смотрел на своего учителя грустными, устрашёнными глазами, словно это был не он. Любовь смягчила его. Сделала его мягкотелым и слабым. Он стал послушен и спокоен с заведующим, с его учителем и… Возлюбленным. Вскоре Быков выдохся и отправил Глеба обратно в кабинет пациентки назначить ей нужное лечение, напоследок вновь бросив ядовитое и безобразное «Ленивое пресмыкающееся». В голову въелось это дефектное «Детёныш крокодила» и другие отвратительные оскорбления, данные ему Быковым. Интерн глубоко вдохнул и резко выдохнул, немного погодя взяв карту пациентки и направляясь к ней. Смятый стакан с пролитым кофе так и остался на полу, как знак неприязни заведующего. Глеб вёл себя весь остаток времени непринуждённо, как обычно подшучивая над Филом, изредка подкатывая к Варе со своими предложениями сходить в клуб или театр (хотя он делал это скорее по инерции или чтобы скинуть булыжник, навалившийся на его грудь). Конечно, вскоре рабочий день подошёл к концу, а в замеревшей больнице не спящими остались только несколько докторов, в том числе и Андрей, и интернатура терапевтического отделения. Комната погрузилась в неяркий свет настенной лампы, а по комнате разлетались нелепые до абсурда шутки Глеба и уродливые анекдоты Семёна. В палату зашёл Андрей Евгеньевич. Он величественно, как, впрочем, и всегда, прошёл к диванчикам и сел на один из них. С его приходом замолк Глеб, остался лишь громогласный голос Лобанова, ржущего над своей собственной тупой шуткой. — Опять отстаёшь в развитии, тупоголовый? — садясь около Фила, процедил сквозь зубы Быков, язвительно усмехаясь. — А что сразу тупоголовый-то?! — возмущённо спросил Семён, переставая смеяться. И вновь выведенный итог дня. Дежурства. Лобанов — домой, паинька Фил — домой, Варя — домой, Глеб — дежурство…. Впрочем, Романенко уже ничего не удивляло. Он привык к этому. Правда, его смутила последняя фраза. — Сегодня, так уж и быть, я останусь с тобой. Кажется, Глебушка, сегодня твой день. Выслушивать ещё и бессонной ночью оскорбления - прямо то, что нужно твоей гниющей в одинокой боли уродливой душе. Как тебя вообще угораздило влюбиться в мужчину, так ещё и твоего учителя? Тем более который спит с твоей матерью. И тебя не смущает то, что сейчас ты бубнишь себе это под нос, бродя по пустынной комнате с очередной историей болезни в руках. Глебу было противно от самого себя. Он ревновал своего учителя к своей же матери. Скользкая ревность и гнев бесили его, но ни на грамм не уменьшались, с каждым следующим днём увеличивая его боль. Романенко, ты — последний идиот в этом мире, раз считаешь, что за этим противным человеком стоит обращаться с особой нежностью, не так, как твоя собственная мать. Ты презираешь её за то, как она любит твоего учителя, как она злит и издевается над ним, получая от этого эстетический и физический кайф. Нет, тебе не нравится это, Глебушка, тебе хочется отдать ему всю твою нежность. Но ты прекрасно понимаешь, что до этого падальщики съедят твоё тело и не оставят даже искрошённых в пыль костей. Глеб сел за стол и взял другую историю. Он внимательно вчитывался, пытаясь поставить диагноз, но боль в груди раскалёнными гвоздями прожигала его, стремительно увеличиваясь. — Почему я люблю его? Глеб спросил это вслух, даже не заметив этого. И не заметив тихого скрипа двери. Теперь ты начал разговаривать с собой, Романенко. — Кого? Неправильно. Всё должно быть не так. Быков зашёл проверить его рабочее место (что-то он притих) и услышал то, чего не должен был слышать. Романенко замялся, вглядываясь в историю болезни. — Ну так что? Не будешь раскрывать свои карты? Хоть правильно поставь этот диагноз, сын тираннозавра. Дверь вновь скрипнула, сообщая о том, что помещение вновь освободилось от присутствия Быкова. Глеб вздохнул и уронил голову на стол. — Уста-а-ал… - словно плачем разнеслось в его черепной коробке. Это было, как ни странно, слегка успокаивающе. Он поднял голову и продолжил разбираться в историях, собираясь провести за ними ещё пару бессонных ночей, пока Быков не ужаснётся от его недосыпания и будет выхаживать, как Семёна на прошлой неделе, отговариваясь, что его распятит Анастасия Константиновна за их смерть и неработоспособность. Ему тогда так хотелось оказаться на месте Лобанова… Чувствовать, как довольно крепкие руки накрывают его пледом, как с довольно красивой улыбкой, без язвы, Андрей протягивает ему стакан кофе и ставит на стол тарелку с конфетами… Жаль только, что в глазах не будет той любовной нежности, что не погладит по голове, перед тем как отправить его в царство Морфея и… Глебушка, тебе пора избавиться от всех этих мыслей и приняться за очередной неинтересный список анализов и симптомов и аккуратным почерком написать диагноз, направления на процедуры и лекарства. Ты - тот палач, которого ищешь, чтобы обвинять, Романенко, ты сам вырыл себе яму, в которую и упал, но старания забраться обратно - бесполезны. Ты ещё долго будешь ощущать огонь, языками племени пожирающий самого тебя.