Драко Малфой и Неизбежность

      Драко не мог найти покоя до самого вечера: ходил по комнате из угла в угол, начинал читать, тут же бросал, снова ходил, разобрал засушенные ингредиенты для зелий, оставленные или забытые на полках шкафа и в отсеках комода, собирался даже сходить перекусить на кухню, но не захотел ни с кем пересекаться, понял, что пока не может никого видеть, так ему отчего-то стали все человеческие лица противны, что решил подождать отбоя.       Время тянулось ужасающе медленно, Драко было холодно и одиноко, ибо много холодного и одинокого проносилось через его сердце и его мысли. За эти два неполных дня он общался только с покойным Дамблдором и не совсем уравновешенным покойным Гриндевальдом, о котором уже давно никто не слышал и не говорил в его мире. Разговора с двумя покойниками о его — Драко — душе, о его затаённых чувствах и его проблемах было более чем достаточно, чтобы не чувствовать себя покинутым и забытым, но недостаточно, чтобы не ощущать себя глубоко одиноким. В этом мире у Драко не было никого. Он впервые в жизни отчётливо понял, что остался один на один с жизнью и собой, что рядом нет буквального ни одного родного человека, никто не мог его поддержать, потому что никто его не знал, его ни для кого не существовало, для всех, даже для этого замка он был чужаком. Он мог обратиться к одному лишь Дамблдору, который на данный момент был очень глубоко погружён в собственное горе, которое сам же Драко невольно разбередил и вытащил на поверхность.       В комнате было затхло, Драко казалось, что откуда-то несёт плесенью. Он прижал ладони к лицу, магия Поттера, уже потерявшая свою первоначальную свежесть, мягким теплом заскользила по его пальцам. Это было чертовски приятно, и Драко сильнее уткнулся носом и губами в эту ласковую и ластящуюся к нему магию, чтобы хотя бы на жалкое мгновение перестать ощущать на себе этот гнёт окружающего его мира. Ему нужно было на что-то опереться, хоть бы и на эту тонкую вязь заклинания когда-то ужасно ненавистного ему человека.       «Я даже не могу представить все благие намерения и чувства, которые он вкладывал в своё волшебство, чтобы получился такой потрясающий результат», — вспомнил Драко слова Дамблдора.       Правда ли Поттер пытался его защитить или же он был просто невероятно интуитивным волшебником-идиотом, и как к нему теперь относиться? Драко глубже втянул в себя воздух, пропитанный магией, наполнил им лёгкие до отказа и ощутил тончайший намёк на запах, исходивший от заклинания и перебивавший стоявшую вокруг подземельную вонь, — терпкий поттеровский запах, он был мужским и горьким, даже агрессивным в каком-то смысле. И даже если бы Драко не знал, чья это магия, он бы сразу же подумал о Поттере, подумал он и сейчас. Вспомнил, что Поттер может быть рядом с ним, наблюдать за ним прямо в этот самый странный момент, когда Драко затягивается ароматом его магии. Как он мог интерпретировать этот жест? Стало бы ему противно или странно, был бы он смущён или даже шокирован таким Малфоем? Драко не знал. В нём билась упорная мысль, что Поттер не мог попасть под проклятие — это же Поттер, везучий урод-гриффиндорец, разве не должно быть ему всё это нипочём, разве не мог он как-то избежать, в который раз перехитрить судьбу? Но конечно же, одновременно с этими мыслями Драко изнутри подтачивал огромный червяк сомнений, которого подбросил ему этот мерзавец Гриндевальд. Поттер мог прямо сейчас слушать его, видеть его сброшенные маски гордого чистокровного, гуляющие по лицу эмоции, его отчаянные странные жесты, его пустые попытки занять руки, его напрасную борьбу с самим собой. Буквально. А мог и не видеть, мог веселиться со своими полоумными друзьями, лапаться с Уизлеттой, тренировать своё мастерство на квиддичном поле, слушать сопливые признания в любви от младшекурсниц… Мог спокойно жить, когда он сам — Драко — умирал тут от тоски и разрывающих его, противоречащих друг другу эмоций. И это было хорошо, правильно, именно так и должно было быть — Драко должен был быть тут один, а Поттер должен быть где угодно, как можно дальше отсюда.       Ему нужен был Поттер рядом, чтобы уменьшить костёр в груди, но Поттер должен был быть далеко и в безопасности, чтобы Драко не похоронил себя от чувства вины за его гибель.       От этих скачущих и перекрикивающих друг друга мыслей на сердце у Малфоя становилось только тяжелее, он чувствовал острое смятение. Драко не знал, возможно ли как-то обнаружить витавшую рядом чужую душу, и не имел никаких сил, чтобы снова посетить библиотеку. Он пообещал себе завтра поднять этот вопрос у директора в кабинете, а пока продолжал вариться в этой вязкой удушливой темноте, в которую сам себя загнал и запер.       Время тянулось ужасающе медленно, Драко разъедали собственные нескончаемые несущиеся необузданным потоком мысли. В войну из-за его нежелания проблем, закрывания глаз и равнодушия, а точнее радушия только за себя и за свою семью, погибло очень много людей, он и раньше это понимал, но конкретно сейчас на него снизошло настоящее озарение и чёткое понимание — знание, что он не может допустить больше ни одной жертвы. Что ещё одна гибель, на пороге которой он стоит, не должна свершиться, Драко не мог этого допустить, он больше не мог осквернять свою душу этой виной. Если Поттер погибнет по милости его идиотских ошибочных чувств, то Драко никогда себя не простит. Он должен найти выход из этой ситуации, которая представлялась ему ужасающе глубокой бездной, на другой стороне которой был счастливый конец, удачная развязка. Ему нужно было найти мост и понять, из чего его строить. Он видел смерти слишком многих людей и не хотел быть причастным к ещё одной, в особенности к смерти Гарри Поттера. Драко потребовались все силы и мужество, чтобы признать, что кома до конца дней — это не что иное, как смерть, можно было без конца увиливать от этого слова и подменять понятия, но факт оставался фактом. Кома — это не жизнь, а самая обыкновенная смерть, растянутая на мучительные, беспроглядные десятилетия, сотканные из скорби и надежды. Поттер не заслуживал этого. Он, спасший весь Магический мир, не заслуживал пасть жертвой глупого ничтожного проклятия и быть на долгие годы малфоевской жизни заточённым в этом мире, даже без возможности воссоединиться со своей семьей на другом свете. Драко не мог этого допустить, но он не представлял, что ему делать, только лишь знал, что сделает всё возможное. Это была его обязанность. Он должен попытаться. Он перевернёт библиотеку, если нужно, будет третировать Дамблдора, сварит-таки это зелье и попытается связаться с Поттером во сне.       Когда-то Драко справился с Исчезательным шкафом, нашёл Выручай-комнату, успешно применил Империус, придумал хитроумный план… Он сделал всё, чтобы его родители не пострадали, чтобы Тёмный Лорд остался доволен. И сейчас он был наполнен точно такой же решимостью не оплошать, даже несмотря на то, что выхода не наблюдалось, даже несмотря на страх, сковывающий его изнутри, несмотря на липкое отчаяние и абсолютный, неопровержимый мрак, окутывающий его своими цепями. Он не мог позволить себе сдаться, необходимо было с чего-то начать, подумать и подождать. Иногда лучшее, что мы можем сделать — это подождать, дать времени идти своим чередом, дать событиям место для разворота. Драко не был самым терпеливым человеком в мире и поэтому страдал, но он был далеко не самым глупым, поэтому боролся со своим страданием и думал о возможных вариантах, которые обязательно должны были появиться перед ним в ближайшем будущем. Драко чувствовал это всем своим нутром.       Он едва усидел в своей комнате до комендантского часа, и как только коридоры опустели, пошёл на кухню, чтобы принести немного лёгкой еды к себе в комнату и снова запереться. Общество домовиков было ему противно, как и почти любое общество, несмотря на внутренний холод одиночества. Драко не нуждался в каких-то людях, ему нужны были его люди: те, кого он знает, те, которые радовали его сердце.       Драко уселся у камина на вымороженный подземельный пол и начал есть, не особо разбирая вкуса. Руки и ступни его были будто покрыты коркой льда. Малфой помнил слова пророчества и боялся, что то, что он сейчас чувствует — далеко не предел. Синапс в отчаянии, но где же он? Где же эта связь? Драко бросил только начатую еду и обнял колени. Ему было плохо. Да, он будет пытаться, он найдёт любую информацию, и он убеждал себя в большой вероятности счастливого финала, несмотря на слова Гриндевальда, да, он будет по-глупому надеяться на себя, на Дамблдора и на удачу, которая должна была хоть иногда поворачиваться к нему лицом, но ему всё равно было плохо. Его всё равно сжирал страх. Комплексы, бесконечные провалы, память о прошлых ошибках, Поттер… что Поттер, Драко не знал. Эта тревога и убеждённость в собственной отчаянной невезучести уже давно укоренилась в нём против его воли. Прошлое мучило его, в нём были лишь одни ошибки, как же ему было избежать новых?       Драко был полон противоречий. Ему было страшно, если подумать, просто до смерти, и не думать он не мог, как ни пытался.       — Поттер, — позвал он хриплым шёпотом, — если ты, чёрт тебя дери, здесь, то сделай что-нибудь. Хоть что-нибудь, чтобы я понял. Пожалуйста.       После этого Драко замер и сидел не шевелясь долгое время. Ничего не происходило: в камине перекатывалось по поленьям ровное пламя, по углам узкой комнаты скреблись пауки, холод гулял по полу тугим сквозняком и продолжал морозить конечности. Вздохнув, Драко взглянул на время: Темпус показывал, что уже глубоко за полночь, в сон однако не клонило, хотя Малфой и ощущал под своими веками тонны колючего песка. Он разделся и принял душ, продолжая гнать от себя мысли о близости духа Поттера, потом пошёл в кровать, нацепив на себя брюки, надеясь, что утро вечера мудренее и Дамблдор может уже выведал что-нибудь у Гриндевальда, хотя сердцем чувствовал, что ничего хорошего ждать не приходилось. Сон не шёл к нему долго. Он ворочался, пялился в потолок, укрывался по самый нос, а потом раскрывался, но в конце концов любым страданиям приходит конец. Усталость сморила его; сначала он задремал, а потом и заснул, но не успел его мозг по-настоящему расслабиться, как Драко обнаружил себя находящимся в каком-то пространстве. Тело его было непослушным и будто слишком мягким, как разогретый сыр. Повертев головой, он наткнулся взглядом на застывшего невдалеке Поттера, смотревшего на него как-то насторожено.       — Поттер? — неверяще прошептал он, осматриваясь. — Что происходит? Где мы? Откуда ты здесь?       Поттер сморгнул с себя морок схожего удивления и опустился на пол, будто сломался, хотя Драко сомневался, что в этом пространстве такие слова как «пол», «потолок» или «стены» имели хоть какой-то смысл, вокруг был просто густой мрак, будто чернила разлили по светлому пергаменту, которые постепенно заполнили его до краёв и «выпили» весь свет.       — Это сон, Малфой, — приглушённо ответил Гарри. — Ты не ложился спать бесконечно долгое время, у меня не осталось на этот диалог ни сил, ни желания, уж извини, давай в другой раз.       — Ты… — все внутренности Драко свело нервной судорогой, — ты был всё время рядом?       — Да.       — Нет, — возразил он, — ты не понял. Всё время? Абсолютно всё время?       — Да, Малфой, тебе может по-китайски ответить?       Всё внутри него разом рухнуло от этого простого слова. Да. Он не верил. Он так хотел попытаться предотвратить это проклятие, которое, оказывается, уже давно сбылось. Он хотел начать действовать завтра, не смог заставить себя пойти в библиотеку, не смог выбить из Гриндевальда что-то стоящее, не спросил у Дамблдора даже совета, просто ушёл страдать к себе в комнату. Драко прикрыл глаза, чувствуя необъятную бездну, которая вдруг стала ещё глубже и шире. Где ему достать тот мост, который сможет привести его хоть к какому финалу с живым Гарри Поттером? Отчаяние сдавило ему глотку: он не мог дышать, ему показалось, что он задохнётся, в груди у него невыносимо заныло.       Гарри Поттер был перед ним и проклятие уже сумело поразить его. Он был практически мёртв. Драко не смог подумать без этого жалкого, преуменьшающего всё слова.       Драко вгляделся в него, подмечая нерадостные изменения. Лицо у Поттера было непривычное: осунувшееся, серое, мрачное и пугающее до чертиков; Драко раскрыл рот и нерешительно замер. Вокруг была липкая тьма, и он поёжился, передёрнув плечами. Поттер глядел прямо перед собой, не моргая, странным застывшим взглядом, как тогда на вокзале, только ещё хуже, ещё более незнакомым и чужим: взрослым тяжелым взглядом потемневших болотистых глаз, как будто он стоял на пороге новой войны, будто снова видел перед собой страшного врага, и Драко очень надеялся, что тот сейчас не думает о виновнике всего происходящего — о нём — о Драко. Он вспомнил всё, о чём они говорили с директором и Гриндевальдом, пережевал все употреблённые там слова и все вложенные в них подтексты, и ещё более сильное отчаяние расползлось по его лицу краской удушливого стыда, он громко сглотнул.       У него был плохой день, а вечер — ещё хуже.       Поттер, в глазах Драко, выглядел как уставший мотылёк, без конца бившийся о горячее стекло лампы, пока силы наконец не покинули его, пока не опустился он в тень света, разочарованный, возможно, начисто ошарашенный этим новым откровением и не знающий, как снова подняться и куда держать путь. Драко испугался. Не за себя, а за него, хотя и за себя, конечно, тоже, ибо кем бы он был, если бы перед его глазами не маячил без конца этот чокнутый с камином и жаром внутри, с огненной душой, которую сейчас стало практически не видно? Кем бы он был и кем он станет, если Поттер теперь будет таким? Драко испугался, что Поттер не сможет переступить через всё, что услышал, что он отвернётся от него, не захочет помогать ему, а значит им обоим придётся утонуть в этом болоте, что он сдастся на милость судьбе, которая наконец-то нашла способ его добить.       То, что не получилось у Тёмного Лорда, вдруг по глупому стечению обстоятельств удалось сделать Драко Малфою. Поттер был уже практически мёртв, но он всё равно не имел никакого права опускать руки, Драко готов был унижаться и молить его о том, чтобы тот ни в коем случае не опускал руки и не сидел перед ним упавшим без сил мотыльком, потому что эта роль уже была занята, это он, Драко, должен был тянуться к свету и обжигаться об него снова и снова. Падать и подниматься. Обжигаться и вновь желать этого.       Драко шагнул ближе к застывшей во мраке фигуре, страх толкал его вперёд сильнее стыда, который уговаривал его замолкнуть и спрятаться. Он хотел встряхнуть Поттера, но не знал как, хотел добиться от него хоть чего-нибудь. Объяснения или утешения, чего-нибудь, чтобы в груди перестала сосать эта безнадёжная бездна из сомнения и отчаяния. Совсем недавно он был полон решимости и вот, стоило ему увидеть пожухлого как прошлогодняя трава Поттера, как в нём снова возродилась неуверенность: а вдруг это конец, вдруг Гриндевальд не солгал и проклятие никак не снять, вдруг у Поттера такой вид именно потому, что он что-то знает?       — Как ты… оказался в моём сне?       Поттер помассировал веки под очками неторопливым, каким-то даже сонливым жестом, между его бровями виднелась тонкая морщина напряжения, будто он был раздражён, но у него не хватало сил выразить это раздражение. Губы он поджал, и Драко угадал его явное недовольство, но ему было плевать, он не мог молчать, ему был необходим хоть какой-то диалог, а не одна жалкая фраза с единым смыслом: отстань, Малфой. Драко страшился говорить, но когда бы ещё он смог переступить через этот страх, как не тогда, когда Поттер так явно не желал идти на контакт. Поттер уже услышал от Гриндевальда всё и даже больше, он уже всё знает. И он уже в коме. Драко было некуда деваться, некуда прятаться и уже нечего скрывать — всё потаённое, спрятанное глубоко даже от самого себя, уже вытащили на поверхность. Всё самое страшное уже произошло, случилось против его воли — и это осознание навалилось на Драко вдруг и сразу огромным тяжёлым комом. Он выдохнул и ссутулился, ошеломлённый тем, что всё самое страшное уже позади.       И решил говорить.       — Я хочу домой, Поттер, — на пробу прошептал он, зная извечную потребность Поттера бросаться на помощь всем нуждающимся, и сейчас именно Драко был тем нуждающимся. — Домой, слышишь? В Хогвартс. Ты герой, Поттер, ты сможешь что-нибудь придумать… хоть что-то.       Голос его был хриплым и дрожал, как струна, готовая порваться от напряжения, глаза наполнялись упрямой влагой, и он спрятал их под свисающими волосами, однако те не упали на лицо из-за крепкого заклятия фиксации. Пытаясь сдержать слёзы, он крепко зажмурил глаза. Он не мог расплакаться, как девчонка, не мог. Чувство собственного достоинства держалось на тонких, рвущихся ниточках, готовых лопнуть в любой момент и по любой маломальской причине. Драко казалось, что он достиг предела, а усталое игнорирование Поттера, нежелание идти на контакт, только ещё больше подливали масла. Драко подумал, что неимоверно сильно хочет вернуться и понять, что всё это страшный, ужасный, затянувшийся кошмар.       — Я хочу обратно в наш мир, Поттер, где есть т…       Малфой резко захлопнул рот, поражаясь сам себе и проглатывая едва ли не сорвавшуюся с языка фразу. Поттер медленно перевёл на него свой многотонный взгляд, придавливая Драко к полу и пугая до эпилептической дрожи. Мог ли он понять, что именно он, Малфой, только что хотел сказать? Но даже если он мог понять и понял, кажется, ему было всё равно — на Драко смотрели глаза человека, от которого всю жизнь требовали и просили слишком многого — бесконечно усталые, молящие — умоляющие — о тишине и покое. Красные воспалённые глаза, как при лихорадке. Вторая волна стыда окатила Малфоя пуще прежнего.       «Мир, где ты. Жив и просто есть».       Окончание фразы жгло язык, будто кровоточащий нарыв. Драко не решался раскрыть рот снова и хоть как-то сдвинуться, Поттер молчал в ответ. Драко хотел бы услышать от него хоть какие-то слова, но одновременно с этим он желал, чтобы это мгновение тишины длилось вечно. Замерло в куске янтаря, чтобы он потом, многими годами позже, мог поставить его на полку камина в своей гостиной или даже чтобы он мог навечно в нём остаться, схорониться. В этом самом мгновении, где всё страшное уже случилось, где он почти пережил бурю, где Поттер был рядом так близко — по одну сторону их интимной тишины на двоих. Пограничное, нерешённое, застывшее, натянувшееся между ними.       Драко очень надеялся, что не он один чувствует это не в первый раз.       — Ты не представляешь, как у меня болит голова, Малфой, и как у меня сухо во рту, — в итоге сипло произнёс Поттер, опуская лоб на сложенные на коленях предплечья, затихая. Драко почувствовал, что тот более, вероятно, ничего не произнесёт, что вот он — лимит красноречия. Достигнут и потрачен так бездарно.       — Я скоро проснусь, — сказал ему Драко, со скрытой тревогой предчувствуя это.       Он имел в виду «Я скоро проснусь, так что заверь меня, солги, что всё хорошо, пожалуйста, Поттер, не топи меня в этом отчаянии ещё сильнее, я не смогу выбраться», но Поттер никак не отреагировал на его слова. Драко поколебался, сделал несколько нерешительных, кошачьих шагов и мягко сел рядом с ним, намеренно сильно соприкоснувшись плечами, прилипнув намертво к чужому плечу, надеясь таким способом отсрочить момент разъединения.       — Мне страшно, — на грани слышимости шепнул Драко, чувствуя тепло чужого тела и радуясь этой ничтожной близости, которую случайно урвал и которую желал бы ощущать вечно.       — Я знаю, Малфой, — так же тихо выдохнул Гарри. — Я знаю…       Драко порадовался, что он не ответил ему: «Мне тоже». Повернув голову, Малфой задумчиво смотрел на чёрные торчащие вихри волос Поттера, такие близкие, что при желании их легко можно было бы коснуться рукой, зарыться в них и взлохматить. Эти внезапные мысли ошпарили Драко изнутри, он никогда раньше не помышлял о таком и был удивлён этой подлой змее в его голове, что могла такое придумать. Выдохнув, он сказал себе, что он этого совсем и не желал. Драко понимал, из-за чего сработало проклятие, видел направление чего-то глубокого в себе самом, но не мог и не хотел с этим мириться. Поттер, что бы там не говорил Гриндевальд, навсегда останется для него непроходимым идиотом и стукнутым на голову гриффиндорцем. Сейчас Драко всего лишь была нужна поддержка и тепло, как бы малодушно и эгоистично это ни было. Он моргнул, отвернувшись в другую от Поттера сторону, и внезапно встретил мрак каменного пыльного потолка.       «Нет», — подумал он, подскакивая на кровати точно сумасшедший.       Но реальность не была милосердна. Драко проснулся и тяжело осел с этим фактом обратно на кровать, продолжая повторять мысленное «Нет». Бессилие накрыло его голые плечи. Малфой обхватил себя руками поверх него, сетуя на такое несправедливое время, которое тянется улиткой, когда его торопишь, и пролетает словно миг в то мгновение, которое так хочется удержать. Он пытался не плакать только потому, что сейчас уже точно знал о духе Поттера, который был рядом, но с которым он не имел возможности поговорить. Только во сне, по всему видимому.       Драко спустил ноги на пол, ступни обжёг холод. Проклятие Гриндевальда и впрямь было изощрённой пыткой для двоих. Можно было даже поспорить, кто страдал больше, Драко ставил на себя, а значит Гриндевальд добился всего, чего истинно хотел добиться этим проклятием — страдания тех, кто боится признать наличие чувств. Поттер завис в этом состоянии из-за него! Драко было физически больно смотреть на страдания Поттера, страдания, возникшие по его вине. По глупой и такой странной постыдной вине. Это было невыносимо. Настолько невыносимо, что все тщательно возводимые ранее принципы Драко звонко посыпались стеклянной крошкой на пол, и он глухо прохрипел, ибо горло его было стянуто верёвкой из страха и стыда:       — Прости меня.       Одна ладонь его спокойно свисала между колен, а второй он что было сил давил на глаза, чтобы подавить слёзы.       — Слышишь, Поттер? Прости меня.       Драко сделал несколько глубоких хриплых вздохов. Его трясло не то от холода, не то от того, что он пытался как-то удержать в узде свои эмоции. Когда слова Гриндевальда подтвердились, когда чувства Драко и их последствия ударили его по лицу, когда он увидел Поттера, всё знающего и такого… чужого, незнакомого, потерянного Поттера, Драко возненавидел себя. О, как бы он хотел стать другим человеком, не чувствовать ничего и ни к кому, никого не подвергать опасности, никому не приносить проблем, он бы всё отдал в этот миг, чтобы произошедшего не случилось, чтобы оно испарилось, вместе с его бренным телом, потому что где-то в другом далёком мире Поттер мог больше никогда не очнуться, а где-то в этом мире его душа была обречена скитаться рядом с самым ненавистным ему человеком. Драко стало так мерзко, противно от себя: от осознания, что виноват в кои-то веке он один. И вся ответственность только на нём.       Этим летом он так часто исходился желчью в сторону всех и каждого, винил всех в своих бедах: обвинял прессу, Поттера, отца, Министерство, Тёмного Лорда, Белатриссу, грязнокровок… Перекладывал груз. Но сейчас… сейчас ему было не на кого это скинуть. Гриндевальд не был виноват, что Драко Малфой оказался уродом и выродком, испытывающим к своему врагу неправильные, мерзкие чувства, которые к тому же он не мог признать из-за собственной трусости.       Рука уже давно не помогала сдерживать слёзы, они катились из глаз, капали, бились о каменную поверхность пола. Драко низко опустил голову, закрывшись отросшими волосами. Эти отчётливые глухие удары его слабости и отчаяния были единственным звуком в помещении, помимо изредка трещащих поленьев в затухающем камине. Драко опустил бесполезную руку, теперь обе его кисти свободно свисали, взгляд он устремил вперёд, губы его слиплись и ему потребовалось усилие, чтобы разорвать образовавшуюся пленку.       — Мне так жаль… — голос его был практически неслышен. — Ты не представляешь, как мне жаль, Поттер. Я не хотел этого. Я никогда не хотел твоей смерти. Никогда. И я… я сделаю всё, что… просто всё, чтобы это исправить.       Слёзы новым неудержимым потоком брызнули из его глаз, закапав чаще, Драко запрокинул голову и проморгался. Голос у Драко сорвался, он шмыгнул носом, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и утёр глаза предплечьем, потом встал и забрался под одеяло, моля всех богов о спасительном сне. Его продолжало трясти, он не хотел и не мог ни о чём думать, желал забыться и даже не хотел более встречаться с Поттером, а чтобы с ним не встречаться, наверное, нужно было потерять сознание… или выпить зелье. Драко нащупал лежавшую у подушки палочку и призвал зелье Сна без сновидений, которую в первый день дал ему Дамблдор. Он разом проглотил его, поблагодарив себя за то, что по забывчивости не истратил его вчерашним вечером.       Невидимый Гарри, смотревший всё это время на Малфоя не моргая, был поражён. Нашедший себя в кабинете директора и увидевший при этом живого Малфоя и не менее живого Дамблдора вместе с каким-то подозрительным, но отдалённо знакомым незнакомцем, он сначала подумал, что зелье перебродило и вызвало галлюцинации, но чем более он вслушивался в чужой разговор, тем страшнее ему становилось. Проклятие. Он не мог в это поверить. Не мог поверить, что именно он является тем, о ком Малфой думает чаще всего. Гарри до последнего был уверен, что это не так, что зелье просто неправильно сработало, что после того, как Малфой заснёт и после того, как они поговорят, он вернётся обратно в своё тело. Он так на это надеялся и так боялся своего внутреннего голоса, который шептал ему, что ошибки никакой нет, что зелье лишь приблизило его кому, что даже не смог нормально поговорить с Малфоем, лишь мечтал о скорейшем его пробуждении. У Гарри не было сил на разговор. Не было никакого желания. Но вот всё это осталось позади: сон Малфоя, разговор с ним, который не был разговором, убеждённость в действии проклятия. Гарри не вернулся в своё тело и не вернётся, если только Малфой с Дамблдором что-нибудь не придумают.       Стоя сейчас посреди комнаты, осознавая свою невидимость, Гарри оставался спокойным и даже сам не знал почему, наверное, он был в шоке. Возможно, его нервная система его каким-то образом берегла и не позволяла удариться в бессмысленную панику. В конце концов он всегда знал, что пророчества упрямы, и вот он получил подтверждение, что проклятия тоже, и что Рон, возможно, не зря сотрясал воздух, и что Гермиона зазря надеялась, что Малфой просто по-дружески его полюбит.       После этого сна, после только что произнесённых слов Малфоя, после его ощутимой, такой горькой обречённости, сожаления, скорби… Гарри видел, как тому было больно, видел его слёзы и его метания, слышал дрожь его голоса и смотрел на дрожь его повисших рук и его такие глубокие, идущие от самого сердца слова, Гарри со странной отчётливостью признавал во всём этом любовь. Болезненную и неправильную, запачканную ненавистью и отрицанием, но любовь, которую навряд ли когда-нибудь обрекут в речь, но которая сама нашла выход и научилась выражать себя самыми верными способами. Драко Малфой его любил — это было открытием, выбивающим почву из-под ног, однако же открытием очевидным. И Драко Малфой сожалел о произошедшем так сильно, что смотреть на это было больно. Гарри внезапно показалось, что он снова очутился в золотом тумане на Тремудром Турнире, и его мир непонятным образом перевернулся с ног на голову.       Он обошёл кровать — Малфой смотрел в стену, зелье ещё не подействовало, но слёзы больше не текли по его щекам, выглядел он разбитым. Просто вдребезги. Гарри покачал головой, он никак не мог помочь, ни себе, ни ему. Он опустился на кровать у него в ногах, не задевая их, хотя и сомневаясь, что тот может как-то его ощутить. Он ещё не пробовал касаться людей. Вскоре Малфой задышал ровнее, Гарри не переместился в его сознание, видимо, зелье Сна без сновидений действовало как антидот, а может быть Гарри вообще больше не мог проникать в его сны, может это была разовая акция.       Сейчас было очевидно только то, что им двоим предстояла долгая и непростая жизнь. Если повезёт, то Дамблдор как-то сможет им помочь, если нет… то Гарри не хотел пока даже думать об этом. Лучше Авада Тома, чем вид Малфоя, винившегося себя в его — Гарри — почти-что-смерти. Чужие страдания всегда были для него в сто крат хуже собственных. Поттер весьма справедливо считал Малфоя слабее себя, может и не физически, тут он ничего не утверждал, но стойкостью духа, способностью превозмогать препятствия; Гарри ушёл в этом далеко вперёд и с высоты ощущения этой силы ему было по-человечески жаль своего недруга, а после всех этих откровений жаль ещё сильнее. Совсем недавно он не мог представить, как пророчество может сбыться, и вот он тут, и теперь не может представить, как в случае прерывания проклятия он будет смотреть Малфою в лицо, как будет продолжать жить, зная такую правду.       Гарри откинулся на кровать, положив оба предплечья на лицо, и глубоко задумался о прерывании проклятья. Но что он мог сделать в своём незавидном положении? Он был призраком, духом, у него не получалось поднимать предметы и колдовать, его никто не слышал и не видел, повезло ещё, что он выпил зелье Снейпа и хотя бы обозначил своё присутствие Малфою, чем подтвердил его самые страшные опасения. Гарри повернул голову к тихо сопевшему недругу, которому так несравненно повезло, сам Поттер спать не мог, просто не получалось, наверное, так было у всех призраков, он не знал. Стоило попытаться поговорить с хогвартскими приведениями, но их было сложно выловить, он не мог отойти от Малфоя далее, чем на десять метров. Гарри укорил себя за столь бессмысленно потраченный разговор, но вернуть было ничего нельзя, он не знал почему, но во сне он ощутил просто придавливающую к полу смертельную усталость, с которой не имел возможности бороться, плюс отчаянное желание убедиться в действии проклятия. Теперь вся надежда была на последующие сны, если они будут, и на действия Малфоя.       Всю ночь Гарри обдумывал возможные варианты событий, но ничего нового и существенного так и не надумал, дыхание глубоко спящего слизеринца успокаивало, и Поттер ощущал странное умиротворение. Несмотря на патовость ситуации, он был спокоен, в пророчестве ясно говорилось, что Малфой сможет пройти испытание и обрести покой, и после всего увиденного Гарри сомневался, что тот сможет найти покой, если сам Гарри будет оставаться в таком состоянии. Пророчества упрямы, всё обязательно должно было сложиться в какой-нибудь благоприятный расклад, иначе и быть не могло, а даже если и могло… Гарри подумал, что человеческая жизнь не такая уж и долгая, а после смерти Малфоя их души наверняка будут свободны. Гарри уже дважды переживал собственную смерть, он её не страшился и не стал бы от неё бежать.       Эта ночь, наполненная мирным дыханием человека, которого он совсем недавно ненавидел, а теперь уже не испытывал к нему практически ничего, кроме жалости и сочувствия, переменила его. Наполнила его чем-то одухотворённым. Он понял, что вполне смог бы прожить так всю жизнь — слушая это дыхание и размышляя о вечном, о немыслимых поворотах судьбы. Быть призраком, в общем и целом, было не так уж и плохо, если, конечно, закрыть глаза на недостатки — скуку, голод, жажду и невозможность погрузиться хотя бы в лёгкое забытье в виде сна.       Призраки остаются наедине с собой, и это тоже было нелегко принять.       Малфой, вымученный ранее бессонницей и пережитыми потрясениями, спал долго. Гарри, скрестив ноги по-турецки и подперев подбородок ладонью, наблюдал за ним, поражаясь столь неординарным сценарием жизни, своей и его. За один только день жизни призраком он обрёл какую-то ранее неведомую ему новую черту характера — какое-то усталое спокойствие захватило его плавное полупрозрачное тело и разум, и Гарри тихо поражался этому, недоумевая. Быть может все, став призраками, тотчас обретают какую-то призрачную мудрость? Или наоборот, они не обретают, а теряют существенную часть привычных человеческих реакций? Для Гарри Поттера это было загадкой.       Вскоре он увидел, как Малфой проснулся, первым делом тот нахмурился, очевидно вспоминая всё произошедшее, и пытливым взором оглядел всю комнату.       Драко поднялся, сетуя на погасший камин, и, передёргиваясь от холода, спешно забрался под разогретые заклинанием струи воды. Умываясь, он с сожалением отметил, что магия Поттера практически полностью себя исчерпала, она более не лезла на пальцы и вообще никак уже не ощущалась на коже лица, и, возможно, именно поэтому Драко в зеркале увидел измождённого, серого юношу, со впалыми некрасивыми скулами и большими тёмными синяками под глазами, в которых его глаза просто потерялись. Он полностью оделся, не выходя из ванной комнаты, тщательно уложил волосы и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, продолжая смотреть в собственное отражение. Близость Поттера, к собственному удивлению, немало волновала его, но дела не ждали. Точнее ждали скорейшего решения.       Покинув наконец своё убежище (Драко надеялся, что ванная комната была именно убежищем, и что Поттер не посмел туда соваться), он наткнулся на брошенную вчерашней ночью недоеденную еду. Есть ему было решительно некогда, он без промедлений отправился в кабинет Дамблдора, в котором сходу получил от ворот поворот.       — Директор покинул школу, — сообщила горгулья, не открывая проход на названный Драко пароль.       — В смысле? — тупо переспросил он. — Куда он отправился? Он оставил мне какое-нибудь сообщение?       — Директор Дамблдор не уточнил своё место назначения, но просил передать вам, чтобы вы ничего не предпринимали до его возвращения, и что он скоро прибудет обратно. В течение пары дней…       Драко развернулся и опёрся спиной о закрытый проход. Дамблдор его кинул.На несколько дней. Мог бы хотя бы попрощаться, что-то сказать, пояснить, объяснить, успокоить его, в конце-то концов. Он стоял без движения некоторое время, бесцельно буравя стену напротив взглядом, пока его плечу резко не стало так холодно, что по всему телу пробежали толпы мурашек. Драко передёрнуло, и он спешно растёр его ладонью, тут же отлипая от холодной стены. Всё в замке было промёрзшим и неприятным. Он смятенно отправился в библиотеку. Коридор был полон студентов, обтекающих его словно прокажённого, и Драко мысленно стонал и проклинал себя, не додумавшись дождаться начала занятий, но поворачивать обратно и снова бессмысленно отсиживать в конуре он не собирался.       В библиотеке он провёл время до самого ужина. Все книги, что он перебрал, едиными словами говорили, что все люди, наделённые магией и даже некоторые особо одарённые магглы, могут видеть все души магов без исключения, это было одним из базовых свойств магии, которая открывала дар видения потустороннего даже тем, кто не имел никаких талантов в Прорицании. Призраки задерживались меж двух миров по разным причинам: из-за страха, неуверенности, интереса, незавершенных дел, потому что не поняли, как уходить, и так далее. Драко листал книгу за книгой, но не находил нужных сведений и не понимал значения слов Гриндевальда: книги говорили, что магия помогает видеть привидений, Гриндевальд утверждал, что далеко не все имеют к этому способности и, судя по всему, последний был прав — Поттера он не видел, но тот сказал ему, что он был рядом.       Драко отодвинул от себя книги, задумчиво уставившись в окно, в протекающую за ним легчайшую лиловую мглу тумана, солнце уже село. В том дальнем углу, в котором он засел, стояла поразительная полная тишина, её ничего не прерывало, отсюда казалось, что весь замок был погружён в какое-то сонливое, почти что могильное состояние, но, конечно, Драко это только казалось, это было только в его собственной душе, за стенами библиотеки жизнь шла полным ходом, а он продолжал сидеть. Столько часов было потрачено впустую, Драко не выяснил ничего нового, ничего существенного, этого собрания человеческой мудрости было недостаточно, чтобы выяснить, почему он не может видеть находившегося рядом Поттера и почему тот не попадал под обычную категорию призраков.       Драко лениво махнул палочкой, отсылая книги обратно на свои места, продолжая задумчиво вглядываться в далёкие еле видные отсюда холмы, в их намёки и очертания. У него не было желания шевелиться, не было сил куда-то идти, он был истощён той огромностью проблемы, которая отделяла его от привычной жизни. Тяжкое бремя придавило его к стулу вместе с горечью и острой, болезненной тоской, мукой безнадёжности, тем более жгучей, что питает её надежда. Драко прикрыл глаза, его побеждала дрёма бессилия, в мыслях своих он сопротивлялся, знал, что нужно двигаться дальше, но куда?       Внезапно его осенило, он вздрогнул, смахивая с себя усталую сонливость и поднялся. Книги не помогли ему, значит нужно было обратиться к прямому носителю знаний без посредников — к самим призракам. Драко был несказанно рад, что смог додуматься до этого своим усталым, истощённым разумом. А потом ему стоило зайти к мадам Помфри за снотворным зельем, он твёрдо вознамерился поговорить с Поттером и не хотел бы, чтобы их прервал его нестабильный сон. Снова Поттер не отвертится, пусть он выглядит хоть трижды покойником, они с ним… Драко мысленно оборвал себя, коротко выдохнув. Он знал, понимал, что они должны всё обсудить, но до чего же страшно ему было! Этот страх умолял его смалодушничать, может быть, даже не искать пути обратно в свой мир, потому что какой это был мир, если Поттер там лежал в пожизненной коме по его вине! Никакой это не мир, а его персональный ад, но именно поэтому он и должен был свой страх победить, в кои-то веке Драко не должен был быть трусом, он это понимал; понимал, что пора было бороться. Хоть как-то. Пытаться.       Драко был уверен, что сам Поттер в своё лучшее героическое совсем недавнее время не был уверен, что победит Тёмного Лорда. Драко был уверен, что он просто пытался, а значит этого иногда было более чем достаточно. Даже самое слабое действие — всё равно действие, и оно лучше, чем ничего.       Покидая тихие стены хранилища знаний, Драко имел какой-никакой, а план действий. Это его немного воодушевило. Самую малость.       Сначала он направился к Больничному крылу, надеясь по пути перехватить какого-нибудь блуждающего духа, кроме, конечно, Пивза. Пивз не подходил никоим образом, и встречаться именно с ним не входило в планы Драко от слова совсем. На пути его снова ошпарило холодом так внезапно, что он дернулся, резко обернувшись — рядом, да и вообще в обоих направлениях коридора, никого не было. Драко растёр место чуть повыше локтя и нахмурился.       — Поттер? — спросил он недовольно.       Выждав несколько секунд и не почувствовав ничего, Драко посмотрел налево, Поттер похоже дёрнул его не просто так, а с намёком на поворот в этот коридор, который в общем-то никуда особенно и не вёл, кроме череды других коридоров, которые потом выводили предположительно к Хаффлпаффу, но Драко там делать решительно нечего, так что… Постояв ещё с минуту, он всё же пошёл туда, сам себе удивляясь. От догадки, что этот холод был попыткой касания, Драко стало жарко изнутри, незнакомое ему волнение распирало его грудь, потому что если всё так, как он подумал, то Поттер ещё у кабинета директора попытался его приободрить?       «Он меня пытался приободрить?!» — мысленно вскрикнул Малфой в возмущении во второй раз, отодвигаясь к стене от стайки шумных девчонок, с волнением пробежавших мимо.       Драко скосил на них неприязненный взгляд на секунду, тут же устремляя его вперёд, где замаячил тайный проход на кухню. До того, как он бросился ему в глаза, Драко даже не думал о еде, весь день, за исключением раннего утра перед выходом, он не вспоминал о еде, и сейчас, зацепившись лишь краем мысли о ней, уже не мог выбросить её из головы. Живот его яростно заурчал, вторя мыслям. Драко даже показалось, что голова его резко закружилась и что вообще ему в миг стало плохо, буквально настолько, что он готов был упасть от бессилия, хоть еще с несколько мгновений назад, он чувствовал себя в порядке.       Открыв потайную дверь, Драко, предвкушая скорейшее гастрономическое наслаждение, змеёй скользнул внутрь, сразу же прося эльфов дать ему всё, что есть у них готовое, а чего нет — приготовить и дать. Даже если его аппетит пропадёт после трёх ложек супа, ему всё равно нужно было сейчас иметь в своём распоряжении чуть ли не все продукты замка, так он был иногда жаден. Стараясь не причмокивать от удовольствия, он начал есть. Вокруг скакали суетливые эльфы, ведь ужин в Большом зале продолжался, а Малфой смотрел на них, думая о Поттере и гадая, зачем тот заставил его свернуть в этот коридор, уж явно не затем, чтобы напомнить ему про еду, про которую Драко в последнее бесконечно долгое время слишком часто забывал. Он даже не хотел смотреть, как выглядит его тело, Драко передёрнуло, наверняка просто ужасно, Поттер вот не выглядел тощим дистрофиком после войны, как бы он не переживал, аппетит у него, похоже, не падал, Драко стало досадно на себя. Он посмотрел на дымящуюся похлёбку в своих руках, она была замечательно вкусна, он обязан был её доесть.       Впившись в кусок сочно смазанного чем-то хлеба, Драко прислушался к застучавшей в ушах крови, и во все глаза уставился на появляющегося прямо из стены напротив призрака. Первым появился жемчужный живот. Драко громко сглотнул пищу, не веря в такую удачу, он одним движением проглотил кусок хлеба и отставил миску с похлёбкой на низкий столик перед ним. В постепенно появляющемся привидении Драко угадал хаффлпаффского монаха задолго до того, как стало видно его лицо, он хотел было обратиться к нему, но монах уже вел с кем-то оживлённую беседу.       — Удивительно, — причитал он высоким голосом, — столько десятилетий живу в этом замке, а впервые с таким сталкиваюсь. Хотя оно и понятно, откуда же здесь таким взяться, тяжело тебе, наверное, да? Ну это ничего, всё образумится, ты всегда можешь поговорить со мной, так и знай, Ник тоже в беседе никогда не отказывает, я вас познакомлю.       Он притормозил, не сводя взгляд с пространства подле себя.       — Эмоции — это отдельная тема, мой милый друг! — вскричал он очень воодушевлённо после небольшой паузы, всплеснув маленькими полными руками. — Они становятся невероятными, любые конфликты воспринимаются конфликтнее, равнодушие просто смертное, — он задорно хохотнул, хлопнув ладонями, и тут же продолжил: — а от умиления или радости хочется плакать, о-о-о, ты не представляешь, как часто я плачу даже сейчас, а по началу это было просто невыносимо. Невыносимо! Ник каждый раз в истерике, после очередного отказа о принятии его в клуб…       — Извините, — решил прервать его Драко, поняв, что к чему. — Вы случайно сейчас разговариваете не с очкариком примерно моего роста?       Полный монах обернулся к нему, смотря удивлённо, не ожидая, очевидно, встретить кого-то живого кроме домовиков на кухне. После секундной заминки он кивнул, Драко подошёл к нему ближе.       — Без лишних предисловий ответьте, будьте любезны, почему я его не вижу? Маги, насколько мне известно, видят всех привидений без исключения.       — Я тоже вижу его не совсем, не в полной мере…       Драко вопросительно приподнял брови.       — Этот молодой человек завис между мирами, его тело живо и душу его не держат естественные причины, если бы он умер, она бы тут же отправилась в иной мир, но её держат причины неестественные, плюс живое тело, — сказал монах, подняв вверх указательный палец. Драко не уловил особой логики в его словах и хмуро смотрел в ответ, ожидая пояснения, монах вздохнул и плюхнулся на закрытую высокую бочку, смешно при этом подпрыгнув. — Мальчик недоступен для взора магов, потому что он не совсем призрак, он живой, вот и весь в общем-то секрет, в его теле до самой смерти будет заключена вся его магическая часть, именно поэтому он невидим для магов, для нас же он тоже еле заметен, контур, намёк, но для него даже этот намёк лучше, чем ничего.       Драко опустил взгляд в пол, загадка была решена, и как он сам не догадался, ведь действительно, Поттер не призрак, часть его души всё ещё теплится в его груди…       — О, ну это совсем просто, — продолжил монах, смотря в сторону от Малфоя, — по началу, конечно, так не кажется, и честно, я не знаю получится ли у тебя, но всё, что ты в себе чувствуешь, концентрируй в точке соприкосновения, на самом деле ты всегда проводишь эту концентрацию, стоишь же ты на полу, только не пугайся и не провались в подвал, — хохотнул он.       Монах улыбнулся и покивал головой, Драко наблюдал за этим отстранённо.       — Да-да, — весело сказал он, — вот то же самое, что в твоих ступнях, сделай на другом предмете, если получалось на человеке, как ты говоришь, то и на всём остальном и подавно получится. Взаимодействовать с живыми сложнее всего. Почему? А я и не знаю. Ауры у них там всякие, да и если они не видят призрака, то даже и не понимают, что их пытается кто-то коснуться, до них, как это… сложно достучаться. Давай-давай, попробуй.       Некоторое время монах молчал, Драко смотрел туда же, куда и он, но ничего не двигалось и не менялось.       — Не переживай, —в итоге сказал монах, соскакивая с бочки, — всему своё время, усталость по первости — это нормально, главное не бросай попытки, и скоро будешь делать это автоматически, я вот совсем не задумываюсь, а когда нужно пройти сквозь стены, наоборот, всё расслабляю. Практика, мальчик, но я всё же надеюсь, что ты сможешь вернуться в своё тело… Рано тебе ещё, может Дамблдор чего подскажет, я могу… Уже обращался к нему? Тогда жди, жди-и, м-да, он великий волшебник, всякое он может.       Посвистывая, он махнул на прощание и прошёл туда, откуда появился. Драко снова перевёл взгляд на то место, с которым общался монах, надеясь, что смотрит хотя бы примерно на Поттера и не выглядит идиотом.       — Я хочу дойти до мадам Помфри, чтобы взять снотворное, — неуверенно сказал он, всё же отворачиваясь и проходя к стулу, на котором сидел раньше; похлёбка призывно дымилась рядом, эльфы наложили на неё чары сохранения. — Не знаю правда, есть ли что нам обсудить… и нужно ли что-то обсуждать…       Драко замолчал и повозил ложкой по дну глубокой тарелки. Потом поглядел по сторонам и окликнул эльфийку, попросив дать ему немного муки. Та тут же исполнила его просьбу, высыпав горсть по указанию Малфоя на стол. Он распределил муку более-менее ровно и прочертил линию посередине.       — Как думаешь, Поттер, нам стоит поговорить? — спросил Драко. — Если да, то попробуй поставить точку справа, право это вот здесь, Поттер, ближе ко мне, если что, а если не хочешь разговаривать, как в прошлый раз, то слева.       Драко сам не знал, зачем предпринял попытку выйти на контакт… Просто после наблюдения за разговором монаха Драко чувствовал тупую тянущую на сердце тоску, Поттеру наверняка было одиноко, и Малфою должно было быть на это насрать, было бы насрать год назад и больше, но сейчас не было. Всё встало с ног на голову, он не хотел это анализировать, просто делал то, что подсказывало ему сердце — то, что ему, возможно, действительно всегда хотелось — просто поговорить с этим шрамоголовым, даже если в ответ он может получить только точки на муке.       Он безотрывно смотрел на рассыпанную муку, ожидая и надеясь, что у Поттера получится последовать советам Монаха и сконцентрировать силу в подушечке своего геройского пальца. Через несколько минут Драко овладело раздражение, которое перекрыло все его недолгие благие намерения.       — Поттер, давай резче, — напряжённо и со злостью в конце концов поторопил его он, — не могу поверить, что ты справился с Тёмным Лордом и не можешь просто ткнуть пальцем в чёртову муку, это смешно, неужели так сложно?       Подождав ещё с минуту, Малфой подперев одну щёку кулаком и закинув ногу на ногу, начал нервно стучать пальцами о столешницу и раскачивать носком ботинка, выражая этим всё, что можно было выразить. Бездарь Поттер ничего не делал! Драко из-за этого чувствовал себя идиотом, он пытался с ним поговорить, а тот не отвечал! Брал и не отвечал. Любое игнорирование со стороны Поттера — специальное или нет — всегда уязвляло Малфоя, и этот случай не стал исключением.       — Ты даже не пытаешься, да? Признай, что да, Поттер, нет, я понимаю, что обычно ты ничему новому даже не пытаешься учиться, потому что всю жизнь тебе всё само падает в руки, но хотя бы сейчас приложи усилия, Поттер! Ты только слишком сильно не удивляйся, но есть масса полезных вещей и навыков, помимо Экспеллиармуса. А если не хочешь разговаривать, то не стесняйся, я не кисейная девица, переживу это, мне не привыкать к отказам великих гриффиндорцев.       Драко сам не понял, как позволил себе разойтись, он поджал губы и с новыми силами забарабанил пальцами по столу, его злил не столько Поттер, сколько свои собственные чувства, его раздражало то, что когда-то давно презрение к Поттеру переросло в уважение, а уважение — в восхищение. Драко пришлось признать своё восхищение волшебником, которого он ещё и ненавидел. Он был зол на самого себя за то, что решил с ним поговорить, за своё желание с ним говорить и за откровенное нежелание Поттера. Коктейль Молотова в душе.       — Не, ты сейчас серьёзно? — снова не выдержал Драко. — Неужели ты настолько слабый призрак, Поттер? Даже этот жирдяй монах всему научился. И если ты просто меня игнорируешь, Поттер, то я не знаю, что я с тобой сделаю, когда мы вернёмся в свой мир, но по роже ты получишь в любом случае, даже если не проснёшься, так и знай! Мою сентиментальность ты видел вчера в первый и в последний раз в своей никчёмной жизни, не расслабляйся и рисуй точку поживее!       Сразу после этих слов Драко ощутил будто бы короткую вспышку магии, какой-то выброс совсем рядом и ему в лицо полетело облако муки. Драко дёрнулся, чуть не опрокинув себя вместе со стулом, вскочил, чихая, и замахал судорожно руками, отгоняя муку. Мантия стала белой, Драко со злостью протёр глаза и уставился на место выброса магии.       — Сдурел, полоумный?! А если бы у меня была аллергия и я бы начал задыхаться, остался бы слепым, к чертям собачьим. У меня чувствительная слизистая, между прочим!       Драко начал отряхиваться и прямо-таки представил, как Поттер, взбесившись и сверкая на него глазищами, шипит, чтобы он — Драко — не придумывал и не нёс своей аристократской чепухи, что нет у него никакой аллергии и что слизистая у него самая обычная. Представил это так натурально с этими интонациями я-на-пределе-и-ты-сейчас-получишь, что не удержался от ответа:       — Ты не мог этого знать, Поттер, так что заткнись, придурок, и не покушайся впредь на моё здоровье, — скривив презрительно губы и откинув волосы назад, словно заправская суперзвезда с роскошной шевелюрой, Драко важно прошёл к выходу с кухни.       Поттер, сжав от злости кулаки, смотрел ему вслед, надеясь воспламенить эту задиристую задницу. До чего же он был несносен, не хватало только добавить фразочку про отца! Выдохнув, Гарри зажмурился, чтобы успокоиться, и посмотрел на свою ладонь, она не была в муке, но он сделал это — он стряхнул муку со стола прямо Малфою в его нахальное лицо, лишь бы тот заткнулся. До этого он смог дотронуться до него дважды, из-за переполнившей его жалости от его несчастного лица и из-за того, что он увидел спину хаффлпафского монаха, направлявшегося на кухню, с которым ему непременно нужно было поговорить, выяснить и всё прояснить о самом себе и жизни привидений, и слепой Малфой, который прётся непонятно куда, его жутко взбесил.       Сильные эмоции позволяли ему физически воздействовать на предметы, и Малфой мог их вызывать играючи и постоянно, то своим несчастьем, проступающим на его лице слишком очевидно, то своей не менее очевидной заносчивостью, злобностью и какой-то самоупоённостью или даже хрен знает чем ещё. Малфой был невыносим. И это было неизменно в любых мирах, мёртвые оживают, живые умирают, а Малфой остаётся Малфоем.       Гарри двинулся следом за ним обратно в коридор, против своей воли, толкаемый узами проклятья, отметив краем сознания, что тот так толком ничего и не съел. Малфой быстрым шагом шёл обратно по направлению к Больничному крылу, Гарри обозвал его придурком и направился следом.       Мадам Помфри оказалась настроена скептически, директор сообщил всему преподавательскому составу Хогвартса о госте, но конкретно ей не было дано никаких указаний по поводу исполнения всех прихотей Малфоя. Драко доказывал, что снотворное зелье ему просто необходимо почти с полчаса, давил на жалость рассказами о жуткой, многодневной бессоннице и утверждал, что он принимает его довольно часто, просто его запас иссяк, и что у него нет с этим зельем никаких проблем и побочных явлений, хотя, конечно же, не знал этого. Не очень скоро, но она сдалась, несмотря на то что не была обязана снабжать его никакими зельями, она была школьной колдосестрой и только, но при этом потрясающе доброй и сострадательной женщиной.       Драко, сжимая в кармане несколько заветных пузырьков, нарочито медленно пошёл обратно в комнату, он не хотел выглядеть в глазах Поттера помешанным на разговорах с ним, хоть и чувствовал себя отчасти таковым. В глазах Поттера он при этом выглядел индюком.       Первым делом, заперев дверь, Драко снял мантию и опять же нарочито небрежно кинул один пузырек на кровать, другие убрал в комод, походил взад и вперёд, закатал рукава рубашки, посмотрел на огонь в камине. Несмотря на то, что он хотел показаться незаинтересованным, сам же он не мог думать ни о чём другом, кроме предстоящего разговора. Поттер прислонился плечом к стене у двери и бесцельно наблюдал, думая о бесконечной странности всего происходящего. Иногда Малфой умудрялся произвести на него хорошее впечатление, но потом возвращал всё на круги своя, становясь обычным высокомерным засранцем. Гарри удивлялся этому феномену, не мог понять, зачем он намеренно ведёт себя, как урод; так было ранее и так было до сих пор. Никакие обстоятельства, кажется, в корне не могли его изменить.       В конце концов Малфой сел на кровать, взял зелье в руки и посмотрел на просвет, Гарри, наблюдая за этим, скептически приподнял брови.       — Я уверен, что оно должно быть прозрачнее, — сказал Малфой, кривя губы, Гарри закатил глаза. — В отличие от тебя, Поттер, я могу отличить первоклассное зелье от жалкой, почти провальной попытки какой-нибудь недоучки с Гриффиндора, к сожалению, мне все равно придётся его выпить за неимением лучшего…       Драко осушил его двумя глотками и откинулся на кровать, Гарри не двигался с места, ожидая перемещения в чужой разум, не зная, чего он хочет больше — чтобы эта способность исчезла или осталась с ним навсегда, вопреки тому, что зелья связанных снов нужно было принимать каждый раз снова. Так и не придя к ответу, Гарри оказался в знакомом дымном пространстве чужого подсознания, в этот раз он чувствовал себя лучше, хотя его всё равно будто придавило к полу что-то тяжелое, он нахмурился, оглядываясь, пейзажа никакого не было, Малфой смотрел на него в упор со странной смесью эмоций на лице.       — Подумай о чем-нибудь, — прервал молчание Гарри.       — В смысле?       — Это твой сон, Малфой, я более чем уверен, что ты можешь создать более комфортные условия, все же нам торчать здесь, пока действие зелья не прекратится.       Малфой нахмурился, пространство поддернулось рябью, начало поддаваться каким-то изменения, но не изменилось, вернувшись к прежней глухой тьме. Гарри усмехнулся, видя отличную возможность отомстить за те оскорбления, которые ему пришлось выслушать, когда не мог нарисовать трёклятую точку на муке. Драко, увидев изменившееся лицо Поттера, тут же агрессивно вскинулся.       — Не смей ничего говорить, Поттер.       — О, — тут же отозвался Гарри, — это ещё почему? Неужели так трудно сладить с собственным сознанием, Малфой? Или это место просто наглядно показывают пустоту твоей головы?       Драко хотел сказать, что это все из-за того, что здесь находился Поттер, но вовремя понял, что это не очень-то похоже на оскорбление.       — Это не пустота, Поттер, — с достоинством ответил Драко, подобрав слова и вызывающе вскидывая голову. — Это тьма.       Их взгляды схлестнулись, Драко одарил его максимально хмурым выражением, он откинул волосы от лица, сосредоточившись на слизеринской гостиной, но мысли рассыпались, изображения в его голове скакали, то мелькал класс, то Большой зал, то коридор, то собственная комната, и чем сильнее он уговаривал себя остановиться на одном, тем сложнее становилось это сделать. Он раздражённо выдохнул, смотря на растянувшиеся в ироничной усмешке губы Поттера.       — Я передумал с тобой разговаривать, убирайся к салазаровым чертям из моего сна.       Из Гарри вырвался звук, похожий не то на прысканье, не то на фырканье, и Драко зло сощурился, от него исходили волны агрессии, и Гарри честно не совсем улавливал, что успело измениться. Совсем недавно тот был подавлен настолько, что плакал и просил у него прощения, эту сцену Поттер уж точно запомнит на всю жизнь, она стала высеченной в его сердце, настолько была щемящей и трогательной и не вязалась с обычным образом Малфоя, но вот не прошло и суток… Гарри это позабавило, настроение его недруга скакало похлеще джинниного в её самые тяжёлые дни. С одной стороны это было смешно, с другой — безразмерно грустно.       — И не подумаю.       — И не подумаешь? — задохнулся возмущением Драко, он сделал пару решительных шагов в его сторону. — Убирайся из моего сна по-хорошему, иначе я представлю, как трахаю твою рыжую подружку, я не шучу, даже не побрезгую это сделать, понаблюдаем за этим вместе, как тебе идейка?       Напрягшаяся челюсть Поттера подсказала, что он на верном пути, Драко действительно захотелось остаться одному, он вспомнил недавний ночной инцидент и ему стало стыдно, он пытался смазать то ошибочно хорошее впечатление о себе, которое он наверняка непроизвольно произвёл, доказать Поттеру, что он не сопливый добрый мальчик, который страдает по нему, нет — он был таким же Малфоем как и всегда, и ему нравилось смотреть в такие глаза Поттера — сверкающие привычным лёгким гневом, это не было так тревожно, как сочащееся из них сочувствие. Настолько явное сочувствие было не тем, что нужно Драко, ни от Дамблдора, ни тем более от Золотого сраного мальчика, оно приносило лишь чувство унижения.       — Перестань, Малфой, к чему этот спектакль, — как бы примирительно, но с чётко сдерживаемой злостью ответил Гарри, однако Драко эта явно фальшивая попытка успокоить его взбесила ещё сильнее, ему нужны были настоящие слова Гарри Поттера, а не вялые отбрыкивания, которые он сейчас из себя выдавал, — мы только вчера всё выяснили, перестань вести себя как полное дерьмо.       — Не знаю, что ты там вчера выяснил, но я не выяснил ничего, кроме того, что Гриндевальд спятил и что, очевидно, не умеет накладывать заклятия. Он облажался, его хвалёное проклятие сработало не так, как он того хотел, потому что я тебя ненавижу.       — Да, и я здесь именно из-за этого, — едко и саркастично ответил Гарри, закатив глаза, — именно из-за того, что ты меня ненавидишь; прикрываешься этим, как трус, когда на самом деле очевидно, что ты меня л…       Драко бросился вперёд мгновенно, стараясь успеть заткнуть Поттера прежде, чем тот договорит это паршивое слово, он целился прямо ему в губы, но Гарри дёрнулся в сторону, рефлексы у него были отменные, кулак проехался по его скуле по касательной. Драко был в шоке от того, насколько просто Поттер только что собирался сказать то, что разрушило им обоим жизни. Не давая ему передышки, Драко попытался ударить его снова, он не думал, что сможет победить, но останавливаться уже не собирался. Гарри отвечал ему с не меньшей злостью, и чем больше ударов они друг другу наносили, тем больше они ещё хотели нанести. Драко полностью овладела жажда исколошматить, движимые с Поттером этой слепой стихийной силой, они притягивались и отталкивались без конца, снова и снова. В смазанном фокусе зрения мелькала кровь, Драко чувствовал боль, притупленную, ленивую из-за сна, но боль и бурное ликование, когда удавалось задеть Поттера посильнее, хотя ему от него всё равно доставалось больше, кулак у гриффиндорца был крупнее, сильнее и тяжелее, мышцы, проступившие через натянувшиеся рукава мантии, вызывали у Драко чистую досаду и снова это нелепое в особенности сейчас восхищение, куда было с ним тягаться вечно недоедающему, тощему Малфою, он прекрасно это понимал и обещал себе взяться за свою физическую форму. В глазах напротив Драко читал бешеный накал ярости, это будоражило его кровь, ему даже казалось, что он улыбается, но он не был в этом уверен, он не чувствовал своих губ, знал только, что они разбиты в мясо.       Кто подставил кому подножку, было непонятно, но в итоге оба оказались на полу. Они бесконечно долго перекатывались, Гарри почувствовал пинок в живот, слабый удар по ребрам, Малфой обессилел, но всё ещё оставался злым, как тысяча чертей, Гарри спихнул его вниз, ударил в челюсть, тут же сам пропустил точный удар в нос, очки его съехали, Малфой снова пнул его обеими ногами сразу. Оба быстро поднялись на ноги, мгновение передышки и Гарри перехватил левой рукой руку Малфоя, правой ударяя его в живот, не отодвигая кулака. Драко охнул, согнулся и буквально повис на нём, с секунду ничего не менялось, а потом оба дёрнулись в стороны. И оба же застыли, как дикие звери, не сводя друг с друга злого, настороженного взгляда в ожидании любого движения противника. Малфой согнулся и держался за живот, из его губы текла кровь.       Гарри потёр кровоточащий нос, он не хотел избивать Малфоя до тяжёлого состояния, поэтому вынудил себя остановиться. Он понимал, что тот хочет драки именно из-за того, что он — Гарри — был прав в своей последней реплике, все слова Драко были враньём, он прекрасно знал, что любит Гарри, Гарри тоже это прекрасно знал, понял вчерашним вечером, увидел этот незамысловатый, ни с чем не сравнимый чужой трепет. Но Малфой оказался привычным трусливым ублюдком, и это было славно, это означало, что ему никогда не достанет смелости заговорить об этом. Гарри мог не бояться чужих признаний в любви и неизбежной неловкости отказа. Малфой остался примером всего самого отвратительного в человеке, даже когда речь заходила о высоких, чистых чувствах. Гарри тонко, еле заметно усмехнулся. Он не мог ответить на чувства такого человека.       — Достаточно, Малфой, — произнёс он, наблюдая, как тот растирает по подбородку кровь, которая уже залила его белоснежную рубашку.       — Достаточно?! — громко спросил он, кривя губы и выпрямляясь, Гарри заметил, что зубы его тоже были в крови, да и вообще на его нижнюю часть лица смотреть было страшно. — Благородный Гарри Поттер, конечно же, не может с чистой совестью избивать даже такого мерзавца, как я, не так ли? Не процарапай нимбом потолок моего шикарного сна, урод.       Драко пошатнулся и тут же опустился в оказавшееся мгновенно позади него кресло. Мир вокруг начал по чуть-чуть принимать очертания какой-то незнакомой Гарри комнаты, он оглянулся, кресло оказалось только одно, оно вообще было единственным предметом мебели, и он не сомневался, что это не случайность. Пожав плечами, он опустился на дощатый тёмный пол, если Малфою так уж хочется почувствовать себя выше и значимее, то пусть, ему не жалко. Он находился в условиях и похуже. Драко неловко откинул волосы назад, стараясь не запачкать их в крови, и откинул голову на высокую спинку, обтянутую чёрной кожей, прикрывая глаза. Гарри не сомневался, что кресло именно кожаное. Малфой выглядел ещё измождённее, чем перед погружением в этот сон, Гарри покачал головой, такой отдых точно не восстановит ему сил, его болезненная бледность выделялась ещё сильнее из-за потемневших подтёков крови. Он кашлянул и потёр глаза запястьем.       — Поспи, Малфой, — сказал Гарри, поджав губы. — Нам с тобой ещё рано умирать, а умирать от усталости в собственном сне просто смешно.       — Тебя забыл спросить, Поттер, — без прежнего запала, но всё ещё задиристо произнёс Драко, — как и от чего мне умирать. И не смей указывать мне, что делать.       Поттер хмыкнул.       — И хмыкать не смей.       Глаза он не открыл, на секунду сжал подлокотники кресла, но тут же расслабил. Гарри решил, что ему тяжело даётся этот диалог, и не стал продолжать и развивать этот обмен оскорблениями. Через какое-то время он услышал чужое мирное сопение, Гарри подпёр сбитым кулаком подбородок и сморщился от боли, всё-таки ему тоже хотелось сидеть в огромном кресле и дремать, но Малфой был говнюком и срать хотел на чужой комфорт, Гарри упёр в него бесцельный взгляд. Выглядел он ужасно. Мог бы хотя бы придумать раковину с водой и умыться. Впрочем, он действительно не собирался ему указывать, пусть спит в каком угодно виде и делает, что ему заблагорассудится, Дамблдор, Гарри был уверен, отправился на поиски решения их проблемы, наверняка вдогонку Гриндевальду, нужно было только дождаться его возвращения и всё станет ясно — есть ли какой-то выход или им вместе с Малфоем стоит смириться с таким положением вещей.       Гарри мельком оглянулся вокруг, атмосфера была, мягко говоря, неуютной. И правда не пустота — тьма. Эта атмосфера была отражением Драко Малфоя, была им самим, его сущностью. Гарри не был удивлён, скорее удивился бы, если бы они оказались на красочном ромашковом лугу. Окружающая обстановка говорила громче любых слов. Сквозящая прохлада, аура обреченности, одиночества? Таким видел это Гарри, раньше он не обращал внимание, но вдруг понял, насколько это было интимно и лично, он влез в чужую душу, Малфой наверняка понял это, вот и бросился драться, чтобы скрыть самого себя, чтобы не дать Гарри разглядеть. Но вот он глядел, на тьму, которая стала комнатой — на обшарпанные стены, добротный пол и утончённое в своей массивности кресло. Сознание Малфоя представляло собой очень запущенный аристократический мирок, Гарри не сомневался, что в точности такая комната есть в Мэноре, только вот… Почему обои местами были порваны, а пол гнил, почему не было никакого источника освещения, кроме… Гарри завертел головой, вокруг клубился полумрак, но всё было видно, получается света не было, но всё равно удавалось всё разглядеть, Гарри не стал углубляться в этот загадочный феномен, чёткий источник отсутствовал, из всего окружающего на него дышал смрад запущения, опустошения и одиночества.       Стены были только с двух сторон, между ними было кресло, перед которым сидел Гарри, а взад и вперёд, насколько хватало зрения, были темнеющие провалы, это была необычная темнота, она была матовой и густой, Гарри думал, что если попробовать её коснуться, то он сам станет её частью, что она втянет его и не подавится. Его передёрнуло, он снова посмотрел в бледное измождённое лицо Малфоя, тот спал некрепко, постоянно кривился и жмурился, моргал закрытыми веками и судорожно сжимал худые плечи пальцами. Гарри неспешно поднялся, снял с себя мантию и кинул на Малфоя, усаживаясь обратно. Малфой тут же вцепился в источник тепла и зарылся в мантию по самый нос. Гарри улыбнулся; когда он проснётся, то непременно поднимет страшный крик и эта мантия полетит ему обратно в лицо, но это будет потом.       Мысли Гарри сделали кульбит ко вчерашнему вечеру. Малфой попросил у него прощения… По правде говоря, он и не был на него в обиде. Злился — да, недоумевал, был поражён, ошарашен, да и попросту в ахуе. Он был в ахуе. Но обида? Тут не на что было её держать, ему не за что было его прощать. Сам Малфой не рад и удивлён такому повороту, от него ничего не зависело, разве что его трусость. Проклятие сработало только потому, что Малфой не признавал свои чувства даже перед самим собой, был трусом наедине с собой. Гарри мог его в этом винить, но не стал. Смелость дана далеко не каждому, а Малфоя он знал достаточно давно и хорошо, чтобы не требовать от него невозможного.       Тот беспокойно завозился, пытаясь улечься на один бок и не соскользнуть с кресла, он подтянул колени к груди, как бы сворачиваясь, а Гарри смотрел на его тонкие, длинные пальцы, сжимающие мантию, на отбитые, кровоточащие костяшки, на узкие ладони, на чужую беззащитность в целом, он говорил себе не поддаваться этому обманчивому внешнему виду, за которым пряталась змея, даже больше — змеиный клубок, но в итоге всё равно оказался оглушён собственным сопротивлением, иногда этого невозможно жалкого слизеринца хотелось защитить вопреки всему. Поттер вспомнил Адское пламя, именно эти пальцы сжимали тогда его бока, и Мэнор и чужое бледное лицо напротив, глаза, смотрящие с узнаванием… Гарри покачал головой, стряхивая навязчивые воспоминания. Малфой снова завозился, простонав сквозь стиснутые губы; конечно, ему не было удобно, однако он не стал материализовывать в своём сне кровать по каким-то глупым соображениям, а может и не получилось, Гарри не знал.       В таком положении наедине со своими мыслями и мечущимся во сне Драко Малфоем Гарри провёл унылые несколько часов, очередные часы пустого ожидания, наполненные еле слышным хрипом чужого дыхания. Хорошо, что Малфой хотя бы не храпел, Гарри усмехнулся. В конце концов он разлёгся на полу и заложил руки за голову, стараясь думать о чём-то другом, о ком-то другом, кроме биполярного засранца, у которого были явные проблемы с головой. Он скучал по друзьям и ему было достаточно тоскливо, вспышка ярости и последующий выпущенный пар не привели ни к чему, кроме обыкновенного эмоционального истощения. Гарри вздохнул, вытянул одну руку над собой. Костяшки его были сбиты, под ногтями, кажется, была кровь или просто грязь. Он услышал, как закряхтел Малфой, как скрипнула кожа кресла под его телом, и опустил руку, приподнявшись на локтях.       Малфой смотрел на него красными глазами, было непривычно наблюдать за его тёмными подглазинами недосыпа и сильно всклоченными волосами. И если первые два уже давно стали нормой для Малфоя, то последнее… Гарри сколько его помнил, никогда не замечал за ним небрежности в причёске, даже сегодня утром он проснулся с симпатичным беспорядком, а из ванной вышел уже таким, как и всегда — волосы его были тщательно расчёсаны и уложены гелем, даже если они выглядели небрежно, Гарри был уверен, что всё так и задумано и закреплено фиксирующим заклинанием, но после драки волосы Малфоя были в катастрофическом беспорядке, который очень бросался в глаза, Гарри задержал взгляд на чужих волосах дольше обычного, и уже через мгновение Драко судорожно приводил их в порядок, расчёсывая пятернёй.       — Ты всё ещё здесь? — растягивая слова, высокомерно произнёс Драко, выпрямляясь в кресле и одергивая сбившуюся под мантией рубашку следом за причёской.       — Ты правда ожидал, что я исчезну?       — Надеялся.       Драко неприязненно поджал губы, подтянул мантию ближе к подбородку, устраиваясь в кресле с большим комфортом и тут же замер, словно кролик, понимая наконец, что что-то не так. Он медленно опустил глаза на укрывавшую его мантию, потом столь же медленно поднял их на Поттера. Несколько секунд, для обоих растянувшихся в часы, не происходило ничего. Серые глаза Малфоя, казалось, не выражали ничего, застыли двумя пасмурными дождевыми тучами, Гарри подумал, что момент скандала настал преступно быстро, но он был готов ко всему, даже к новой драке, однако Малфой продолжал сохранять молчание, уголок его рта неспешно оттянулся вбок, придавая лицу какое-то горькое и злое, ироничное выражение. Гарри знал, о чём тот сейчас думает, что святой Поттер его жалеет, хотя это не было правдой, Малфой не вызывал жалости, что угодно, кроме неё, что Гарри не знал, как назвать.       Драко хотел сказать что-то острое, язвительное и обидное, и, конечно, отбросить мантию на пол, но продолжал молча смотреть Поттеру в глаза. Время неумолимо шло вперёд, а он так и не смог… Оба прочувствовали эту полную, тяжеловесную тишину, окутавшую их, как будто весы замерли в равновесии. Слова — насмешливые и оскорбительные — не шли ему на язык, он был бы рад сказать, но говорить было нечего. Зелень глаз Поттера его поглотила, он стушевался и почти смутился, сжал край мантии в кулаке ещё сильнее и неосознанно провёл по ткани большим пальцем.       Малфой набросился на него с кулаками, а Поттер укрыл его мантией. Его мантией.       Драко моргнул и равнодушно перевёл взгляд в сторону, с угрюмым безразличием смотря в глубокую, закостенелую и чертовски пугающую, какую-то живую темноту у Поттера за спиной. Она была непроглядной, хотя то место, где они сидели тоже было непроглядным, но всё же оно невесомо освещалось, исходившим от Поттера светом. Всё самое отвратительное, что было в Драко, было смягчено, подавалось по чуть-чуть, но поддавалось этому стальному благородству, гордому добру и горячему солнцу, этому мягкому нелогичному свету. Если бы он не был знаком с Поттером, то был во много крат хуже, Драко был в этом уверен. Некоторые люди не могут без очевиднейшего примера перед их глазами прийти к чему-то не гадкому. Даже его мятежи против этого примера были освещены им. Они были мятежами ради него самого, ради Поттера и ради всего на свете, чтобы жизнь возвысилась до этого яркого света. Едва ли его сердце от природы было расположено к такому виду любви, но тут помогли обстоятельства. Чтобы исправить прирождённую злобность пришлось оказаться посередине: между солнцем и чистейшим порождением зла. Шаг за шагом Драко приближался к свету и сейчас смотрел внутрь самого себя, а Поттер был совсем рядом, вместе с ним.       Драко вздохнул глубже, чувствуя боль в груди и исходивший от мантии легчайший аромат его недруга, и подумал, что в каком-то смысле он недостоин Поттера.       Изменить мир было не под силу никому, но изменить свою жизнь… Драко начал свой непростой путь в неведении, ступив на неизведанную дорожку, по которой он с трудом продвигался вперёд, отнюдь не уверенный, есть ли впереди хоть что-то, сможет ли он достигнуть какой-то цели. Он вёл себя, как ублюдок и навязал драку, а Поттер всё равно укрыл его своей мантией.       Периферийным зрением он ловил эмоции Поттера, ему не нравилось это место, ему не нравилось его — Драко — сознание и не нравился он сам, но он всё равно не дал ему мёрзнуть в кресле, и он остановился первым, хотя мог избить его так, что живого места попросту бы не осталось. Поттер был омерзительно хорош, Драко продолжал смотреть вперёд, переживая эту бурю эмоций, после пустякового гриффиндорского поступка. Сбоку обвалились отсыревшие обои, Драко сжал челюсть и прикрыл глаза, почувствовав внутренний отклик, неясную тягу к чему-то и через мгновение услышал поражённый вдох. Сознание поддалось, тяжело и со скрипом, но Драко смог изменить его, но боялся открыть глаза, потому что то, во что всё преобразилось, всё равно оставалось его частью, и она могла быть столь же ужасна.       Малфой распахнул глаза, не давая себя больше времени упиваться страхом, и еле смог подавить в себе такой же удивлённый вдох. Они с Поттером оказались среди пустоши, похожей на бесконечное желтоватое море. Вокруг всё так же не доставало света, как будто была глубокая ночь, только ни звёзд, ни луны не было, единственным освещением в глазах Драко оставался Поттер, от него исходило едва приметное свечение, и он даже сомневался, не кажется ли ему это, не придумывает ли он? Вересковое море простиралось насколько хватало глаз, и было просто завораживающе красиво. Драко спустил ноги с кресла, лицом ловя лёгкие потоки ветра, волосы его защекотали нос, и он убрал их за ухо.       — Всё-таки не понимаю, что это… — сказал Поттер. — Просто сон или… ты. О чём ты думал перед появлением всего этого?       Поттер смотрел на острые травинки в своей руке, мягко скользя по ним подушечками пальцев. Драко не собирался отвечать на вопрос, потому что думал о нём, удивляясь про себя той простоте, с которой принял этот факт. И он тоже смотрел на эти травинки… или на пальцы Поттера, которые их перебирали. Кое-где вереск цвёл, разбивая пространство яркими пятнами, и такое пятно как раз оказалось около пытливых поттеровских рук, они огладили тугие сиренево-розовые стебли, грубые загорелые пальцы пробежались по ним, не срывая. Драко смотрел на это, и не единой мысли не было в его голове.       — Может ещё и солнце сможешь добавить, и... что это за трава? Пусть зацветёт везде.       — Солнце тут уже одно есть, Поттер, — тихо хмыкнув, сказал Драко, отворачиваясь. — Двум, боюсь, будет тесно. Это вереск, у нас похожие пейзажи вокруг поместья...       Гарри вскинул голову, всматриваясь в заволочённое тоннами плотных чернильных облаков небо, хмуря брови. Казалось, что если кинуть вверх шляпу, то она тут же застрянет в этих тучах, настолько низкими они были. Никакого солнца он, естественно, не увидел, и Драко почти рассмеялся над чужим недоумением.       — Нет, правда... Откуда тут идёт освещение, я не пойму?       — Это сон, Поттер, откуда хочет — оттуда и идёт.       Оба бросили друг на друга нечитаемые взгляды. Драко фальшиво лучезарно улыбнулся и отвернулся. Ему захотелось снять ботинки и погрузить ноги в почву, в тугие объятия растений, хотелось сесть, как Поттер, и трогать, трогать и изучать эти мрачные, но такие сочные краски, которые были вокруг них. После плесневелых облезлых обоев это было поистине удивительным местом, и Драко не мог поверить, что такой уголок действительно есть в его душе, что для такого уголка находится место. Пустошь. Не поле и не горы, а только мили, и мили, и мили пустынной земли, на которой не было ничего — только вереск, дрок и ракитник, за пределами которой — многолетняя тьма наперебой с одиночеством. Драко стало невыносимо интересно, как же выглядит душа Гарри Поттера, и тут же, будто услышав его мысли, тот заговорил.       — Когда я умер, — сказал Поттер странным, крепким, но будто бы почти дрожащим голосом, — ещё тогда… в Запретном лесу, я попал на вокзал Кингс-Кросс, он был полностью белым, без грязи и пыли, таким слепящим, а ещё там была часть души Тома Реддла, маленькая и отвратительная часть. С тех пор я иногда думал о том месте, ну, что оно могло означать? Ты бы, например, попал бы в ту комнату с креслом или… сюда, или куда-то ещё, я имею в виду, эти места на самом деле как-то отражают нас?       Поттер говорил тихим голосом и не поднимал на Драко глаз, хотя тот пялился на него открытым, поражённым взглядом. Он не ожидал такого откровения, прокашлялся и тоже задумался о том, что это правда. Газеты не наврали, однако подробностей он всё равно не знал, но решил не бередить это. Какая, в конце концов, разница, как именно Поттер умер? Драко не хотел думать об этом... и говорить тоже.       — Та комната — это в какой-то мере, наверное, действительно я, — сказал он то, что правда думал.       — А это тогда что?       — Ошибка…       — Ошибка? — переспросил Поттер, он поднял голову и всмотрелся в далёкий грозовой горизонт. — Оно мне напоминает одну картину маггловского художника*, называется «После дождя». Вот тут почти так, будто очень много часов шёл ливень, и через минуту выйдет радуга, отразится и засверкает в каплях. И... вереск... Это так странно, но действительно похоже...       Драко подумал: «Похоже на меня?..» Он хмыкнул, качнув головой, и тоже посмотрел вдаль. Оказывается, Поттер был романтиком, а ещё в его глазах всё становилось лучше, он будто намеренно не видел грязь. Драко считал, что прежде всего он был той комнатой, а это... Это место только с виду кажется красивым, только на контрасте, на самом деле пустошь тоже была такой себе.       — Только вот эта минута никогда не закончится.       — Всё когда-то кончается, Малфой…       Сердце у Драко сжалось после этих слов. Всё когда-то кончается, и этот момент единения тоже пройдет, пройдут муки и пройдут года. Он всё-таки неловко сполз с кресла на землю, уселся на поттеровскую мантию и, так же как он, начал перебирать пальцами неожиданно жёсткие травинки, они правда были мокрыми, то ли от росы, то ли от дождя. Они замолчали, и Драко показалось, что в молчании между ними всё проясняется. Оба смотрели далеко вперёд и у обоих на сердце было тихо. В одно мгновение Гарри хотелось задать Малфою ребяческий вопрос, узнать, как же его так угораздило, как он смог умудриться полюбить его, но он послушал своё здравомыслие и промолчал, понимая, насколько у них шаткий мир и каким взрывным мог быть ответ.       — Вокзал это либо метафора об умирании… — неожиданно произнес Драко задумчивым голосом. —  Либо у тебя очень бедное воображение, Поттер.       Драко подумал, что на самом деле в сущности вокзала скрывался весь поттеровский характер — свободный и вольный, с сотнями открытых дорог и со строящимися новыми, совсем уж оригинальными. Солнечный, ослепляющий вокзал под открытым небом и палящим солнцем, без пыли и грязи… Драко тихо хмыкнул: как же это было банально. Банальнее только плесень и отсыревшие обои комнаты в Малфой Мэноре с вековой печатью печали и мрака. Он находил обе эти крайности избитыми и глупыми, существующими по невероятной случайности, соприкоснувшимися по дичайшей ошибке.       Ветер ласковым вихрем потрепал его по волосам, и Драко в который раз убрал мешающую прядь волос за ухо, улыбнувшись этому неожиданно свалившемуся на них покою, чувствуя, как трескается засохшая на его лице корка крови. Смотря в голубеющую даль, Драко поддался внезапному порыву и легко выпустил из себя легкомысленный, несвойственный его натуре вопрос:       — Поттер…—  Драко неловко кашлянул, смотря строго вперёд. — Каково это… умирать?       Он услышал звук, исходивший от Поттера, который мог обозначать улыбку, какой-то странно понимающий, добродушный и ностальгически фырк, и любопытство почти свернуло Малфою шею, захотелось убедиться, что тот действительно улыбался, пусть невесомо, но... Драко прикрыл глаза и под веками тут же вспыхнуло ненавистное лицо.       — Однажды я задал похожий вопрос. Сириусу… — Гарри вздохнул и опустил голову. — Спросил, больно ли это.       — И что он ответил?       — Что нисколько… — голос у Гарри был глух, но в нём ещё теплилась какая-то неясная печальная улыбка. — «Быстрее и легче, чем засыпать».       Драко хотел спросить, правда ли это, но промолчал. Он почувствовал, что в нём что-то проясняется, и он не сомневался, что в обличье печали, к нему пришло счастье. Такое внезапное и тихое, нежданное и нелогичное, которое он старался не связывать с чужой откровенностью. Он потянулся и накинул на свои плечи край мантии, проводя пальцами по грубому материалу, возможно, позже ему станет стыдно за эти чувства, вспыхивающие в нём, говорящие, будто между ними с Поттером всё переменилось, будто они стали ближе, открытие друг перед другом, будто снесли наконец какую-то стену из сотни тысяч других, но... Драко улыбнулся, он обязательно укорит себя за сентиментальность и глупость позже. А сейчас они сидят совсем рядом, впереди раскинулось мутное, медленно зыблющееся море травы, совсем редкие, белеющие тут и там мелкие цветы и ветер, развивающих их волосы. В данную минуту они правда были близки — объединены обстоятельством и этим местом.       Всё остальное будет позже, и да, всё однажды пройдёт.