Путь веры

…И я взбираюсь по трупам, Ни один не был лишним. Не позволяй мне добраться до огня… Теперь я избавился от тебя, и эта свобода Скоро сделает меня темным, холодным и слепым… (Letzte Instanz – "Gewissen")

      В третий день путешествия до Конохагакуре они устроили привал на отшибе полуразрушенной, покинутой деревни, обоюдно согласившись не светиться в гражданских поселениях. Отыскав более или менее уцелевшую, покосившуюся хижину размером в одну комнату, спутники начали располагаться на ночлег в крайне спартанских условиях.       Хидан был вымотан, хмур и взбешен: ритм похода был сравнительно отличим от типичных миссий в составе Акацуки. В угнетенном, угрюмом расположении духа он забился на кровать, единственный предмет интерьера в небольшой комнатушке покинутого дома, и неудачно пытался уснуть. Ритуал жертвоприношения в этот день был пропущен – в округе как назло не попадалась ни одна подходящая живая душа. В этом покинутом селении остался лишь один немощный старик, который за неимением лучшего вполне бы сгодился за подаяние Джашину. Его остановила эта выскочка, Коракс. Имя-то какое дурацкое. Хотя подслеповатый старик все же представил им ужин из запеченного в костре карпа и разваленную фураку, в которой отлично смылись дорожная пыль и песок пустыни – что не могло не скрашивать монотонное путешествие.       Скрипя зубами от бессонницы, Хидан который раз прокрутил в голове возможность использовать свою проводницу в качестве жертвы, но тут же утешал себя и мягко просил подождать хотя бы до этой деревни Скрытого Листа. Как только возмездие воли Джашина-сама свершится, его верный слуга убьет девчонку. Без сожаления. Медленно. Приятно.       Хидан перевернулся, злясь от невозможности уснуть. В комнатушке царила темнота, слабо разрезаемая прямоугольником лунного света сквозь щели покосившейся двери. Глаза его какое-то время адаптировались к скудному освещению. Привалившись спиной к стене, Коракс сидела на полу, опустив голову на грудь, и, кажется, мирно спала, тихо посапывая. У левого ее бедра мужчина заметил собранную в клубок цепь со стальным, шипованным шаром на одном конце и серпом – на другом. Хидан задумался – действительно ли девчонка умеет обращаться с модернизированной кусаригамой или носит ее ради вшивого пафоса и высокомерной заносчивости. Одета она была в черные одежды: брюки с типичной бинтовой обмоткой, куртку с высоким стоячим воротом, что была расстегнутой, из-за сплетенных на груди рук виднелась плотная темная кофта с открытым верхом. Тугая коса ее сейчас была расплетена, и темно-бордовые волосы ниспадали по хрупким плечам. Хитайате у нее отсутствовал, и это было странным – даже нукенины носили отличительные знаки своих родных деревень.       – Не спится? – внезапно послышался женский голос с плохо скрываемыми ехидством и злобой. Хидан осекся, моргнув. – На полу-то удобнее.       Жрец прыснул и неохотно принял сидячее положение. Долгое мгновение он смотрел в ту точку, откуда раздался женский голос, и, наконец, в темноте различил блестевшие глаза Коракс. Она глядела в свою очередь на него исподлобья, плохо скрывая свое раздражение. Хидан обезоруживающе улыбнулся.       – Ты странная.       – Мне говорили об этом, – хмуро отозвалась Коракс. Голосом ее можно было резать пергамент.       – У тебя приятная внешность.       – Пытаешься придумать стоящий комплимент?       Хидан рассмеялся и отвел глаза.       – То есть я подхожу по всем параметрам для твоей тупой церемонии? – он резко обернулся, не веря тому, что только что услышал. – На твоей недоуменной морде все написано. Не удовлетворил свою божественную ересь – депрессия и бессонница на лицо.       Затянувшееся молчание было сродни нарастающей грозе, когда еще издалека доносился гулкий гром и отсвет ярких молний. Приверженец культа Джашинкё лихорадочно соображал: либо это была чистой воды провокация, либо его религию сейчас нагло высмеяли. Периферийным зрением он заметил отставленную им в угол косу, что было крайне опрометчивым: из оружия у него при себе остались лишь два ритуальных штыка и походный нож. Хотя, вероятно, этого должно было хватить – косой среди этих давящих стен вволю и не развернуться…       Выждав еще мгновение, Хидан соскочил с кровати. Коракс последовала его примеру. В центре комнатушки они пересеклись и вцепились друг в друга. Мужские руки сжались в кулаки, ткань между пальцев затрещала, и Коракс осклабилась.       – В курсе твоего фетиша одежду рвать. Куртку оставь в покое!       Рыкнула она, и Хидан расплылся в безумной улыбке.       – Как пожелаешь.       Он перехватил ее за плечи и по широкой дуге впечатал в стену, от удара Коракс лишилась воздуха и разжала пальцы. Беззвучно она раскрыла рот и отчаянно пыталась втянуть хотя бы глоток воздуха. Тонкими пальцами жрец взял ее за горло, приложил затылком к стене и начал срывать с нее одежду.       – Стой… – прошептала, задыхаясь, Коракс под хруст ткани, в голосе ее звучала горечь. – Я сама… Сама разденусь…       – Как пожелаешь.       Мягко повторил Хидан, разжав пальцы, и отступил на один шаг. Слегка наклонив голову на бок, он наблюдал, как спутница его снимает свою одежду: надорванную в рукавах куртку, кофту, защитную сетку, обмотку бинтов, брюки и нижнее белье – и бросает ее в одну кучу на полу.       Не позволив ей прийти в себя, жрец Джашинкё снова взял ее за плечи, еще раз приложил о стену, затем отшвырнул в сторону. Коракс ударилась о противоположную стену и сползла на пол, раскрывая рот для глотка воздуха. Босыми ступнями Хидан прошлепал до нее, крепко взялся за горло. Он перевернул ее на спину и опустился ей на живот, зафиксировав коленями предплечья. В темноте глаза его сверкали безумным, голодным блеском.       – Я хочу посмотреть на тебя, – прошептал он и склонился к женскому лицу, амулет религиозного ожерелья с легким звоном упал ей под подбородок.       – Ты уже… видел… – прокряхтела Коракс, извиваясь под ним словно змея. Резко она дернулась вверх, саданув лбом в носовой хрящ адепта. Оскалившись, Хидан встряхнул головой, чтобы развеять рассыпавшиеся в его глазах разноцветные искры от удара, и вложил в ладони силы, припечатывая Коракс к полу. Пока в ее глазах стояла одурь от удара, приверженец культа смерти стянул с себя куртку и майку – материальные вещи, действительно, имели досадное свойство портиться в процессе его ритуалов.       – Я хочу посмотреть, как ты познаешь божественную боль, – поправился адепт и склонился к женскому лицу, взяв его в свои ладони. – Это будет приятно.       – Иди к черту! – закричала она и замотала головой, когда его жесткие волосы упали ей на лоб и глаза.       – Прими священный поцелуй смерти, – прошептал Хидан, пытаясь поймать губы Коракс. Спустя несколько неудачных попыток он сжал пальцы на ее горле, зафиксировав голову в прямом положении, и накрыл ее губы своими. Когда ответа не последовало, он надавил пальцами на подчелюстные мышцы и на выдохе страстно прохрипел. – Ну же, поцелуй меня! Поцелуй лик повелителя Джашина!       Из-под его требовательных губ Коракс простонала, зная, что это может стать для нее роковой ошибкой, но в глубине души надеялась на сознательность и вменяемость жреца смерти.       – Мне больно… Хидан…       – О, да... – блаженно выдохнул Хидан, в истоме закатывая глаза. – Сакральная боль. Она отпустит тебе грехи. Она освятит тебя. Осветит твой путь во мраке жизни.       Коракс простонала и беспомощно дернулась под его весом, на глаза ее навернулись слезы.       – Хидан…       – Поцелуй меня…       – Хидан, отпусти меня…       – Прими объятья смерти! Ну же!       Коракс сдалась и потянулась к адепту в ответном поцелуе. Когда сквозь страсть и ласкающий язык заметно начали ощущаться клыки, натянулось кольцо пирсинга, она промычала и замотала головой из стороны в сторону. Хидан сглотнул пропитанную кровью слюну и рывком выпрямился, оторвавшись от искусанных женских губ. Он потянулся к своей отброшенной куртке, порылся в ее внутренних карманах и вытащил один из глянцево-черных штыков.       – Хватит… Хидан, прекрати, пожалуйста… – безнадежно Коракс пыталась докричаться до возбужденного жреца, в затуманенных глазах его плясали безумные чертики. Он тихо смеялся, бормотал себе под нос так, что нельзя было разобрать слов. С ужасом она смотрела, как приверженец культа смерти бесстрастно приставил острие штыка к правой ладони, и быстро зашептала, повторяясь. – Остановись. Остановись. Остановись…       – Остановись! – повысила она голос и, напрягая мышцы шеи, потянулась вперед, отчаянно синхронизируя поведение адепта психологической техникой отзеркаливания. – Поцелуй меня! Поцелуй меня, Хидан! Наклонись… ко мне…       Хидан замер и опустил расширенные, подернутые пеленой одержимости глаза – его никогда ранее не просили целовать кого-либо во время проведения ритуала. На лбу и висках Коракс выступила испарина, в разноцветных глазах ее стояла паника, под кольцом на нижней губе собиралась жирная капля крови.       – Отпусти меня, – горячо и сбито прошептала она. – Я хочу обнять тебя. Хочу целовать тебя... Во имя повелителя Джашина.       Оккультист уронил руку со штыком, медленно сдвинулся вниз, слезая с тонких предплечий и удерживая взгляд оппонента. Лицо его было расслабленным, непроницательным, губы и подбородок вымазаны в крови, скулы не напряжены, в глазах отразилась скупая тень ясности. В следующее мгновение Хидан осклабился и расхохотался, в смехе его слышалось наступающее безумие.       – Твой поганый рот не достоин произносить имя великого Бога!       Он откинулся назад, взметнул штык, направляя его острие в раскрытую ладонь, и Коракс рывком приподнялась с досок. Она ухватилась за стальную рукоять и потянула на себя, вырывая ритуальный кол из рук жреца. Хидан тихо рассмеялся и качнулся к ней навстречу, припадая к кровоточащим губам. Внезапно он разжал пальцы, прильнул ближе, под резкий, страшный хруст вздрогнул и замер. С губ его слетел болезненный стон, и адепт вознес глаза к потолку, запрокинув голову.       Коракс разжала внезапно ставшие влажными пальцы и откинулась на доски. Упираясь в них ладонями, она по-змеиному начала выползать из-под застывшего мужчины. Штык был воткнут ему в селезенку, кровь яростно выталкивалась из раны, разбивалась о ветхие, истертые доски и собиралась в темную лужу. Хидан прерывисто вздохнул, улыбнулся кровавыми губами и опустил голову. В тот момент, когда он нагнулся вперед, подцепляя ладонью пролившуюся по полу кровь, Коракс неистово бросилась на него.       – О, нет, сволочь, ты не нарисуешь его!       – О да, заставь меня страдать, – вожделенно пропел Хидан, скручивая пытающиеся достать его руки. – Даруй мне наслаждение агонии, позволь умереть в благости на алтаре Бога.       Ухватившись за рассыпанные темные волосы, жрец потянул их в сторону, Коракс закричала и саданула ему в челюсть кулаком. Добавив силы, Хидан обвил ее за талию и повалил на лопатки на скользкие доски. Когда Коракс яростно забрыкалась, пнула ногой ему в живот, жрец смерти перехватил ее за запястья, поднимая с пола, оперся на одно колено и отбросил от себя. Врезавшись спиной и головой в стену, она рухнула на кровать и провалилась в темноту оглушения, ударившись виском об угол изголовья.       Хидан опустился на оба колена, тихо и зловеще бормоча молитву, кровью наощупь начертил на досках пентаграмму. Он поднялся на ноги, в движении приобретая ритуальный черно-белый окрас – в темноте алебастровые череп, фаланги кистей и стоп казались жутко витающими в воздухе – осмотрел свою работу и скривился: круг вышел неровным и маленьким, комнатка была совершенно крохотной. Бросив на оглушенную девчонку беглый взгляд, жрец Джашинкё снял с себя оставшуюся одежду – брюки его были насквозь пропитаны кровью, но рвать их окончательно совсем не хотелось. Он трепетал от предвкушения и мысленно, с силой заставлял себя подождать еще немного, пока жертва его не сбросит с себя оглушение. Когда Коракс у стены шевельнулась, низким голосом он проговорил.       – Я заметил у тебя шрамы. Откуда они? – Хидан неприятно хохотнул. – Молчишь… Ладно. Сам догадаюсь.       Он присел, порылся в своих сброшенных одеждах и поднял вверх изогнутый клинок. Нож был не большим, не боевым, но при случае мог сыграть важную роль, чтобы перевесить чашу весов по итогу битвы. Взвесив его в руке, Хидан поднялся на ноги, приставил его острие к правому боку.       – Этот. Хм… По форме и длине как после аппендицита, – уголки белокипенной маски скелета поползли вверх в оскале. – Я хочу посмотреть.       Коракс с ужасом смотрела на него, голос ее сорвался, упал до едва различимого шепота, словно он лишился силы.       – Не делай этого… Хидан…       Она закусила губу, чтобы не закричать, и положила руку на вскрытый рубец на боку, уходящий к центру живота. Хидан покрутил клинок в набухшей, кровоточащей ране и медленно вынул из мягких тканей. Ведя лезвием по своей почерневшей коже, он упер его в правое бедро.       – Судя по рванным, неровным краям, этот рубец остался после чего-то недостаточно острого. Вроде шипов или проволоки.       С быстротой и точностью лезвие клинка погрузилось в бедро по гарду, Коракс сжалась, подтянула колени к груди и, тихо всхлипывая, содрогнулась.       – Последний. Почти шедевр, – промурлыкал Хидан, приставляя острие ножа к груди. – От чего он? Тебя хотели выпотрошить как тунец?       Жрец хохотнул и замахнулся. Клинок вонзился ему в диафрагму и пополз к низу живота, крик его слился с воплем Коракс. Она раскрылась, откинулась головой на кровать и с разомкнутыми губами уставилась в потолок помутневшими глазами. Теперь Хидан в темноте нечетко видел все три вскрытых рубца, которые расцвели на бледном теле яркими, набухшими цветами. Он улыбнулся и, ссутулившись, тихо, на грани помешательства рассмеялся.       Медленно жрец вытащил из себя клинок, покрутил его в руке, осматривая влажное лезвие, и уронил на пол: он привык орудовать ритуальными штыками, клинки для него были массивными и неудобными. Перехватив стальной кол в правую руку, адепт с выдохом вонзил его под ребра. Коракс лишь беззвучно дрогнула. Хидан ухватился за рукоять штыка и неторопливо, смакуя каждый момент боли, с влажным треском вытянул из своей плоти. Апатично и вяло жертва ритуала ответно дернулась. Он застыл, с интересом разглядывая покрытое кровавой пленкой подтянутое, женское тело, из свежих прорезей по бедрам и талии ее сочилась темная, венозная кровь – оно было прекрасным. Хидан задумчиво улыбнулся: как сказал бы один из «Рассвета» – «это искусство».       А затем зрачки темного жреца расширились. Он мгновенно подлетел к возлежавшей на окровавленных простынях Коракс и схватил ее за щиколотку. Рывком он стащил ее с кровати, при сильном ударе затылком о доски она издала шелестящий вздох и закатила глаза. Бесстрастно адепт поволок ее по полу к нарисованному кругу, оставляя размазанный темный след. Двигаясь по-змеиному пластично, Хидан скользнул вниз, бесцеремонно и грубо раздвинул женские бедра. Он оперся на один локоть и начал яростно, порывисто двигаться, словно вбивая громоздкие сваи в крепкий бетон.       Сквозь чавкающие звуки смыкающихся и размыкающихся тканей разрезов адепт смерти расслышал вожделенный стон и упал в бездну помешательства. Из глаз его напрочь исчезла ясность, только яростно-сверкающее безумие, что рисовало наглядную карту насильственного сумасшествия на окровавленном, изувеченном теле, обладательница которого еще умудрялась стонать от желания.       Он отпустил грубо сжатое бедро, наощупь нашел лежавший поодаль клинок и сомкнул пальцы на его рукояти. Точным, порывистым движением он вогнал его себе под ребра справа по цубу, тускло вскрикнув. Коракс под ним прохрипела и запрокинула голову, из ее закатившихся глаз вытекли небольшие ручейки слез. Жрец осклабился и перехватил рукоять, мучительно медленно извлекая из себя клинок. Когда невесомая, слабая рука опустилась ему на покрытую испариной черную спину с рисунком позвонков, а над ухом раздался прерывистый томный выдох, Хидан взвыл и рывком отодвинулся, вставая на колени.       – Да какого хрена?! – прокричал он и моментально вскочил на ноги. – Ублюдкова сучка, что ты творишь?! Ты мне всю молитву похерила!       Окончательное, бесповоротное безумие сверкало в его глазах, голос налился сталью и визжащими нотами. С ужасом и отчаянием Хидан осознал всю неправильность церемонии – разделявший его боль оппонент непривычно получал извращенное удовольствие вместе с ним, молча терпя пытки и лишь изредка удосуживаясь издавать редкие, скудные стоны.       Коракс дернулась в судороге и обмякла с закатившимися глазами, за чуть опущенными веками виднелись мутные радужки и поалевшие склеры. Издав матерный вопль, джашинист подхватил свои сваленные в кучу вещи и покинул хижину, с грохотом хлопнув дверью. С потолка с шелестением посыпалась штукатурка.       Спустя час в комнату вошел ветхий, истощенный старик, держа в руке керосиновую лампу. Окинув апатичным взглядом размашисто рассыпанные глянцево-черные брызги на стенах и широкую лужу на полу, словно здесь разделывали тушу оленя, он поставил лампу на пол и с влажными звуками прошлепал до затихшей лежащей в необычной пентаграмме молодой женщины. Руки ее были безвольно выпростаны в стороны, одна нога согнута в колене и завалена на бок так, что было видно, как вся область паха была покрыта плотными стекающими мазками потемневшей крови.       Старик опустился на колени, скрипнув суставами, и подхватил обмякшую жертву на руки. Со старческим кряхтением он поднялся на ноги и поковылял к кровати, по-отечески заботливо уложив последнюю на скомканные, несвежие простыни. Изогнув спину, старец хрустнул позвонками и склонился над Коракс. В ладонях его зажглось светло-зеленое свечение чакры.       Он расслышал скрип двери, неровные, громкие шаги, но не обернулся, продолжая медленное, педантичное исцеление. Пальцы одной его руки вошли в алую пасть разошедшегося шрама и раздвинули его стенки, твердо ощупывая внутренние органы и проверяя их плачевное состояние. Старик чуть приподнял умирающую от кровопотери девушку, ладонью вошел в ее плоть по запястье, и Коракс безвольно скатилась с подушек, голова ее повернулась на бок, демонстрируя разбитый, с запекшейся кровью висок.       – Что вылупилась, гребанная сука?!       Донесся из-за спины хриплый, взведенный голос Хидана, который, нахмурившись, смотрел в видимую полоску подернутого нездоровой поволокой взгляда некогда своей спутницы. Он недвусмысленно выругался, подхватил полюбовно отставленную в угол косу и мощным пинком отворил дверь, выбравшись на прохладный ночной воздух в одних брюках.       Он чеканно вышагивал по мелкому щебню, сжимая обмотанную бинтами рукоять косы обеими ладонями, и скрипел зубами от ярости: обряд был прерван, и темный бог не получил достойной жертвы. Теперь ему, адепту смерти, необходимо искать новый предмет для платы, утопать в сладостной боли и ожидать долгую, мучительную регенерацию, в которой было скучно и монотонно неинтересно. Где он найдет нужный материал посреди ночи?!       Хидан громко и истерично выругался, забрался на огромный валун, оперся одной ладонью о его шершавую поверхность и перемахнул в низину. С силой всадив острия косы в грунт, тем самым зафиксировав ее, адепт опустился на землю и припал спиной к холодному камню. Бешенство и захлестнувшая его ярость постепенно сходили на нет, и Хидан уперся затылком в каменную стенку. Теперь он с невыносимой болью осознал, как ему не хватает напарника, его принципов и методов работы, как не хватает его штопающих нитей, которые сокращали время регенерации в разы, его краткие, но веские комментарии. Он злился от безысходности: «Рассвет» разбит, в странах царит гребанный мир и покой, а религия смерти окончательно искоренена и забыта.       Приверженец Джашинкё горько усмехнулся, последний ритуал не принес ему блаженной радости и темного триумфа на крови. Церемония высекла на всем его многолетнем опыте бессмертия черный крест отчуждения и неправильности.       Хидан вздрогнул от ужаса – связь с господином, казалось, ослабевала, а вместе с ней расшатывались и опоры твердого базиса всех жизненных устоев адепта. Или он усомнился в его существовании, низвергнутый в бездну страданий расчлененной, слабой плоти? Где был темный бог смерти, когда его верный слуга молил о прощении, молил даровать ему спасение и божественную благодать? Куда были направлены темные очи Джашина, когда его самопожертвенный адепт пытался привлечь его внимание? Почему столько долгих лет божество игнорировало мучительные молитвы и мрачные песни в его честь?       Чтобы избавиться от богохульных, мерзких мыслей, не усомниться в подлинности догм религии смерти, Хидан взялся за амулет, коснулся им пересохших губ и начал произносить молитву в голос, пресекая принципам покойного Какузу. Закончив мрачное, тягучее, как гудрон песнопение, джашинист с криком перешагнувшего болевой порог смертного воткнул себе в ладонь раскрытый церемониальный штык. Поднявшись на корточки, он педантично нарисовал пентаграмму кровоточащей рукой и уселся в ее центр.       Взявшись за ритуальный кол обеими руками, Хидан сделал два глубоких вдоха и коротким росчерком пронзил им себе покрытую сухой кровавой коркой, с уже затянувшимися разрезами и колотыми ранами грудь. Острие штыка с треском разорвало ткани спины и с глухим звуком уперлось в землю, от образовавшегося большого угла адепта приподняло вверх. Ухватившись обеими ладонями за штык, Хидан откинул голову и закатил глаза. Корпус шеста наливался влагой, и руки мужчины становились липкими, темными и скользящими по гладкой поверхности. Концентрация для удержания себя в приподнятом, висячем положении отбирала все мысли и эмоции, чувство божественной благодати так и не приходило. Теперь жрец культа смерти понял, что выбрал не самое лучшее положение для церемонии.       Хидан ощерился, перехватился влажными пальцами и, напрягая мышцы пресса, потянулся вперед. С чавкающим звуком колотая рана расширилась, в лунном свете собирающаяся в его паху и под бедрами кровь казалась черной. С громким выдохом жрец крепко вцепился в штык и резко, с силой откинул себя назад. Острие глухо ухнуло в грунт на глубину, и Хидан вскрикнул, когда угол вновь изменился, нарушая целостность внутренних органов. Он кашлянул, выплюнув собравшуюся во рту кровь, и зашептал потемневшими влажными губами:       – О, Властелин Смерти, даруй мне свою милость... свое прощение...       Изменив захват, он приложил силу, увеличивая угол отклонения штыка, и завопил. Черной дорожкой, прокладывая себе путь через грудину и легкие, штык с треском ломал ребра.       Босые ноги Хидана нервно заскребли по грунту, холодная земля и мелкий щебень просачивались между его пальцев и царапали кожу. Когда его тело начало биться в судорогах, жрец снова забормотал молитву, что четкими словами струилась даже из помутневшего сознания.       Когда взгляд начал расфокусироваться, застилаться мутной пеленой, Хидан дернул себя вперед. Крик перешел в рыдание: вкус боли в одиночестве был пресным и нежеланным, агония – мрачной и тяжелой.       – Повелитель Джашин... Темный Бог разрушения и вечности… Даруй мне свое прощение... ибо лицезрел я Всевидящее Око Тьмы... – надрывно стонал Хидан, раскачиваясь вперед-назад и с силой удерживая сознание. Уперев одну ногу в грунт, он, захлебываясь собственной кровью, с рыком рванул корпусом вперед. С оглушительным хрустом сломались еще три ребра, крик адепта перешел во влажное, тихое бульканье. – ...ибо согрешил Твой слуга... О, Великий Бог Смерти... ниспошли на меня Твою карающую длань... заставь меня испытать божественную боль… утонуть в багровых водах Твоих… насытиться болью и кровью Твоими…       Хидан медленно откинулся назад. Ударившись затылком о поверхность камня, он издал шелестящий выдох, который чавкающим бульком отозвался в раскрытом, изувеченном легком. Правая рука его бесчувственно скатилась вниз, левая – разжала сомкнувшиеся на липком штыке пальцы. Глядя в черное небо, где луна вежливо и деликатно скрылась за плотностью грозовой тучи, Хидан закатил глаза, уносясь в беспамятство – долгожданное, божественное чувство эйфории за этот день он так и не ощутил. С латерального угла его глаза сорвался ручеек слез и влажной дорожкой скатился по щеке к рассыпавшимся волосам стального цвета.