Падальщики

После этого дня Андрей приходил всё реже. И с этими приходами Глебу становилось всё хуже и хуже. Спать ему казалось уже бесполезным. Он всё равно чувствовал себя вялым, слабым и подавленным. Какой смысл в отдыхе, если ты совсем не набираешься новых сил жить? К тому же, после ночных кошмаров, Романенко чувствовал себя ещё хуже, чем днём. А у этих грязных червей уже неделю назад исказились лица в отвратительной язвительной ухмылке. Они смеялись над ним, насмехались над его болью и слезами. Без того крупные синяки под глазами стали больше, белки слегка покраснели, а из тела остались только кожа да кости. Он выглядел почти как зомби — не хватило только зелёной кожи. Люба, которая приходила его навещать, подмечала его отвратительное состояние, ужасный вид и всегда добавляла «На тебя смотреть тошно». Он её понимал. Глеб не желал смотреть в зеркало. Романенко, дорогой мой, раз ты уже выглядишь, как труп, почему бы тебе уже не покончить с этим? Фил же, навещая его, будто смеялся над ним. Он продолжал говорить что-то про то, что Глебу пора бы уже открыть глаза, что ему бы пора прийти в себя и начать жить… Жить, по правде говоря, совсем не хотелось. Хотелось закончить.

***

Андрей зашёл к нему в палату и вздохнул.  — Ну что, болезненный ты наш, как чувствуешь себя?  — Паршиво. Он не врал. Всё время до этого настойчиво повторял, что ничего ему не нужно, он здоров, всё с ним в порядке, а сейчас… Стыдно стало? Глебушка, что-то больно поздно ты постыдился своей лжи. Что-то ты поздно признал, что врать самому себе, и тем более Быкову, бесполезно.  — Я заметил, — врач даже не пытался строить из себя милого и пушистого докторишку. — Не думал сходить к психиатру? Что-то новенькое.  — Вы хотели сказать к психол…  — Нет. К психиатру. Глеб удивлённо распахнул глаза. Он посмотрел в пол, пытаясь вспомнить, думал ли он об этом, а потом пытаясь понять… Зачем ему?  — Ты сам знаешь зачем, — Быков всё это время смотрел в свои бумаги, но тут поднял удивительно спокойный взгляд на Романенко. — Как будто ты не видишь, что с тобой стало. Тебе нужна помощь, а, так как ты сейчас в больнице, а я твой лечащий врач, я тебе эту помощь предоставлю. Через час ты пойдёшь в кабинет психиатра. За тобой зайдёт Люба.  — Ладно…  — А теперь лежи. Наслаждайся временным одиночеством, — Андрей немедленно вышел. Ну что, обуза мира? Легче? Он хочет тебе помочь, вот это радость! Только вот сделал он это из жалости, не находишь? Ты не просто выглядишь, но ты и звучишь жалко. Ты — весь, от мозга костей — жалкий ублюдок, ради которого почему-то все всё делают. Сердце, вместе с душой, кажется, уже давно были сожраны.

***

Глеба начали держать под контролем. Свой диагноз он попросил хранить в тайне от всех, особенно от Андрея. Дело было не совсем в том, что он не хотел доставлять забот ему… Он не хотел, чтобы знала мать, до этого такая отвратительненькая со своей любовью. Депрессия. Не запущенный случай, но довольно серьёзный, если смотреть на его руки и знать, чего он хочет. А он, кроме смерти, кажется, уже ничего не хочет. Романенко специально заклеил этикетки на всех привезённых препаратах. Глеб знал, что Быков поймёт. Он знал, что Быков расскажет его матери, и тогда ему будет ещё хуже.

***

В какой-то момент Глеб уже не видел смысла пить таблетки. «А зачем? Мысли о собственной погибели не уходят, эти сраные чувства тоже не исчезают. Смысла уже ни в чём нет!» Быков приходил чаще, но уже не было того щекочущего сладенького чувства в груди; не было и никогда больше не будет ничего, если не считать уродливой боли. В его приходы наоборот хотелось скорее всё это закончить.

И правда, Глебушка, пора бы уже заканчивать. Ты уже достаточно натерпелся.

В одну необыкновенно светлую ночь Романенко сел на широкий подоконник. Левая рука медленно потянулась к карману, вторая же быстро открыла окно, впуская прохладный воздух в палату. Слишком поэтично, не находишь? Хочешь умереть так, как описывают это маленькие зефирные девочки? Пхах, ты безумно тупенький, дорогой. В руке что-то блеснуло. А после грубо врезалась в кожу. Лезвие двинулось вдоль руки. И ещё раз. И ещё. Три подозрительно ровных пореза тут же начали кровоточить.Капли крови несмело стекли вдоль руки. Не брызгали. Не пугали. Казалось, даже слабого зуда не было. Конечно, Глеб чувствовал вину. Перед Филом, который потратил на него несколько месяцев. Перед матерью, которая пыталась сделать из него что-то путное. Перед Андреем, который сам чувствовал вину перед Романенко за его чувства. Но сейчас меньше всего хотелось думать о нём. Меньше всего хотелось думать о том, как кто-либо сейчас себя чувствует. Через минуту на обеих руках красовались по три длинных алых порезов. Интерн, уже прошлый, встал и открыл окно пошире. Парень непроизвольно качнулся и сделал небольшой шаг вперёд. К краю. Кажется, к концу…  — Еб… Романенко! — противный голос въелся в грудь и завибрировал сильнейшей болью, но последний шаг опередил другие слова. Ну, вот и всё. Это то, как ты закончил свою не очень то длинную и насыщенную жизнь, Глеб. Надеюсь, ты будешь доволен тем, что тебя больше нет, если не считать худой труп на земле.