Я не я

Всю свою жизнь, что по ее мнению была серой и беспросветной, Джейн чувствовала себя лишней. Будто то, что она родилась на свет, на самом деле было либо ошибкой, либо шуткой каких-то богов-юмористов. Во взгляде своей матери — рано постаревшей и словно уставшей от череды бесполезных одинаковых дней, Джейн частенько улавливала презрение. Не любовь, нет. В глазах Мэри, Джейн с раннего детства не видела даже искорки жизни — настолько ее мать была угрюмой и строгой женщиной, взирая на жизнь своими светло-голубыми, словно стеклянными, пустыми глазами, что казалось, будто она никогда не испытывала и толики счастья и радости в своей жизни. Она хмурилась, и складка меж бровей ярко выделялась на ее и без того невзрачном лице. Джейн не могла припомнить, улыбалась ли ее мать когда-нибудь. Еще молодая женщина всегда ходила сгорбленной, пряча взгляд в пол, словно старуха. Будто сверху на нее давил груз непосильной ноши. Джейн с раннего детства не видела от матери ни тепла, ни ласки. Еще будучи совсем малышкой, она каждый день проживала в ожидании, что мать уделит ей внимание, поиграет, расскажет интересную историю. А как хотелось ей теплых, успокаивающих объятий матери. Хотелось чувствовать себя нужной и любимой. Но нет. Мэри всегда проходила мимо, не замечая полного мольбы взгляда девочки, и относилась к ней больше со снисхождением, будто к досадному недоразумению. Старуха, у которой они жили, была так же строга и ворчлива, но внимание девочке уделяла. Не как любящая внучку бабушка, а скорее, как наставник или учитель. Научила ее читать и писать, сетуя на то, что нынче молодежь грамоте учиться не стремится, намекая на мать девочки. В школу Джейн не ходила, ввиду отсутствия средств. С раннего утра и до позднего вечера, пока мать занималась тяжелым, больше мужским трудом: заготавливала дрова, таскала воду из родника, чинила то, что еще можно было спасти — даже как-то латала крышу, старуха учила Джейн хлопотать по хозяйству. Лет с пяти, Джейн уже сама следила за немногочисленной скотиной — десятью курами, да коровой. Кормила, поила, убирала в ветхом, покосившемся сарае, таком старом, что Джейн всегда казалось, стоит ей туда зайти, и он рухнет. Поначалу девочка пыталась отказаться от этой работы, просто не зашла в сарай, а вернулась домой. Мать, в обычной своей манере отвесила ей оплеуху и зло посмотрела. Вредная старуха, видимо с черствым сердцем, наплевала на фобии девочки и в наказание оставила ее без обеда и ужина — тарелки похлебки и каши, с уже черствеющей краюшкой хлеба. Джейн, не видящей разносолов и эта пища казалась чем-то невероятно вкусным. Девочка, засыпая в слезах и со сжатым в голодном спазме желудком, тогда впервые затаила обиду на обеих женщин. С тех пор, Джейн старалась не прекословить ни матери, ни бабке, и отрабатывая свой хлеб на отлично, она мечтала о том, как уедет в далекие края и встретит там прекрасного принца. Единственной отрадой девочки была старая потрепанная книжица, которую та нашла на мансарде их ветхого жилища. Сначала она разглядывала картинки, но научилась читать, и мир сказок поглотил девочку. Сколько раз, оттирая до скрипа ненавистные ей половицы, Джейн представляла себя героиней сказок, проживая истории в своем воображении, и это помогало ей не ощущать боли в протертых до мозолей, покрытых от холодной воды трещинками руках. После дня тяжелой для ребенка работы, Джейн неизменно, вместо того, чтобы спать, доставала из-под половицы в маленькой детской спаленке свое сокровище и читала под свет свечи. Она знала уже все сказки наизусть, но стоило ей в очередной раз прочесть первые строки истории, как девочка забывала боль, усталость и обиды и погружалась в волшебный мир сказок. К слову, старуха казалась ей настоящим воплощением ведьмы из сказки — настолько они были похожи. Тот же крючковатый нос на сморщенном, словно печеное яблоко лице, сгорбленная фигура, длинные артритные пальцы с неаккуратными ногтями, балахонистая одежда. Не хватало только остроконечной шляпы. Лишь во взгляде старухи, не таком колючем, как у матери, Джейн иногда — впрочем, очень редко, замечала искорки доброты и жалости. Беспросветные серые будни складывались в недели, а те в месяцы. Шли годы, и когда Джейн исполнилось пятнадцать, старуха скончалась. В последний год она была уже совсем плоха — не вставала с постели и потому стала еще ворчливей. Когда она умерла, казалось и Мэри и Джейн вздохнули с облегчением. Особенно Джейн. Ведь присматривать за немощной бабкой была ее обязанность. Женщины остались вдвоем. Но общение у матери с дочерью не складывалось — бывало те целый день проводили порознь, не обмолвившись друг с другом ни словом. В некоторые, совсем серые и беспросветные дни, когда Джейн становилось совсем невыносимо, она уходила гулять в лес, у которого находился их полуразвалившийся дом. Здесь она, вдыхая полной грудью свежий, прохладный воздух, чувствовала себя умиротворенной и капельку счастливой. Обычно, гуляя по покрытой сочной зеленой травой тропе, сквозь густую чащу деревьев, девушка размышляла о том, почему они с матерью живут здесь, в этой глуши. Что теперь их держит, если нет более старухи. Говорить с матерью об этом та не позволяла, сразу находя себе или Джейн дело, и угрюмо смотрела на девушку, показывая, что ответов ждать не стоит. Жили они на окраине брошенной деревни с одной стороны и на краю леса с другой. Иногда старуха исчезала куда-то на весь день, но никогда не брала девочку с собой. По рассказам бабки, Джейн знала, что в деревне есть еще жители, несколько семей, что не решились покинуть свой дом. Но загруженная работой с утра и до вечера девушка, никогда не бродила в деревне и не знакомилась с соседями. Через год после смерти старухи, мать подхватила воспаление легких и слегла. Ухаживая за ней, Джейн понимала, что не смотря на обиду, что крепла в ней долгие годы день за днем, она все еще любит свою черствую мать, и желает той выздоровления. Но, казалось, сама Мэри не хотела бороться за жизнь. И в один из холодных промозглых вечеров, когда за окном, с перекошенной от времени и облупившейся почти до древесины рамой, разыгрался настоящий шторм с громом и молнией, она тихим голосом, задыхаясь от мучительного кашля, позвала свою дочь: — Джейн, подойди… Джейн тут же опустилась перед матерью на колени и вгляделась в бледное, покрытое испариной лицо. — Я знаю: я виновата перед тобой… — Мэри было трудно говорить и потому, она закашлявшись, сделала паузу, будто подбирая слова. — Но я, наверное, не могла иначе… Всю твою жизнь я чувствовала себя виноватой, но не перед тобой. А перед твоей сестрой, которую я отдала чужим людям. Я думала, раз она не может быть рядом с родной матерью, то и тебе не положено быть любимой мной… Какая глупость… — едва смогла сказать Мэри и по ее щеке покатилась слеза. Джейн впервые видела слезы матери, и трудно было сказать, от чего девушка в большем шоке: от ее слез или от ее слов. Она с широко открытыми глазами смотрела на мать и не знала, что сказать. — Мне не долго осталось, и я хочу, чтобы ты знала, что где-то у тебя есть родной человек… Вы близнецы. Прости меня, если сможешь… И знай, что я люблю тебя, Джейн. Джейн расплакалась от откровений матери. Горькие слезы градом потекли по щекам, а руки дрожали, словно после тяжелой работы. Те слова, что она всю свою жизнь ожидала услышать от матери, та сказала лишь на смертном одре. Этой же ночью мать скончалась. Похоронив мать, Джейн не медля, собрала все свои немногочисленные пожитки и отправилась подальше от этого места, которое домом она никогда не считала. *** Шум Лондона напугал девушку. Но она была счастлива уже от того, что выбралась из своей глуши, в которой провела, как в заточении, шестнадцать лет. Ей не хотелось вспоминать, с каким трудом она добралась сюда. К людям, шумной, не замечающей ее толпе, к жизни. Трудности начались уже за калиткой дома. Как добраться до города, Джейн даже не представляла. И какое-то расстояние ей пришлось преодолевать пешком, сдирая в кровь ступни, в сильно поношенных туфлях матери. Только через сутки, когда Джейн окончательно выбилась из сил и сидела, обняв колени руками, недалеко от обочины, послышался шум мотора. Девушка, забыв о боли и слабости, вскочила на ноги, забросила свою сумку на плечо и выбежала на дорогу. Благо водитель попался добродушный — бесплатно довез до города, да еще и услышав про бедственное положение девушки, подкинул ей деньжат на еду. Джейн удивленно разглядывала все вокруг. Ей казалось, что мечта детства наконец-то сбылась — она попала в сказку. И теперь все непременно будет хорошо: ей повстречается прекрасный принц, и они счастливо заживут в его большом и красивом замке. Она будет купаться в его любви и заботе и забудет свое детство, как страшный сон. Но суровые реалии жизни быстро показали, что надеяться девушке не на кого. Деньги быстро закончились, едва она купила себе платье, чтобы не выглядеть совсем уж оборванкой, да незатейливый набор продуктов. С поисками работы, как и с жильем, тоже было не так просто: никто не хотел брать на работу девушку без образования, слегка наивную, как не от мира сего. Ведь она удивлялась многим элементарным вещам и смотрела на мир широко раскрытыми глазами, не ожидая подвоха. Джейн пришлось устроиться мыть полы во второсортную забегаловку, находящуюся на окраине Лондона. Девушка была хороша собой, что доказывали и сальные взгляды выпивших посетителей, и недвусмысленные намеки хозяина паба. И девушка решила, что лучше она воспользуется предложением хозяина, чем будет отбиваться от непристойного поведения пьянчужек. Недолго думая, Джейн поселилась у хозяина забегаловки и вздохнула с облегчением: вопрос с жильем решился, да и голодать ей теперь не придется. Пусть ее сожитель далеко не принц, но ведь на всех принцев и не хватит. Девушка все чаще и чаще думала о том, что сказка — это всего лишь вымысел, и счастливой жизни не бывает. О поисках мифической сестры Джейн не задумывалась, потому что слишком хорошо понимала: легче найти иголку в стоге сена, чем человека, о котором ничего не знаешь: ни имени, ни фамилии. Только иногда, встречая в толпе девушек с буйной каштановой шевелюрой, Джейн вглядывалась в черты лица незнакомки, пытаясь найти сходство. Так день за днем проходила ее жизнь, серая и безликая, как Думала сама Джейн. Несмотря на то, что в сказки девушка верить перестала, она каждую свободную минуту читала книги, купленные на большую часть ее зарплаты. Ей было интересно познавать мир и отрывать для себя что-то новое. Только в эти минуты девушка была самой собой. Без маски безразличия и презрения к окружающим ее людям. Впрочем, людям, сама Джейн тоже была глубоко безразлична, и девушка уверилась в мысли, что и в детстве, и сейчас ничего не изменилось. Что так и должно быть. Однажды Джейн выходила из книжного магазина, что находится на Чаринг-Кросс-Роуд, и улыбалась. Она была рада тому, что череда рабочих дней закончилась, а впереди выходные, которые она проведет в обществе книг. Девушка прижимала стопку книг одной рукой, второй пыталась усмирить прядь волос, выбившуюся из прически из-за порыва ветра, так и норовившую закрыть девушке обзор. Едва она успела сделать пару шагов от книжного, как на ее плечо легла чья-то рука, и совсем незнакомый голос спросил: — Гермиона? Девушка вздрогнула от неожиданности, и, обернувшись, увидела совершенно незнакомую ей рыжеволосую полноватую женщину. Та добродушно улыбнулась и продолжила: — Детка, сколько бы времени ни прошло, и чтобы ни случилось, ты всегда с книгами! — Извините, вы ошиблись… — попыталась отвязаться от назойливой прохожей Джейн, но женщина удивленно посмотрела на нее и мгновение спустя, состроив угрюмую гримасу, спросила: — Это что еще за шуточки, Гермиона? — Я не Гермиона, меня зовут Джейн! — девушку, эта ситуация выводила из себя с каждой секундой все больше и больше. И ответив чуть громче, чем следовало, Джейн надеялась раз и навсегда отвязаться от назойливой незнакомки. Женщина непонимающе хлопала глазами, молчала, видимо осмысливая сказанное, будто впала в ступор. А Джейн пришла в голову мысль, что если ее с кем-то и перепутали, то, возможно, с ее сестрой, и девушка решила, что это реальный шанс узнать хоть что-то о ее близнеце. Она смягчилась, слегка фальшиво улыбнулась и, положив руку на плечо женщины, спросила: — Извините, мне не следовало… Мы с вашей Гермионой так похожи? — О, просто одно лицо! Но теперь, когда я смотрю на вас поближе, я вижу, что вы не она. У вас немного мимика разная. Поразительно! Вы как близнецы! — женщина, видимо очнувшись, начала тараторить, чем нервировала Джейн еще сильнее. Но шанс узнать больше информации затмевал все неприятные эмоции, которые испытывала Джейн при виде этой женщины. — Расскажите мне о ней! — Джейн слащаво улыбнулась. — Не каждый день узнаешь, что кто-то на тебя очень похож. — О, с удовольствием. Она мне, как дочь… — женщина на мгновение задумалась и вдруг, будто вспомнив что-то очень важное, сказала: — Я Молли! Женщины устроились в забегаловке неподалеку и разговаривали. Молли рассказывала: какая Гермиона замечательная, умная, ответственная и как ее все очень любят… И Джейн, с каждым мгновением все больше и больше осознавала, что уже ненавидит эту Гермиону. Даже если она и не является ее сестрой. Слушать, как восхищаются другим человеком, Джейн было больно. Сколько раз она мечтала о том, что бы мать похвалила ее, но этого так и не произошло. В глубине души Джейн знала, что вовсе не ненависть испытывает она к Гермионе, а скорее зависть или ревность?.. Но она предпочла думать, что все же ненавидит сестру. Так началась эта странная дружба двух совершенно разных женщин. Чаще всего они виделись по выходным, садились в уже ставшее любимым кафе, и за чашечкой кофе обсуждали дела насущные. Молли сетовала на то, что очень хочет, чтобы девушки — Джейн и Гермиона познакомились, но у последней никогда нет свободного времени. И на просьбы Молли о встрече, девушка отмахивается, обещая навестить ее позже обязательно. Джейн видела в этой женщине с добрыми глазами те черты, которых ей не хватало в своей матери. И с каждым разом все больше и больше доверялась ей и открывала свою израненную душу. В очередной выходной — день когда Джейн могла час-другой провести в обществе Молли, девушка была в прекрасном настроении, и, уже ожидая женщину в их кафе, сидела и думала, как интересны хитросплетения судьбы. Все детство Джейн мечтала обрести родственную душу, почувствовать, что кому-то небезразлична, и вот, ей стоило пройти через годы лишений и потерь, но она обрела таки человека, с кем чувствует себя уютно. Молли явилась с опозданием. На в миг посеревшем и постаревшем лице читалась печаль, глаза женщины были красными, а веки припухшими, видимо от слез. Джейн подскочила к женщине и встревоженно спросила: — Что случилось?! Но Молли лишь глубоко вздохнула и слезы, что наполняли глаза, потоком хлынули по щекам. Рыдая, женщина не могла вымолвить и слова, глотая соленые слезы, и Джейн оставалось лишь сидеть рядом и успокаивая, гладить женщину по руке. — Гермиона выходит замуж… — обреченным голосом сказала Молли, смотря куда-то в пол. — Но это же прекрасно! — нарочито бодрым голосом выпалила Джейн, действительно не понимая, что в этом ужасного. — Я… я так больше не могу. — простонала Молли и быстро, будто боялась, что ее прервут, или она сама передумает, стала рассказывать Джейн о том, что ее беспокоило. Джейн с широко открытыми глазами слушала Молли, боясь сделать лишнее движение или издать громкий звук, дабы не прервать исповедь женщины. Из откровений Молли девушка узнала про волшебный мир. И что ее сестра на самом деле не просто умница и красавица, но еще и способна творить чудеса. Забытая не до конца ненависть вспыхнула с новой, затмевающей разум силой, и девушка решила, что во что бы то ни стало, она исправит несправедливость судьбы. Молли призналась, что ненавидит Гермиону, потому что та отняла у ее детей любовь и надежду на счастье. Она, Молли давно подозревала, что не все просто у ее детей, а теперь, когда решение о свадьбе обнародовано, последняя нить надежды в душе Молли оборвалась. Джейн решила быть до конца откровенной и рассказала, что подозревает, будто Гермиона ее родная сестра, и пожаловалась, как не справедливо судьба одарила одну сестру, так и лишила всего другую. Молли была шокирована не меньше Джейн и причитала, что такая замечательная девушка как Джейн должна иметь все то, что имеет Гермиона — разлучница с черствой и сухой, как страницы книг душой. День перешел в вечер, и изливавшие друг другу душу женщины успокоились. Кофе сменился на виски, слезы высохли. И женщины обсуждали созревший в их головах идеальный план по возвращению справедливости.