Асуров рай

      В один из дней горячего лета неведомо какой юги, когда вода поднималась густым терпким паром над озёрами, а малые пруды и ручьи полностью пожирались Голодным Зноем, тот, кого звали Нарака, но он не знал об этом, и не хотел знать, приняв при помощи асуровой майи облик человека, пробирался меж деревьев густого леса планеты Мало Живущих.       Впрочем, лес был безлюден — можно было бы и не одеваться чужим телом, но оно было удобно: намного меньше, чем его собственное, но не утратившее гибкости и силы, что давало возможность куда ловчее протискиваться сквозь узкие расселины в скалах, продираться через кустарник, обтекать обмотанные лианами, словно женщины своими сари, толстые стволы и их изгибистые корни… Вот если бы не одежда… эта глупая вторая шкура людей, такая многослойная и навязчивая… цепляющаяся за каждый сук…       Одежды на асуре было немного — белая короткая повязка от пояса до колен и что-то вроде шоли, наброшенной на одно плечо и завязанной узлом на противоположном бедре. Да ещё ореховые бусы на шее — такие он видел на многих людях, что носили белые одежды. Бусы были глупыми — но без них облик был бы недовершённым. Нужно было приладить такое ещё и на голову — обмотать ими волосы — благодаря майе смоляно-чёрные, как у всех здешних людей, и не такие длинные, как в его истинном обличье, всего лишь до плеч; забранные в пучок на темени и крепко оплетённые бусами, они оставляли открытой шею, которую приятно холодил прорывающийся меж густых крупных листьев ветерок.       Сжимая в одной руке копье с наконечником из острого блестящего камня, в другой — кривой меч — любимое оружие асуров, уменьшенное майей до человеческих размеров, тот, кого звали Нарака чувствовал себя царём этого леса. Да и кто мог бы ему противостоять? Тигра он убьёт одним броском, оленя — одним взглядом заставит упасть с копыт с разорванным от страха сердцем, слона не тронет — зачем ему слон? — он невкусный!       Ракшасы… это такие люди, только вечно голодные, злые и ещё глупее, чем те, что поклоняются дэвам… Им достаточно на несколько мгновений явить свой истинный облик — как они обвалятся на колени с подобострастными воплями…       Мысль о том, что ракшасы поклоняются асурам, не занимала его. Асуры знали об этом, но им было безразлично. Они не только не нуждались в поклонении каких-то Мало Живущих, да ещё и Пожирающих Своих, но и чурались его с немалым презрением…       Впрочем, в этом лесу не было ракшасов — лес находился слишком близко к немаленькому поселению людей, давно выгнавших своих диких собратьев-врагов в дальние горы.       А нынче Голодный Зной выгнал из леса и самих людей. И всё, что здесь росло и жило, безраздельно принадлежало Нараке. Обильные, ещё не успевшие высохнуть плоды, сладкие коренья и множество вкусных зверей, которых так легко убивать…       На асуровой планете всего этого было, к сожалению, недостаточно. Она была пустынной, каменистой — красно-бурого сухого камня, перемежающегося с липко-чёрным… Там мало было даже травы и деревьев. А из живых существ — всё больше змеи да крупные невкусные ящеры с жёсткими чешуями. Зато зубастые и яростные. Убивать их было легко — но зачем? Разве что уж если очень проголодаешься…       Единственной пищей, которой на асуровой планете имелось вдосталь, была расплавленная Кровь Камня… Красно-бурые и липко-чёрные превращались в неё будто сами собой, смешиваясь своими красками и становясь вязкими и горячими… и их можно было есть — прямо горстями! Они не обжигали рук и горла — лишь приятно грели… до самой души…       Но после такой трапезы вдруг становилось жарко внутри, насытившегося охватывала острая страсть и ярость, и буйное наслаждение, и хотелось рычать, и бить себя кулаками в грудь, и крушить скалы вдвое больше себя, и сжать в руках и раздавить какую-нибудь планету вместе с населяющими её существами — и пить вытекающую из этого кома смешанную кровь земли и существ, и сотрясать небеса…       Поэтому асуры давно уже научились отдавать предпочтение Крови Камня лишь в преддверии битвы, или любовного гона, или вот ещё те, кто считали себя женщинами, выкармливали ею детей, смешивая со своим молоком. А в остальном — что может быть лучше мяса и плодов щедрой планеты Мало Живущих? Асуры давно повадились туда — и даже негласно поделили все известные леса на личные территории.       А глупые люди не знали об этом. А если и знали… какое до них дело асурам? Ну, разве что, принимать их облик, чтобы все человеки сразу не умерли от страха… они нужны… они разводят немало вкусных зверей, за которыми даже гоняться не надо. Они смешат своей глупостью, своей трусостью, над ними можно подшутить, обмануть, напугать, если хочешь повеселиться… их можно убивать, если нужно утолить страсть от Крови Камня… или бешенство от людского дэворабства, их отвратительных домов для дэвопоклонства… эти дома можно разрушать… и никто не остановит тебя!       Но больше всего на планете Мало Живущих тому, кого звали Нарака, хотелось уединения и покоя под сенью леса. Сытно наевшись, разнежиться на мягкой траве или под навесом скального грота, если Голодный Зной совсем озвереет… Или, вот как сейчас, медленно войти, даже не снимая одежд, в прозрачное, усыпанное розовыми водяными цветами большое озеро… разгребая их руками, боясь повредить… хоть они и невкусные — он давно уже это знал — но что-то в них есть иное, от чего хотелось засматриваться, замирать — и на душе становилось радостно, будто от прикосновения ласковой руки…       Но вместо ласковой руки из скопления круглых листьев вынырнула длинная плоская морда толстокожего невкусного водяного зверя — и метнулась к нему, жадно разевая широкую клыкастую пасть. Асура склонил голову набок, присматриваясь к неожиданному врагу, затем медленно, хорошо примерясь, схватил зверя за челюсти и резко развёл их вверх-вниз.       Ему самому было занятно — вкладывать в маленькие человеческие ручки асурову силу. А уж если бы зверь умел удивляться… но он бы просто не успел. Хруст… Большое тело с короткими лапами и широким хвостом задёргалось в руках асуры. Но тому показалось мало сломать эту скользкую пасть — он отбросил от себя бьющееся в агонии животное лишь когда полностью разорвал её.       — Вот глупый. Испортил омовение, — асура отступил от растекающегося по воде кровавого пятна. Потом плюнул в сторону всё ещё колотящегося в брызгах зверя — и лишь тогда медленно вышел из воды — несмотря на то, что на запах крови с противоположных берегов потянулись ещё две таких же плоских зубастых головы. — Придётся искать другое озеро.       Он выбрался на скалистый зубчатый уступ над водой, цепко схватившись за лиану, и начал стряхивать воду с ног… Громкий плеск и шорох заставили его обернуться: ещё один такой же зверь деловито вылезал из озера прямо к нему, задирая свою короткошеюю голову к скале. Намерения его были более чем ясны.       «Эта неповоротливая тварь хочет достать меня на суше?», — удивился Нарака, наклоняясь за своим копьём, оставленным на берегу.       — Мало найдется людей, которые сунутся к крокодилам. Только асура.       Он аж отпрыгнул! Хорошо лиана оказалась прочной — не то мог бы и обвалиться со скалы — и таки попасть на зуб упрямому озёрному хищнику.       Насторожившись, заозирался: кто здесь?       — С тобой говорю я, — снизу, из-под ног.       Асура опешил. Нет, так и есть!.. с ним говорит… плоскоголовый коротколапый водяной увалень… Не может быть!       Такое бывает только в сказках, которые любят рассказывать друг другу глупые люди! Или…       — Ты майя! — выкрикнул асура — и только тогда успокоился: непонятное сложилось в знакомое… и даже… раздражающее. — Если ты такой же, как я, уходи! Это мой лес!       — Чтобы это выяснить, не мешало бы для начала схватиться, как думаешь? — усмехнулся коротколапый.       — Асуры не убивают своих. Не сражаются друг с другом. Мы договариваемся иначе. Ты другое существо! Дэв? Ты… дэв? Но зачем совершенным дэвам принимать столь мерзкие формы?       — Да ладно! Самая чудесная форма, чтобы спастись от зноя — и тебя никто при этом не растерзал! Не тигром же становиться — в его шкуре, ох, жарко! И не ланью — пугаясь каждого шороха, не отдохнёшь душою… Лучший выбор — крокодил! Прохладная вода, лежи себе, любуйся лотосами, и никто тебя не тронет — все боятся! Правда, люди давно уже оценили красоту и прочность крокодиловой кожи — и делают из неё колчаны, ножны и даже доспехи… Но мало найдётся людей, кто сунется к крокодилам… особенно в зной… Однако я не дэв.       — А кто?       — Человек.       Асура скривился с сомнением. Мало того, что это кривоногое гнилозубое говорит, так оно ещё и явно пытается его обмануть…       — Есть среди людей те, кого называют махариши или великими мудрецами — они за свои аскезы получают от богов разные необычайные способности… У кого что… а у меня — способность принимать любой облик по моему желанию. Не наводить кособокую майю, как некоторые тут торчащие, а именно принимать облик. Полностью. Даже внутри… Я вот даже с удовольствием бы съел тебя сейчас, если бы не знал, что под криворукой майей прячется асура. А с асурой мне не совладать, как бы мне, крокодилу, ни хотелось вонзить зубы во что-то тёплое… эх… Ох! А ведь… становясь крокодилом, я продолжаю оставаться брахманом, или уже нет??? Я нарушу дхарму, если, и правда, кого-нибудь сожру? Следовало бы подумать об этом раньше… уже сожрал… — взгрустнул зверь, опуская голову. — Меня накажут боги?       Асура сдвинул брови, силясь понять его бред… иначе не скажешь… но потом тряхнул головой, будто освобождаясь от налипшей пыли.       — Прими свой истинный облик! — вдруг голосом сенапати скомандовал зверь.       Асура снова от неожиданности вздрогнул. Но потом спокойно протянул:       — Может, начнем с тебя, криволапый? Давай уже, покажи себя, ч-человек… Или твое истинное лицо ещё гнуснее? Может, ты пишачи или…       Асура поднял своё копьё и замахнулся им на плоскоголового.       — Ты угрожаешь мне? — взвизгнул тот.       — Кто бы ты ни был, но голова моя болит, когда я думаю одновременно о безмозглом чешуйчатом и о том, что оно говорит… И мне это не нравится. Если ты сейчас же не покажешь себя, я тебя не пощажу!       В доказательство своих серьёзных намерений асура с силой ударил древком копья о скалу. Хрупкие зубцы треснули — острые обломки обвалом посыпались прямо под мягкое брюхо наполовину выползшего из воды зверя. Тот заёрзал, неловко завозил лапами, но не смог остановить осыпь — и плюхнулся животом прямо на острые камни.       — О-ох!!! Ракшасовы чре-есла-а! — взревел он, мгновенно вздёрнувшись на задние лапы — и обратившись человеком.       Маленьким, худым человеком с густой серой всклокоченной бородой, в которой то ли краской были наведены неровные пятна, то ли… это были следы крови того существа, которого он успел сожрать в облике зверя.       Асура склонил голову, приглядываясь. Человек был не опасен. Хилый; длинные белые, совершенно сухие одежды болтались на нём мешком. Лицо трудно было разглядеть из-за бороды, таких же серых клокастых волос и широких бело-красных полос, наведённых на лбу. Маленькие глазки разъярённо сверкали из-под нависших бровей. Лишь по открытым рукам с морщинистыми кистями асура догадался: старик. А то ведь у этих, в белых одеяниях, и юноши любят обрастать такими бородами, и не всегда поймёшь…       — Старик, — сам себе подтвердил асура. — Глупый старик.       — Если кто тут глупый, — вскинул голову новопревращённый, — так это создатель такой косолапой майи! Асуры ничего не могут делать правильно! У них всё как рисунки малых детей… Это только ребёнок думает, что нарисовал павлина, а это зелёная корова… Вот так и у асуров с обликом людей! Прямо смешно! — и человек нагло расхохотался.       — И чем же тебе плоха моя майя, старик? — обиделся асура.       — А тем, что, словно ребёнок, ты что увидел — то налепил на себя. Чего насмотрелся в людях и на них — всё в кучу без разбора… Человек в одеждах брахмана, если хочешь знать, не может носить при себе боевое копьё и кривой меч. Кривое оружие — так вообще млеччхское, не наше… Да и тилака у тебя на лбу не брахманская… я даже не скажу, чья… То ли шудра, то ли житель дома для душевнонедужных, какие стоят на окраине каждого большого города. И тех, кто живёт в этих домах, на всякий случай, если вдруг сбегут, метят особой тилакой, выжигаемой на лбу, чтобы все знали, кого ловить или обходить стороной, если он опасен… И на голове носят шикху, а не петуший гребень! И чётки — из священной рудракши, а у тебя из чего? Ещё бы навесил когти и зубы, как ракшас… впрочем, и асуры любят обвешиваться клыками, когтями, рогами… Но это мелочи… выдаёт тебя другое! Ты создал себе очень светлую кожу, какая бывает лишь у самых благородных сыновей и дочерей арийской земли, чьи предки пришли из северных царств. Да, и среди них бывают нищие брахманы… Но… с такой кожей, да ещё и юной, нежной… ты должен был бы сейчас, в обжигающий полдень, сидеть в закрытом помещении и не приближаться даже к окну! А на тебе распахнутые одежды — вместо затянутого до самой шеи и запястий камиза и многослойных дхоти, лицо не обмазано густым притиранием от солнца, на голове — ни широкого тюрбана со свисающим концом для закрывания лица, ни соломенного убора. В руках — ни зонта, ни опахала… И босые ноги!!! — голос старика взвился глубочайшим возмущением. — Когда раскалённые камни здесь способны прожечь даже шкуру крокодила! Да в такое пекло любой юный арья, одетый так, как ты, вмиг обгорит, что печёная рыба на углях! Но майе всё равно — потому ты и не боишься… Но не понимаешь, как это выдаёт тебя! Хотя наблюдательному глазу сразу ясно: у твоей истиной сущности и кожа другая — темнее и жёстче, да и вообще… иные отношения с лаской и гневом Сурьядэва… у вас своё «солнце», асуры… И ничего вы не понимаете в людях! А всё к ним, к ним… как привязанные… Зачем они вам? Что тянет?       Юноша уже не слушал старика. Он, казалось, крепко — едва не мучительно — задумался над уже услышанным, пристально оглядывая себя: что не так? И, к удивлению своему, ничего «не такого» не нашёл. Человек и человек… а все эти мелочи только раздражают… зачем они? Зачем столько всего ненужного? Достаточно и того, что есть, чтобы обмануть этих глупцов… обмануть и убить, если на то будет душевное расположение… или обмануть — и помочь им… там, где они, преглупые, не справятся сами… а потом убить.       — Ты первый, старик, кто привязывается ко мне с этими глупостями. Значит, это всё ложь. Не засыпай мне голову шелухой!       — Первый? — хмыкнул тот. — Далеко не первый… Остальных ты просто уже забыл. У асуров нет памяти — поэтому жизнь ничему их не учит… Они навсегда остаются детьми… хм… пяти… шести… самые «мудрые» из них, старейшины — много восьми-девяти лет, по людским меркам. Что-то знают, что-то понимают, как-то осознают себя и других, им не нужно каждый день заново учиться говорить, есть, держать оружие, добывать пищу, отличать камни от плодов, оленя от льва, ракшаса от гандхарва… но и всё. Ничего нового не приходит к ним — ибо отбрасывается сразу, как только произошло — как ненужное, лишнее… Может, есть в этом какая-то… прозрачная… истина!.. И правда, зачем весь этот груз ненужных воспоминаний, который гнетёт людей в зрелости и старости, иной раз так сильно, что заставляет помышлять о добровольной смерти… и самых слабых — даже совершать такой грех… А бессмертных дэвов память не оставляет всегда! Память юг… Может, и правда, лучше быть вечными детьми? Но по меркам дэвов — вы вообще животные, отставшие в развитии от всех разумных существ чуть ли не на целую кальпу…       — Эй, старый болтун! Да ты, никак, хочешь, обидеть меня? Не пыжься… Я не обижаюсь на таких… малахольных…       Старик снова пристально взглянул на юношу, всё ещё стоящего на осыпи, цепко впившись в пористые камни не по-человечески хваткими пальцами на ступнях и крепко упираясь о твердь своим копьём. Обвал уже перестал сыпаться, мудрец в три шага поднялся на оголившуюся скалу и встал рядом с юношей, бесстрашно прикоснувшись рукой к его груди — будто ощупывая диковинку.       — Так это ты тот…. Тот самый, кого называют Сахасракавача!!! — изумлённо воскликнул махариши.       — Свою жену так называй! — асура снова отпрыгнул и от изумления сам собою принял свой истинный облик.       Старик сильно задрал голову, отчего его жёсткая крашеная борода заметно встопорщилась, — сейчас собеседник весьма изрядно превосходил его в росте. И то, что открылось взору махариши, не просто ошеломило его… И особенно сияющий ореол вокруг демонского лица — из коротких мягких завитков, выбившихся из узла на затылке, подобного солнечному диску, пронизанному копьями из слоновой кости.       — Это всего лишь означает: «С тысячей щитов», — успокоил старец начавшего было раздражённо раздувать ноздри асуру. — По неведомому никому решению Вселенной, ты родился много юг назад с тысячей непробиваемых щитов на теле. Родился неуязвимым. Тем, кого нельзя убить ни одним из естественных способов. Только превеликие аскезы могут дать превеликим праведникам способ убить тебя… да и то не сразу. Мне неведомо, зачем понадобилось Вселенной создать вечного, неубиваемого преступника, который будет безнаказанно совершать преступления против людей, других созданий, самих дэвов… самой Вселенной! Непобедимое существо без сердца, подобного человеческому, не знающее сострадания… Без разума, способного осознавать, что оно творит, как оно нарушает сами законы Вселенной, попирает и расшатывает гармонию самого бытия, это существо… да ещё и, вдобавок ко всему, вечно юное и сильное, не подверженное ни старости, ни болезням… Считай, вечно живущее Совершенство Зла!..       В это время асура, слушавший старика в пол-уха (если вообще не в двадцатую оного часть) и заинтересовавшийся лишь первыми из его слов, удивлённо ощупывал ладонями собственную грудь и плечи.       — Щиты? — перебил он увлёкшегося старца, чей голос стал даже несколько экзальтированным. — Где? На мне нет никаких щитов! Вот, потрогай! — не очень-то осторожно асура схватил тёмной блестящей пятернёй маленькую ладошку старика и приложил к литым мышцам своей безволосой серо-стальной груди… вместе со всем стариком, который распластался на нём, будто лягушка, невольно шаря пальцами, за что бы схватиться, чтобы не съехать и не расшибиться… будто, и правда, его положили на гладкий рудный камень. — Где щиты? Разве я черепаха? Кожа и мясо, как у всех… Ты снова лжешь, глупый «мудрец»! Снова сыплешь пыль мне в лицо… так не ворчи потом: коли я чихну — так ты улетишь отсюда быстрее вспугнутого гандхарва!       — Да, ты не видишь их, не чувствуешь и не осознаешь, но щиты — есть! — снова, лишь почувствовав твёрдую скалу под ногами, уверенно возвестил махариши. — Черепаха тоже не знает, что у неё есть панцирь… ей и не положено знать… как и тем существам, которые населяли мир, когда ты родился…       Асура склонил голову и свёл глаза к переносице, а потом присел, чтобы быть ближе к говорливому человеку. И тому показалось, что рядом с ним воистину ребёнок, слушающий историю странствующего сказителя… даже тёмно-гранатовые радужки глаз врага Вселенной блестели, как у любопытного дитяти или, скорее даже, щенка.       — Только благодаря этим щитам ты неубиваем и вечно неизменен, лишь благодаря им ты прожил столько, сколько не прожило ни одно разумное существо во всех Мирах… Многие юги… Ты пережил сотни поколений асуров… Хотя среди них нередко бывают — неясной Волею — долгожители, иной раз тиранящие миры веками, как убитый Дэвасенапати Скандой Таракасура… Но ты — самый древний. В те времена Высокому Создателю Вселенной, Четырёхликому Брахме, пребывавшему на Небесах ещё в полном одиночестве, было, видимо, очень скучно… Он тогда создавал превеликое множество неразумных существ, ходящих и ползающих, плавающих и летающих — таких огромных и страшных, что нынешний боевой слон при виде них упал бы замертво, а у человека разорвалась бы печень от ужаса… Создавал — и уничтожал ледяным дыханием или сотрясением нутра планет и огненными потоками их крови… Уничтожал или перегонял с места на место, с гор на равнины, из морей в леса, заставляя меняться, ревя от боли… Но и эта игра не увлекала его. В ту кальпу он и создал тебя — в числе других таких вот неразумных чудовищ — и, видимо, забыл уничтожить… Забыл — потому что на Небесах их Мировых Яиц энергии Матери Адити народились другие дэвы, и Великому Брахме хоть стало с кем поговорить и обсудить новые Творения и Законы… Все дэвы тогда забыли о созданных планетах, и они долго выживали, изменялись, выстраивались сами, без присмотра… И получилось, как говорится, то, что получилось! И ты выжил сам… и закалился, словно железо. И за эти прожитые юги обзавёлся хоть каким-то разумом… ну, не удалось бы не обзавестись… как бы ты ни был против быть «натолканным шелухой». Ты не был первым асурой — был такой вид чудовищ уже до тебя… и гандхарвы были, и апсары… ох, далеко не прекрасные в те поры… да тогда все живые существа были двуполы — даже боги ещё не разделились на дэвов и дэви… Но всё это — ушло! Мир стал дуальным, но только Новый Мир, вторая попытка или даже… Первородное осталось адвайтой! Новые Законы полагают, что Неразделённые — примитивны и убоги. Сами же Неразделённые считают Разделившихся — и дэвов в том числе! — какой-то ошибкой… которая оказалась так сильна, что восторжествовала! И теперь уничтожает Первородных — как асуров, или подчиняет себе и заставляет служить — как гандхарвов и апсар. Апсары изначально были двуполы, но им всем повелели стать женщинами — и они стали. Дабы сотворить из них живую райскую награду для праведных и героических мужей, — и они стали этой наградой. И у апсар давно ничего не осталось от мужской природы… кроме неженского желания убивать, когда случается война, и им убивать дозволяют. Тогда нет никого страшнее апсар, толпою разрывающих в клочья врага… Гандхарвы по-прежнему двуполы, но уже прочно разделены на мужей и жён и редко когда хотят менять свои роли и желания. И мужей среди них намного больше, малая горстка жён — лишь для продолжения рода. Желания у Крылатых иные: быть совершенными слугами дэвов: их вестниками, музыкантами, певцами, танцорами, наложни… эм… райскими наградами для праведных жён… и… хм… некоторых мужей, не желающих довольствоваться апсарами… а уж если удостоишься внимания дэва или дэви — то нет тебе цены… и это высший помысел гандхарва, выше — нет…       И лишь асуры — непокорённые! — по-прежнему сами решают, кем им быть, когда и как меняться, какое телесное или душевное наслаждение получать — по женскому или мужскому образу, или вообще как-то иначе, непостижимо для других рас… Кому зачинать, а кому вынашивать детей… С кем из других существ сходиться, с кем — никогда! И никому не служить!!! И хоть мы привыкли чётко видеть в них асуров и асурини, они сами не вполне видят так… они видят как хотят… как им желается в этот миг… Ты ведь не помнишь, сколько у тебя было женщин, не так ли? А сколько мужчин — у твоей женской ипостаси? А сколько детей? Скольким из них ты был отцом, а скольким — матерью? Асуры ведь не запоминают ни свои случайные пары по любовным игрищам, ни своих отпрысков… Детёныши растут как трава — в стае… потом расходятся, как хищники-одиночки, чтобы жить своей жизнью и сходиться в свои города лишь по неясному общему асурову зову… И в телесном беспутстве братья сходятся с сёстрами, отцы с дочерьми, матери — с сыновьями… отцы с сыновьями, матери с до… тьфу! Запутаться можно! И эта неразбериха безразлична вам… это беззаконие!!! И это одна из причин, почему Закон хочет уничтожить вас… если не в состоянии упорядочить и подчинить!       — Неразбериха? — удивлённо спросил асура. — Ты ещё скажи, что свои сотни женщин-мужчин и тысячи сыновей-дочерей я должен знать в лицо? Или по тем глупым птичьим звукам, которым вы нас называете? Некоторых из нас…       — Имена… — протянул старик. — У асуров нет имён. Да они и не нужны им… Они нужны только людям и дэвам, чтобы как-то отделять одного демона от другого… только тех, кто особенно отличается своей жестокостью, непокорностью или неубиваемостью… Ещё не родился на свет сын Величайшего из Богов — Дэвасенапати Сканда, — а у тебя уже было не меньше трёх имён! О которых ты не знал и не желал знать!       — Ещё не хватало — столько шелухи!       — Ты остался неизменным. Словно человек семнадцати лет или бессмертный бог… Но неубиваемый и бессмертный — понятия разные. Ты останешься таким до тех пор, пока тебя не убьют. А тебя убьют! Ибо таковы новые Законы Вселенной, изобретённые, выверенные и утверждённые новыми, молодыми богами — теми, что попрали право Брахмы считаться Верховным Богом, и он уступил им, желая лишь навеки погрузиться в медитацию и даже не принимать поклонение от людей… так он устал от этого мира… Один из Законов Новых Дэвов в том и состоит, чтобы уничтожить всё древнее и чудовищное, всё первоначальное и безумное, сделать мир Разумным и Сердечным, привить ему Душу и Закон. Дхарму! Но пока не будут уничтожены все Первород… Сначала — убийство демонов! Врагов дхармы!       — Сам ты демон, — беззлобно усмехнулся асура, слегка меняя положение подзатёкшего тела и устраиваясь, обхватив руками согнутые ноги и положив на них голову — словно красавица, присевшая отдохнуть у ручья с лотосами, отставив в сторону тяжёлый бронзовый кувшин, снятый с хрупкого плеча.       Понежившись так немного на солнце с закрытыми глазами, асура, дабы удобнее было слушать, бесцеремонно схватил старика поперёк тела пальцами и посадил на одну из вершин своих колен.       — Не знаю никаких юг! — он снова склонил голову набок. — Я живу сейчас. Но добалтывай, болтун… Я так думаю, ты уже подошёл к тому, как меня убьют, — асура усмехнулся. — Хоть я не верю тебе, но это занятно. Говори быстрей, мне ещё нужно утолить голод… да и тебе тоже, мешок из кожи… не доживёшь ты до того дня, когда меня убьют! Ты и до завтра не доживёшь, если не дам тебе доглодать мясную кость, что останется от моего ужина… но сначала его надо добыть… до захода солнца… так что давай быстрее!       — Да, нынешнее моё воплощение до твоей смерти не доживёт, — согласился старик. — Но это не важно. Ибо Дурваса так же вечен, как и Нарака Тысячещитный, то есть ты, — на всякий случай уточнил мудрец для снова озадаченно сведшего к носу зрачки собеседника. — Но я вечен иначе. Я создан, чтобы рождаться и умирать, перерождаться в Колесе Вечности и всегда при этом быть Дурвасой, и всегда знать, что я был Дурвасой и буду Дурвасой, и никакой другой кармы, кроме кармы Дурвасы, у меня не было и не будет никогда — до конца перерождений. А карма моя в том, чтобы проклинать всех тех, кто просто попадётся мне на глаза, когда я в скверном настроении… Вот просто так… Я думал о том, какой же я мудрец, если не могу совладать с собой, так поддаюсь дурному расположению духа… ведом им… Но потом понял: мне под руку никогда не попадётся никто, кто не должен быть проклят! Кому не пришло время принять наказание за грехи прошлых воплощений! Так что всё правильно: ни одно из моих наказаний, ни один из моих даров никогда не попадет в те руки, в которые не должен был попасть. Только тем, кто заслужил. Мне дано право проклинать даже богов! Вот сегодня с утра я так крепился, уговаривал себя что есть сил, мантры повторял… но к полудню не стерпел — и таки проклял Сурьядэва! Такой зной! Это уже никуда не годится — заставлять великих риши обращаться в крокодилов и искушаться мясом! И я даже не знаю, когда сбудется над ним моё проклятье — может, только третий или четвёртый от меня Дурваса узнает… И только величайшему из мудрецов могло быть дано такое право — даже не думая, наказывать грешников, одаривать праведников… даже не думая — вот как!       Разгордившийся мудрец вдруг поймал себя на этом — и тут же смущенно замялся. Опустил голову, разгоревшиеся было маленькие чёрные глазки погасли. И, уже тише, будто войдя в иную волну энергии, продолжал:       — Один из прежних Дурваса, а может, и не один — уже говорил с прозванным Наракой — Адом, пытался что-то до него донести — ай, бесполезно, все равно что пытаться научить тигра толковать шастры!.. Один из будущих Дурваса станет свидетелем убийства Наракасуры… а другой, следующий за ним, Дурваса будет способствовать новому перерождению Нараки в этом мире, в ином теле, с иным разумом… вольно или невольно — пока я этого еще не знаю — определит его новую судьбу… Или это будет всё тот же Дурваса, что застал смерть Тысячещитного… а, всё равно… всё равно это один и тот же Дурваса, то есть я! — он ткнул себя пальцем в грудь, будто учитель указкой в нечто, объясняемое ученикам. И сам не заметил при этом, как давно уже заговорил в ритм, почти шлоками.       Этот ритм невольно укачал асуру. Тот вдруг тряхнул головой, выпадая из дрёмы, зевнул и уставился на разглагольствующего старца, будто видел его впервые. «Ты чего зудишь, комар?» — читалось в его подёрнутых поволокою полусонных очах.       «Забыл! — дёрнулось в сердце Дурвасы. — Всё забыл, что я ему сказал. Вот так… слушал, слушал — придремал… очнулся с чистым, будто вода родника, мозгом… Начинай сначала… А… зачем? Зачем мне говорить с ним? Только время терять…»       Дурваса попытался слезть с колена асуры, деловито, явно собираясь гордо удалиться в сознании собственной великой мудрости, не должной разбрасываться, словно жемчуг перед…       Большая ладонь, прорезанная глубокой, словно борозда, линией жизни — при отсутствии каких-либо других линий, — удержала его на месте.       — Старик, возьми вот, подкрепись, — другая рука асуры ловко взметнулась вверх и вернулась с плодом размером с голову Дурвасы. — Потом ещё пощекочешь мне уши… это приятно… — и зажмурился, словно разморенный на солнце тигр.       Откусив от кислого плода, Дурваса внезапно разъярился в сердце своём. И на эту едкую кислоту, приятную, может быть, демонам, но не людям; и на этот проваливающийся недоразум, в который можно бросать корзинами и алмазы-рубины, и пустую породу — он не отличит, он всё просеет, словно сито с ячейками размером с Миры…       — Я тебя прокляну, — почти ласково прошептал Дурваса в ушную раковину асуры. Он всегда проклинал ласково. А как иначе? Проклинаемых надо любить. Им ведь ещё мучиться…       И тут же подумал, что и это бесполезно. Этот мучиться не будет, он не умеет — это во-первых. Он умеет только наслаждаться — даже тем, от чего другие создания стали бы вопить от боли. А во-вторых… он уже проклят. Пришедший в этот мир асурой проклят с самого мига своего появления на свет — и до конца всех своих перерождений. Ему не спасти своей тёмной кармы даже величайшими подвигами святости…       — Как меня убьют? — вдруг спросил Вечно Проклятый.       «Не забыл? — от изумления Дурваса чуть не упал с вечно проклятого колена, но вовремя был поддержан вечно проклятым указательным пальцем, за который ухватился, как за перильца, — Не потерял нить разговора?»       Что-то ускользало от Дурвасы… при всей его мудрости… что-то важное об этих…       — Как? — повторил асура, словно назойливый ребёнок, и даже слегка встряхнул старика, будто желая вытрясти ответ. Хорошо хоть не перевернул вверх ногами…       — Слушай, Тысячещитный! Тот, кто не знает о своих щитах, о своей непобедимости и мнимом бессмертии! Тот, кто не знает, что неуязвимость не вечна. Два великих аскета: один — махаратхи, второй — махариши; — Нараяна и Нара! — по сто лет, а то и по тысяче совершают труднейшие аскезы, непосильные ни одному из смертных, кроме них, — чтобы испросить у Вселенной милость — сбить с чудовища, преступника, Совершенного Зла… Нараки — Ада!.. хотя бы один из его щитов! Раз в от ста до тысячи лет они получают такую награду — и тогда они сражаются с тобой! Это сражение длится от дня до года, и аскеты получают такие раны, что целить их нужно от дня до года, но всякий раз они сбивают с врага Вселенной от одного до трёх его щитов! Но три — было всего один раз, когда Нараяна достиг в своих аскезах веса павлиньего пера, но при этом сохранил силу ста тысяч слонов, а Нара в погружениях своих начал видеть тех существ, что живут на другой стороне планеты смертных, и это оказались не три слона и черепаха… Тогда дэвы испугались, что он перепрозреет их всех и узнает все тайны Вселенной, и поспешили заткнуть ему разгоревшийся Третий Глаз наградой в виде целых трёх щитов Совершенного Зла… Вот так было! И другое было, о чем записано в Писаниях, и что обязаны знать все образованные люди…       — О ком ты щебечешь? — перебило Совершенное Зло, отнимая у Дурвасы палец, чтобы почесать себе нос. Великий мудрец снова едва не свалился с живого пика, едва сдержав бранное восклицание, которое бы сейчас совершенно не подошло к его возвышенной речи.       — Так о тебе же!       — Обо мне? Со мной… сражались? Дни и годы? Нет, ты опять врёшь, старик… врёшь, как старый конь-скопец… Я никогда ни с кем не сражался! Ни разу! Я даже не знаю, как это — сражаться! Что это значит? Что надо делать?       «Не помнит… — снова едва не с болью подумал Дурваса. — Ни одного из этих сражений, решающих судьбы Миров… Он не помнит!!!».       А потом снова взглянул на асуру и вновь прикоснулся морщинистой ладонью к его груди.       — Щиты… их осталось не так уж много… Всего пять. Нара и Нараяна стараются самозабвенно, скоро их предназначение будет выполнено — и их души освободятся… Эти великие люди, достигшие состояния полубогов, уже и позабыли давно, как ещё можно жить, кроме как нечеловеческими аскезами и кровавыми битвами… Убив своего врага, они сами умрут, ибо станут ни к чему… Такова участь всех вершителей великих предназначений… И даже то, что они переродятся, в награду, светлейшими существами… Но когда ты живёшь не для себя, а для Вселенной… всегда разочаровываешься, всегда… Но это не важно! Главное: ты — падёшь!!! — он снова предерзко взглянул в дремучие, словно спящие вулканы, глаза асуры. — Совсем скоро… Может быть, уже следующий Дурваса или тот, что за ним, успеет увидеть, как Неубиваемый будет убит! И убит жестоко!       — Всего пять? — снова зевнул асура. — Да их ни одного нет. И не было никогда. Любите вы, человеки, сказки… И героические подвиги тоже любите… будто вам больше заняться нечем! Занять… даже не руки… даже не жизнь… а свою глупую голову!       И снова Дурвасе показалось: что-то ускользает от него…       — Есть щиты, есть… — упрямо повторил он. — Хотя… даже я их не вижу… Но знаю, чувствую… мой Третий Глаз, но он «видит» иначе… Может быть, твоя защита явлена обычному взору и разуму, в том числе твоему собственному… в какой-то иной форме? Может быть… в форме… твоих кос? — взгляд мудреца так и прикипел к «солнечному диску» на затылке врага Вселенной. Старик даже рискнул притронуться — не без страха… нет, не обожгло! Напротив: ласкающая прохлада… — Ты ведь никогда не обрезал их?       — Нет, — асура недовольно отстранился.       — Но за столько юг они должны были бы стать как Ганга! Значит, их обрезает кто-то другой! — Нара и Нараяна!       — Да ты раджа глупцов, старик, — протянул демон. И даже без насмешки. Будто… воистину жалел «бедолагу».       Дурваса было обиделся. Но… и правда, что за странное предположение? Неужто всё дело в том, что его, таким мудрым, глазам, и в их числе — Третьему, что-то в этом существе отказывало в мудрости?       Махариши всё-таки, хоть и не без труда, но с упрямством, как ему подумалось на миг, самого Нараяны, спустился на землю и отошёл на достаточное расстояние от сидящего демона… чтобы ещё раз внимательно рассмотреть его.       — И почему Вселенная создала тебя таким? — изумлённо воскликнул Дурваса. — Не стошеим с ядовитыми зубами, не с десятью пастями по шесть рядов клыков в каждой, не тигроглавым, не туророгим… Всяких асуров повидали миры — один чудовищнее другого, или это были майи, а по сути они хороши собою, как гандхарвы и прочие Первородные, но всё равно чудовищны для Нового Мира… Но таких, как ты, нет… Никогда больше не рождалось. Почему ты такой? Зачем? Какова… цель… этого?       — Какой? — асура, уже явно успевший сморгнуть всё услышанное ранее, снова оглядел себя удивлённо.       — Ты наделён дивной… несравненной… красотой! — выдохнул Дурваса. — Зачем она… тому, чьё уничтожение является единственным планом на него Вселенной?       — Красота? Что это? — вскинул глаза асура, и эти глубокие чёрно-багряные омуты в опахалах ресниц длиною с пальцы Дурвасы — едва не ударили старика, словно молотом в грудь, своею неотразимой…       Будь он помоложе, а особенно ежели бы девицей… то навеки потерял бы сердце от одного этого взгляда… навеки…       — Что это? — допытывался асура, снова слегка ткнув пальцем в живот опешившего старца.       — Ну… — отмер тот, — во-от… Вот! Этот цветок — красив!       — Да. Но почему?       — Он привлекает шмелей, — мудрец вдруг почувствовал себя снова молодым, ещё не очень опытным гуру, принявшим на обучение своих первых брахмачари и пытающимся объяснять им элементарные понятия об окружающем мире, едва при этом сдерживая раздражение: «И теперь мне годами талдычить вот это? Беспрестанно?». Когда ещё подобные объяснения не встраиваются в мозг и не выдаются из него в нужное время уже без участия сознания, занятого при этом чем угодно другим — да хоть грёзами о встреченной вчера в лесу прелестной пастушке, застенчиво, но заинтересованно улыбнувшейся молодому гуру-дэву… молодому, но уже гуру-дэву, да… а это такая важность!..       — И они будут размножаться… цветы! — Дурваса вовремя вынырнул из воспоминаний, вспыхнув от смущения.       — И что? Асуры тоже размножаются. И люди. И… пишачи! И крокодилы! Значит, все они — красивы!       — Нет… Красота… она иного свойства… Вот, например, дворцы и сады дэвов… и людей, которым дэвы открывают свойства истинной красоты…       — Гнездо рыжей белки сообразнее дворца человека! Человек строит такое гнездо, в котором могла бы жить сотня белок, но живет там одна… или две… а все остальное гнездо завалено хламом… каменными белками… то есть, людьми… — асура, как ни странно, возбудился, пытаясь объяснить что-то, встревожившее его… полусонная леность спала с него, вмиг превратив в изготовившегося к прыжку, подрагивающего всем телом хищника.       Дурваса понял, о чём он. О статуях. Прекрасных статуях, барельефах, вазах, колоннах и других дивных творениях, которые для него — всего лишь хлам. И правда… как объяснить рыжей белке ценность статуи? Ну, разве что, если у той будет такой изгиб руки или стана, в котором удобно прятать орехи…       — А дворцы дэвов! — продолжал асура, словно его зацарапало когтями изнутри некое неведомое животное. — Они ведь сделаны из облачной пены… Дэвам не из чего больше строить — только из свалявшейся облачной пены… слипшейся, сдавившейся более или менее… таково основание всего, созданного ими. А поверху — майя! Снаружи — майя! Внутри — майя! Даже их каменные люди внутри дворцов — не каменные, а майя! Что же здесь красивого? Даже сами тела дэвов — из облачной пены, из её катышков… словно из прогорклого кхира… Что же здесь…       Глядя на вмиг преобразившегося асуру, Дурваса отступил на шаг… и мгновенно понял, что ускользало от него. Да, асуры не имеют памяти. Да, они смаргивают, как пылинки из глаз, всё, приходящее к ним извне. Но… что-то есть у них внутри… не у каждого отдельно, а у всех одновременно. Некий общий асуров разум на всех, огромный и глубокий, вмещающий знания обо всех Мирах, да такие, до каких не добирался в аскезах своих ни Великий Нара, ни сам Бхагаван Парашурама.       Асуры знают всё. Но только все вместе. А каждому в отдельности не дано управлять этим знанием. Лишь случайно, на волне возбуждения, страха, гнева или иного сильного чувства отдельный асура может зачерпнуть что-то оттуда… и, даже не осмыслив, потерять… как рыбу, выскользнувшую из сети…       Или всё же… осмыслив?       Ведь эта древняя ненависть демонов к дэвам и людям — она ведь не на пустом месте. Не просто из желания ненавидеть. Она ведь… от знаний! Об истинной природе дэвов, так искусно скрываемой совершеннейшими майями и другими превеликими достижениями Разума… Об истинной природе дэвов, добивающихся веками своего совершенства чудовищными, безжалостными способами, в первую очередь — беспощадной выбраковкой всего несовершенного в себе. Об истинной природе дэвов, которая по-настоящему неприятна — если не сказать больше! — непокорённым Первородным. Отвратительна, омерзительна, ненавистна…       И такие же знания — о природе людей… жалких слуг и подражателей дэвов, презренных поклонников «божественных» кхиротелых, живущих в гнёздах из небесной слюны…       Подумав так, Дурваса сам ощутил приступ отвращения. И в эту минуту очень даже понял асуров и их ненависть. Порою непонятную им самим, но постоянно, югу за югой, заставляющую их — самодостаточных, подобно тиграм, одиночек, — собираться вместе и идти войной на объекты своей непримиримой, лютой злобы…       Чтобы быть уничтоженными.       Асуры не имеют памяти и не знают о том, что их уже уничтожали. И как безжалостно… Они рождаются снова — уже с этой общей ненавистью — с нею живут, с нею умирают… бесконечно…       …И какое-то мучительное сострадание на миг перехватило горло Дурвасы… пусть всё бесполезно, но…       — Ты считаешь, что дворцы дэвов не красивы? Асуры и того не могут! Они не могут даже сделать стены своих домов ровными и симметричными — так, что те похожи на развалины… и города асуров словно размозжены и раскрошены гигантскими глыбами, сброшенными с гигантских виман… Может, так и есть. Дэвы налетали на вас и сбрасывали обломки погибших планет, взрывали брахмастрами ваши города — но вы не помните этого… и не можете толком отстроить заново свои дома… повторяете лишь развалины, к которым привыкли…       — Дворцы асуров сделаны из железа. И бронзы. И ещё золота, но я не люблю золото, оно хлипкое… Дворцы дэвов — из грязных туч и майи. Вот и вся разница.       — Ты еще скажи, что и небесное оружие дэвов — майя! Но убивает-то оно по-настоящему! Скольких асуров уничтожило оно…       — И ты считаешь, что это — красиво? Прекрасны взрывы, убивающие сотни живых существ? Прекрасны разрушенные города? Но и это — майя! Дэвы не владеют больше ничем. И если от неё умирает кто-то, то лишь те, кто верит, что это — смерть! Лишь те, кто хочет смерти. И асуры устают жить… Но я не устал — раз всё ещё слушаю твои бредни.       Дурваса застыл. Объяснить этому существу, что такое красота, не представлялось возможным. Может быть, именно потому… что он и был самою Красотой — той самой, Необъяснимой… Той самой… одновременно целесообразной, как красота зверя, и уже выше природной сообразности, как красота статуи… но выше и этой искусственной красоты…       Она, Первородная, была такой, которую можно лишь уничтожить — иначе она уничтожит тебя, твою душу… изнутри… саму дхарму… Закон…       Но разве не ждет с замиранием сердца Вселенная прихода Нового Дэва, Лучшего из Богов, чье явление предсказывают уже давно и небесные мудрецы, и земные пророки? Того, кто, как в этих пророчествах говорится, преобразит все Миры? Может быть, именно ему и суждено избавить мир от беззакония демонов, всех и сразу, и принести всем живым истинную красоту и свет? Каким же он будет, этот бог? Таким же убийцей демонов, как и другие дэвы? Или он сумеет найти такие слова, которые просветлят разум и изменят души асуров?       Но как возможно такое? Если веками эти Первородные Совершенства можно – и должно! – было только уничтожать… беспощадно…       — Мне доводилось читать в Писаниях, — снова заговорил Дурваса, чтобы отвлечь себя от своих болезненных постижений, — о происхождении демона Нараки и его дивной красоты. Но ты опять скажешь мне, что люди любят сказки…       — Говори уже, говорун, раз не терпится… — снова улыбнулся асура.       И Дурваса, зажмурив глаза от этой улыбки, вновь пафосно, словно сказитель для круга слушателей, возвестил:        — Тот, кого называют Нарака или же Сахасракавача, или же Сундара, что означает… кхм… Прекрасный… дитя союза представителей двух Первородных рас: асура и гандхарва! Никто уже не скажет, было ли это по обоюдному согласию или результатом насилия. А поскольку оба вида этих существ двуполы, каждый может по желанию своему или по воле чужой силы стать и мужчиной и женщиной, то никто никогда уже не скажет, кто был твоим отцом, а кто — матерью. Известно лишь то, что гандхарвы с самого своего появления ничего не умели, кроме как подражать — дэвам, кому ж ещё? И они, так же, как и дэвы, стремятся к совершенству своей расы — и отказываются от всего несовершенного: уничтожают или просто оставляют. Так гандхарвы отказались от этого ребёнка. Но не отказались асуры. Для них всякое живое существо — сама Жизнь, а значит, — ценность! И именно они вдохнули душу — свою, асурову — в это ещё бездушное дитя. И выкормили своим огненным молоком. И воспитали по-своему. Если это вообще можно назвать воспитанием… Потому у него ничего не осталось в разуме и сердце от гандхарва… Осталось лишь в теле… в лице… в очах… Непостижимая красота!       — Ты снова брешешь, как пёс, старик… — асуре уже и говорить не хотелось от скуки… — Был бы я гандхарвом — у меня были бы крылья. Но их нет. А то, что ты называешь… хм… непостижимой красотой… всего лишь твоя глупость! Глупость твоих глаз! Я не желаю больше забивать ею свои уши! Лучше скажи мне, старик, нет ли тут поблизости оленьих троп или логова кабана? Я проголодался… да и тебе нужно добрую мясную кость, дохляк… сам ведь не добудешь… Жди здесь!       «Помнит???»       — Я брахман. Я не ем мяса! — горделиво возвестил Дурваса, на мгновение подумав, что вот очень зря… И правда, сколько шелухи насыпали себе на мозг люди… навеки отдалив себя от сообразности… от истинной, непостижимой Красоты и Силы…       — Брак-ман?.. — выговорил асура по слогам, словно дитя, заучивающее новое сложное название… чтобы тут же забыть. — А я думал, ты человек!..       «Я тоже…», — толкнулось в сердце старика, когда он провожал взглядом исчезающую в густых кустах гибкую фигуру багряноглазого демона… который уже не помнил о самом существовании Дурвасы, не то что о бессмысленных… глупых… ненужных… никому не нужных… вот совершенно никому!.. разговорах с Великим Мудрецом.