Весенний дождь

      Первая весенняя гроза. Раскаты грома заглушали весь городской шум, ливень яростно барабанил по крышам, окнам, машинам, листьям деревьев. В квартале отключили свет.       Марк сидел у раскрытого окна, вдыхая холодный, влажный воздух. Весь пол около ног парня был усеян мятой бумагой. Злости не было. Очередной листок упал на пол, юноша в бессилии закрыл лицо руками. В голове то и дело повторялась та сцена у фонтана. Натаниэль попросил написать любовное письмо для Леди Баг. Натаниэль попросил его!       Горло сжимало, он смотрел на чистый лист и не мог ничего написать, совсем ничего. Впервые Марк не мог связать и пары слов. Если быть точным, то не хотел. Любовное письмо для Леди Баг. От Натаниэля. От человека, которого он любит.       Марк подскочил, чуть не опрокинув стол. Раскаты грома над Парижем стали ещё громче. Где-то далеко, неслышно для человеческого уха, затрепетали крылья бабочки.       Юноша собрал мусор, запихав его в корзину. Для любовного письма понадобится особая бумага и ручка. Сердце Марка бешено колотилось, оно уже не пропускало ни одного удара.       Он трудился до самого утра, выводя букву за буквой. Идеальный почерк: наклон букв, толщина завитков, ни единой ошибки. С первыми лучами солнца, выглянувшими из-за туч, Марк натянул толстовку и джинсы, и прямо в кедах бросился к почтовому ящику на углу улицы. Ноги довольно быстро промокли насквозь в ледяной воде, за ночь заметно похолодало. Дрожащей рукой юноша опустил письмо в щель почтового ящика. Что сделано, то сделано. Марк оглянулся. В садике у домика розы печально повесили головки, неожиданные холода убили прекрасные цветы, никто не позаботился о том, чтобы спасти их.       Марк побрёл вверх по улице в сторону колледжа. Ещё слишком рано, чтобы там был кто-то из студентов. Но художественный класс всегда открыт.       Под глазами Ансьелья залегли тёмные тени, он медленно шёл по тротуару, смотря в пустоту. Правильно ли он сделал?       Охранник без вопросов пропустил Марка в колледж.       — Занимайся, сынок, только не перенапрягайся, высыпаться и отдыхать тоже надо.       Юноша кивнул, бесшумно поднявшись по ступеням к классу. Что ему сейчас надо, так это побыть одному.       Дверь в кабинет была слегка приоткрыта. Марк осторожно заглянул, не желая раньше времени быть обнаруженным.       В кабинете между мольбертов, столов и сложенных друг на друга холстов, был он. На голой плитке влажные следы от босых ног, у обогревателя мокрые насквозь кеды, тут же на стуле сушатся рубашка и брюки. Натаниэль стоял у мольберта, закутавшийся с ног до головы в плед, в руках кружка горячего кофе.       «Его влажные волосы немного вьются…»       Юноша что-то рисовал, на полу были стаканчики с водой, на соседнем стуле лежали открытые краски.       Натаниэль отошёл на пару шагов от мольберта, наступив на плед и, словно бы не заметил этого, уставился на работу. Все его внимание было приковано к картине.       Марк же смотрел совсем не на неё. Сползший плед открыл острые лопатки, светлую, почти фарфоровую кожу. Рыжие волосы на её фоне казались ярко-красными. Но при том юноша не выглядел властно, а наоборот… хрупко… Как древняя этрусская ваза, которую и взять-то в руки страшно. Одно прикосновение может разрушить волшебство создателя.       Сердце Марка подпрыгнуло к горлу, сделало сальто где-то в районе желудка и забилось глухо, заставляя кровь всё быстрее циркулировать по венам и артериям.       Рыжеволосый художник медленно повернулся, изумлённо посмотрев на стоявшего в дверном проёме юношу. Как в замедленной съёмке кружка выскользнула из рук Натаниэля и с шумом, который, кажется, было не слышно за биением двух сердец, упала на плитку, расколовшись надвое.