Падальщики

И вот тебе вновь хуёво. В голове играет приевшаяся мелодия. Глеб уже давно сломал свои наушники, но покупать новые не имеет для него уже никакого смысла. А зачем? Всё равно музыка играет уже из каждого угла, все эти девичьи пай-мальчики и лицемерные бунтари, что поют, пищат уже с каждого уголка улицы. И лишь больница, в которой он работает, выглядит такой светлой и угрюмой. Здесь музыки нет. Здесь есть лишь запах спирта, таблеток и больных. Он уже шесть дней не был на работе. И все шесть дней он лечился. Пытался уснуть. Пытался унять боль, которую создали противные черви, поедая душу изнутри. И становилось всё больнее, когда к Романенко приходила его любимая мамочка с Андреем. Как последний весьма лестно отзывался о состоянии юноши. Как он говорил о том, что пора бы убраться и приняться за ум. И как его мамочка осыпала Быкова поцелуями. Она не любит его. Не любит, как это делает Глеб.  — Глеб? — Филя оборачивается, когда слышит чужие шаги. — Ты уже выздоровел?  — Да, — врёт интерн и вешает куртку, заменяя её на чистенький халат.  — Славно. Комнатка повисает в тишине. Громкой, звонкой тишине.  — Доброе утро, оболтусы, — скрипящий голос и дверь нарушают тишину, разрыва звон в ушах. — Сегодня много работы, весна как никак. Кажется, мой милый, ты упустил весну из виду. И не важно, что дороги уже давно высохли от луж, и всё готовилось цвести.  — Вылечился, сын собаки? — кажется, это тебе. Но ответа не дождались. — Хорошо. Вот твой пациент. Постарайся сделать так, чтобы он вылечился, а не умер. Перед Глебом лежала папка с бумагами. Опять подсунули какую-то умирающую старушку с морщинами на всём теле. Отлично. Глеб, помолчав с минуту, кивнул и ушёл в палату к пациентке.  — Глеб, — ласково протянула Варя, взяв парня за руку.  — Что? — грубо отрезал Глеб, вырвав свою руку.  — Как грубо. Что-то случилось? И правда, милый. Твои глаза просто до краёв наполнены безмерной печалью. Уродливенький такой, оставляющий на душе шрамы, помогая падальщикам доедать остатки тебя.  — Всё в порядке. Не переживай за меня, — на автомате выпаливает Глеб и быстро исчезает за дверьми палаты. Через пару дней, Глеб не замечает, что многие смотрят на него. Глеб закрывает глаза на всех, кто проходит мимо, косо поглядывая на него и шепча что-то себе под нос. И это что-то явно не блещет лестью. Это и подметил Фил.  — Глеб! Романенко отрывает взгляд от папки с карточками больных. Ему не очень хочется отвлекаться от работы. Так становится только хуже.  — Фил, я «немного» занят, как ты видишь. Не мог бы ты…  — Нам нужно поговорить. «Интересно о чём».  — Почему ты так часто молчишь? К тому же, почему ты не замечаешь других?  — Ты и так уже всё знаешь. Помнится недавно меня, из-за вашей с Сёмой затеи, друг слегка бросил.  — - Раньше ты не выглядел таким озабоченным… «Этим». Может, что-то со здоровьем?  — Я себя хорошо чувствую, спасибо, Фил, — интерн натянуто улыбнулся и вновь начал разбирать бумаги. — А теперь иди, Филька. И не мешай мне, ради всего святого. Фил встал и вышел из ординаторской, бросив жалостливый взгляд напоследок. Ты и правда жалок, Глебушка. День протекает незаметно. Время утекает, как песок сквозь пальцы, а Романенко наконец сваливается на диван.  — Романенко, — противный голос въедается в голову, а неподвижное тело резко поднимают. — Чего это ты тут лёг? Работы мало?  — Так, день закончился, Андрей Евгеньевич, а для пациентки я уже всё сделал.  — Ну, ну. Тело грубо кидают на диван. У Глеба от этого кости болят, тело проламывается под такой жестокостью, внутри всё умирает с большей силой и уродливой болью в груди.  — Знаешь, Романенко, — голос звучит настолько холодно, что становится даже удивительно — кто бы знал, что Андрей может быть безэмоциональным, — я узнал, что ты испытываешь ко мне не те чувства, которые обычно испытывают подчинённые к начальнику. У Глеба тело пробило холодным потом. В голове всё заворошилось и зашумело, в ушах поднялся звон и остался лишь голос Быкова.  — Откуда вы… — Романенко сел на диван. Договорить ему не дал всё тот же Андрей.  — Фил рассказал. Сказал, что из-за этого ты ходишь такой кислый, и знаешь что? Я бы с удовольствием уволил тебя, чтобы не мучать, да вот в чём проблема. Твоя мать до сих пор работает здесь и тебя никак не поймёт. Так вот к чему был этот разговор, копирки которого на неделе встречаются ему раз десять, если не больше. Интерн поклялся, что при первой же возможности задушит Ричардса или сделает с ним что-нибудь ещё похуже, что уже терять? Вот именно что ничего. Тебе уже давно нечего терять. Последнее, что у тебя было, рассудок и юмор, но и их ты проебал. Думаешь, что будет что-то ещё?  — Не поверит. Да и как ты умудрился до этого дойти, к тому же? А эта реакция. С ней что-то не так. Почему Быков не ударит его, почему не наорёт из-за «неправильности» его чувств, почему не скажет, что терпеть его не может?  — И скажи мне, Романенко. Почему ты молчал? Это не похоже на тебя. Почему же ты сам не ушёл? Думал, что всё будет нормально и это пройдёт? У интерна будто язык отрезали. Он мог лишь сидеть с открытым ртом и глотать воздух, стараясь наладить порядок мыслей. Всё спуталось, будто кто-то пришёл и завязал тугой узел. Весь этот «диалог», словно удар поддых. Его кто-то сейчас сильно избивает где-то внутри.  — Так и будешь молчать? Романенко, ты жив вообще?! — его начальник подошёл к Романенко и легко ударил по щеке, стараясь привести в чувства. — Глеб! Романенко нахмурился и попытался осмотреться. В глазах всё потускнело, а вскоре заменилось на темноту. Глеб попытался сдвинуться с места или сказать что-нибудь, но тело онемело, язык пластом опал во рту. В голове криком повисла надежда. «Может, это смерть?» Милый мой, ты ничего не сможешь сделать с этим осадком, смерть вряд ли спасёт тебя от этих чувств. В любом случае, не сейчас. Голос эхом разносится по голове с ясно слышны и криками птиц, которые пытаются дожрать его сердце, разъебать все остатки равновесия и разума к чертям собачьим. Кожа мертвенно бледная. Пульс тихий, еле слышный. Лучше всего показывает его жизнь слабо вздымающаяся грудь. Глеб открыл глаза. Красные. Всё затихло. Шум в ушах пропал. Темнота пропала, заменилась на белую палату. Слишком белую. Слишком чистую. Боль затихла. Но через минуту запылала с новой силой, вызвав тихий всхлип. Вернулись воспоминания. Вернулись вместе с пылкой болью в сгибе локтя и в голове.  — Боже… — интерн прикрыл глаза и вновь открыл их. В сгиб локтя введён катетер. Зачем? Зачем капельница? Он ведь просто потерял сознание или…  — Ты потерял сознание две недели назад, — словно прочитав его мысли, произнёс Быков, зайдя в палату. — А через два дня ты попытался выпить упаковку слабительного, парой лезвий вскрыв вены. Глеб посмотрел на свои руки ещё раз. Бинты.  — Нет…  — Да. Всё так, как я сказал.  — Я не мог…  — Сознательно, наверное. Но у тебя была паническая атака, когда ты проснулся. И в забытие, моя милая крыска, ты попытался убить себя. Романенко откинулся на кровать. В голове просто не могло уложиться. Почему? Он пытался до этого?  — Глеб. Как ты себя чувствуешь? — врач сел на табурет около койки. — Что-нибудь болит? Интерн склонил голову вбок, глядя на Быкова.  — Не знаю… — задумавшись, добавил. — Голова болит.  — Это нормально. Люба принесёт тебе обезболивающее и новую капельницу поставит минут через… — Андрей взглянул на любимые наручные часы. — Через 5.  — Как скажете. Глеб улыбнулся. Искренне, болезненно так. Андрей улыбнулся в ответ и взглянул на документы.  — Андрей. Евгеньевич, а что вы. мне назначили? — Романенко повернулся на другой бок и сжался. Быков кивнул и начал перечислять названия каких-то витаминов, препаратов, свойства и причины применения которых интерн никак не мог вспомнить. И вот ты почувствовал себя счастливым. Только для того, чтобы вспомнить, что не заслужил этого.