Юбка всему виной

      Дима, сдвинув штору на окне своей спальни, провожал взглядом автомобиль, увозивший родителей на курорт. Те, в спешке позавтракав и оставив ему ценные указания — вроде одеваться теплее, не нахватать двоек — спешно покидали сумки в машину, укатив в аэропорт. Папа все утро сердито ворчал на отца, требуя примирения, но тот упорно стоял на своем. Единственное послабление, которое отец сделал для него — телефон с почти нулевым балансом. «Чтобы всегда оставался на связи» — грозно глядя в глаза, объяснил он.       Сейчас, находясь в доме практически в полном одиночестве, если не считать кухарку бабу Дашу, и Володю, второго охранника, в особняке Лебедевых никого не было. Дима ощутил себя еще более одиноким и никому не нужным. Поежился, потирая озябшие плечи. Ощущение тепла, уюта дому дарил Стас, без него этот огромный особняк становился похожим на мавзолей. Такой же пустой и холодный.       Парень подхватил телефон, не давая времени себе на раздумья, набрал Дрезден. Нетерпеливо постукивая ногой, оглянулся, закусив губу. Услышав в трубке хриплый заспанный голос Короткова, не то всхлипнул, не то пискнул короткое «прости» и сбросил звонок, ругая себя за импульсивность.       — Ну что, едем? — услышав голос из-за спины, Дима вздохнул. Сабуров в куртке, черных солнцезащитных очках, уютно примостившихся на лбу, заглянул в приоткрытую дверь спальни.       — Да… — Лебедев-младший, потуже затянув узел галстука и спрятав телефон поглубже во внутренний карман ранца, ухватился за лямку рюкзака.       — Давай… — Дима непонимающе поднял глаза на собеседника. — Рюкзак давай, — терпеливо пояснил охранник, протянув руку.       Удивлённо глядя на Сабурова, он отдал рюкзак ему в руки, спускаясь вслед за ним..       — Решил за мной поухаживать, пока предки в отъезде? — съязвил из чувства противоречия.       Сабуров резко остановился, отчего Димка, по инерции, не успев среагировать, впечатался носом ему в аккурат между лопаток. Рюкзак грохнулся об пол, загремев брелоками, а охранник пошёл дальше молча, не оборачиваясь.       — Извини… — Лебедев вновь закинул сумку за плечо, но Сабуров не отреагировал.

***

      Вернувшись из полицейского управления, Алексей не знал, куда приложить свои силы, решив, что последний раз сходит на пивоварню завтра, попрощается с людьми, которые работали с ним почти десять лет. Он слонялся по огромному дому, куда мечтал привести Диму, из комнаты в комнату, подобно кораблю лишившемуся якоря. Дом и небольшая сумма денег — все, что осталось от некогда процветающего бизнеса. От обиды и непонимания, как такое вообще могло произойти, внутри поселилось что-то колючее, причиняющее боль при малейшем движении, а глаза жгло от перенапряжения. Коротков потер веки, налив вермута в стакан, больше подходящий под сок и воду, подошёл к окну и замер, глядя на воробьёв, ныряющих в лужу на тропинке сада. Вот у кого не было ни забот, ни хлопот. Порой ему самому хотелось отринуть все заботы, продать бизнес, пожить, как простой немецкий бюргер.       — Ну теперь у тебя есть такая возможность, придурок… — Леша махом осушил большой стакан, вновь потянулся за бутылкой. Вторую порцию постигла та же участь.       Он автоматически опустил руку в карман, нащупал и сжал в ладони мобильный, как делал это все последние дни, словно ощущение трубки в руке давало силы, опору, уверенность. Вынул его, глядя на улыбающегося с экранной заставки Диму. Пальцы быстро забегали по клавиатуре, превращая буквы и символы в слова, предложения: «Знаешь, не нужно большого труда — доверять человеку…своему человеку. И дело вовсе не в родственных связях или долгом знакомстве. Дело в родстве душ. Когда ты, встретив его, начинаешь понимать, что это твой человек. Тот, кого можно назвать второй половинкой или близким другом. Тот, кому бы ты доверил жизнь. А потом человек поступает подло и исчезает. И ты понимаешь, что вся ваша многолетняя дружба — это очередной фарс, спектакль длиною в десятилетие. Просто бывают такие обиды, которые невозможно простить. Бывает такая боль, которая разрывает сердце, не глушится ничем. И человек уходит. Не потому что гордый, а потому что слишком больно. Больно даже видеть после… Ты знаешь, бывают такие поступки, которые не подлежат забвению и прощению. И это — не выбор человека. Перед тем, как обидеть, подумай, готов ли ты потерять.» — Алексей отправил очередное сообщение, которое, он был уверен, останется без ответа — Дима не отвечал уже почти месяц, что безумно напрягало, — не раздеваясь, завалился в кровать.       Не прошло даже пары часов, как его из сна выдернул настойчивый сигнал рингтона. Нащупав мобильный, он потянул его на себя, едва не выронив на пол, сообразив, что звонок от Димы. Услышал всхлип, короткое «прости» , а вслед за ним гудки. Беспокойно заерзал, поднялся с кровати и босыми ногами прошлепал к выключателю. Долго бродил по дому, из комнаты в комнату, включал и выключал телевизор, затем вышел покурить на балкон, в надежде, что зимний холод избавит от навязчивых мыслей. Замерзнув, вновь забрался в постель, но мысли никуда не делись. На часах едва перевалило за час ночи. Набрав номер сам и не получив ответа, забеспокоился еще больше. Сердце глухо, подобно кузнечному молоту, бухало в груди, легкие горели от нехватки кислорода. Сон как рукой сняло. Стоявшая на столе бутылка вермута притягивала взгляд не хуже магнита. Он потянулся за стаканом, но после, решительно отставив его в сторону, вновь взял в руки телефон. Я любовью согрею вены, Растворю в ней тебя без остатка. В жизни нет ничего ценнее, Чем любовь. Ты поверь, мой сладкий! Всех преград я разрушу стены, Но к тебе доберусь по осколкам. Мое чувство вовек неизменно, Просто верь! Я с тобой, мой сладкий!       Беспокойство не отпускало. Это короткое «прости» засело гвоздем в груди Алексея. Он так и эдак перебирал мысли. Силясь понять, что означало это "прости". То ли извинялся за долгое молчание, то ли за короткий разговор. О плохом думать не хотелось, он всячески отгонял эту мысль от себя. И все-таки звонок Димы, пусть короткий, но такой важный, вселил надежду. Лицо осветила загадочная, немного лукавая улыбка.       Коротков, воодушевленный пришедшей в голову мыслью, набрал международный номер, замер в ожидании.

***

      Самолет Российских авиалиний приземлился в Берне, когда солнце едва скрылось за горизонтом, а с гор тянуло ночной прохладой. Стас спустился по трапу, приостановился, потягиваясь и с упоением втягивая в легкие чистый морозный воздух. Спустя пару секунд пришлось посторониться, чтобы пропустить выходящих следом пассажиров. Продремав весь путь от Москвы до Берна на широком плече мужа, ему хотелось размять спину и плечи.       — Пойдем, путь неблизкий, — потянул его за собой Лебедев, высматривая свободное место в автобусе, которым призвано было добраться до терминала , чтобы пройти паспортный контроль. Стас пробрался мимо сидящих по сидениям пассажиров и занял место на одном из задних рядов.       Воздушный терминал Берна мало чем отличался от Российского Домодедово. Людское море колыхалось, медленно перемещаясь от касс к залу ожидания, а оттуда к местам регистрации пассажиров и постепенно утекало по разным направлениям. Таможенную проверку Лебедевы прошли на удивление быстро, без задержек. Получив назад паспорта и багаж, взяли такси до вокзала. Спустя полчаса, поезд на «Интерлакен ост» увозил их в южном направлении, весело перестукивая колесами. Городской сумеречный пейзаж постепенно сменился на ночной лес, скользящий за окном, Стас, бодро следящий за движением, снова задремал, прижавшись к широкой груди мужа. В городок Гриндевальд они прибыли уже ближе к полуночи. Усталые и голодные ввалились в холл Boutique Hotel, выполненный в шоколадных тонах, освещенный мягким желтым светом настенных бра.       — Подожди тут, почитай… — Александр кивнул на низенький столик на витых ножках, установленный вблизи большого дивана. Положил документы и путевки на стойку регистратора. Приветливо поздоровался, с улыбкой слушая в ответ французскую речь. Девушка мило улыбалась, поясняя что где находится, ознакомила с предоставляемым отелем перечнем услуг и распорядком дня, выдала ключ-карту от номера, предложив пройти к лифту. Александр коряво отвечал на вопросы, время от времени улыбаясь и искоса наблюдая за супругом. Стас устало присел с края, вытянув затекшие за поездку ноги, лениво наблюдал за флиртом мужа с молоденькой девушкой, намеренно медленно переворачивая страницы перевернутого вверх ногами журнала и делая вид, что заинтересован чтением. Отчего Лебедев едва не смеялся в голос столь редкому проявлению ревности супругом, но так приятно гревшему сердце.       На четвертый этаж поднимались в просторной кабинке, отделанной зеркалами в золоченых рамах. Стас привалился к груди Саши, наслаждаясь крепкими объятиями, вдыхая аромат родного тела, млел от каждого прикосновения, с затаённым страхом вспоминая неделю, проведённую им в детской.       — Мне польстила твоя ревность, — Лебедев коснулся губами виска, пряча рвущуюся на лицо улыбку.       — Что? Я? Да никогда в жизни! — вновь уткнулся в грудь мужа, а плечи затряслись от рвущегося наружу смеха.       — Люблю тебя… — прошептал во взъерошенную каштановую макушку, прижимая Стаса теснее. За те семнадцать лет, что они вместе, Саша ни разу не пожалел о своем решении связать жизнь с этим парнем. И если бы судьба предоставила выбор — прожить жизнь заново или отказаться, — он бы с легким сердцем подписал отказ.       Номер, предоставленный администратором, оказался просторным, со спальней и гостиной. Оформленным в шоколадных и пастельных тонах. В изголовье стену украшала модульная картина с изображением весеннего альпийского луга. Решив оставить осмотр остальных достопримечательностей номера на утро, Стас удовлетворенно вздохнув, отправился в душ.       Поутру его разбудило яркое зимнее солнце, заглядывающее в спальню, поглаживая щеку горячим лучом. Стас с улыбкой потянулся и, открыв глаза, уставился на мужа. Саша заметно постарел за прошедшие годы, хотя для своих лет он выглядел прекрасно. Виски чуть посеребренные сединой, следы дневной небритости на подбородке и щеках, чуть дрожащие густые ресницы, будто от беспокойного сна и сомкнутые, словно для поцелуя, губы. Стас не удержался — улыбка поползла растягивая щеки, он, не дыша, приблизился, коснулся губ мужа своими. А через миг рвано выдохнул, оказавшись подмятым мощным упругим телом супруга, ощутив упирающийся в бедро эрегированный член.       — Ты чего не спишь? Рано еще, — произнес в поцелуй Лебедев, удерживая одной рукой обе кисти Стаса над головой, второй нежно блуждал по хрупкому, но не лишенному мужского очарования телу под собой. Заставляя стонать, выгибаться в жажде более тесного контакта. Стас прерывисто дышал и суетливо возился под ним. Александр влажной дорожкой поцелуев прочертил линию подбородка и, наконец, втянул губами пульсирующую жилку, когда услышал громкий шепот: — Саш, мне в ванную надо, срочно! — застонал, ощутив улыбку мужа у виска и нежное прикосновение губ, сопровождаемое тихим «прости». Откатился в сторону, наблюдая, как Стас метнулся к окну, любуясь открывшимся пейзажем сверкающих на солнце горных склонов, прорезанных дорожками лыжных трасс.       — Мы в Швейцарии, — поискал глазами фотокамеру, с которой не расставался никогда.       — Угу, со вчерашнего дня, — промычал Саша, словно сквозь дрему.       — Мы в Швейцарии, ты не понимаешь… — со вздохом метнулся в ванную, чуть прикрыв дверь.       Спустя несколько минут Лебедев услышал звук наполняющейся водой ванны. Улыбка вновь смягчила резкие черты лица. Он был рад, что задумка с путевками удалась. Они не единожды выезжали всей семьей в Европу. Были во Франции, Германии, не один раз посетили Чехию. Но горнолыжные курорты Швейцарии — заветная мечта Стаса — почему-то обошли стороной.       Лебедев сполз с кровати. Плеск воды манил, словно оазис измученного жаждой путника. Ванная декорированная в сине-голубых тонах приковывала взгляд. Итальянскую плитку, венчающую отделку снизу — синим, а выше уровня ванны — голубым, украшала золотистая полоса орнамента геометрических форм. Дизайн завершали сверкающие позолотой краны и смеситель. Стас лежал, опираясь плечами на бортик ванной цвета индиго, стоящей на мощных, золоченых львиных лапах. Его кожа казалась перламутровой, подобно жемчугу, на фоне яркой керамической поверхности. Лебедев проследил голодным взглядом покатый изгиб плеча, красивые руки с длинными пальцами, профиль, обрамленный копной влажных у кончиков волос.       Вспомнился самый первый раз, когда он в Энске купал простуженного, разбитого температурой Стаса, и дыхание сбилось, переходя на рваные хрипы, с усилием вырывающиеся из груди. Не вполне контролируя себя, он шагнул вперед, присев на корточки, скользнул рукой, едва касаясь вожделенного плеча. Невесомо, словно пером лебяжьим провел. Спустился на шею, грудь, покружил вокруг болезненно сжавшихся сосков, заставляя тело выгнуться навстречу, а дыхание сделаться прерывистым. Стас всхлипнул, открыл глаза и помутневшим от желания взглядом уставился на мужа.       — Спасибо… — голос сорвался на очередной всхлип, и тело выгнулось навстречу руке, требуя продолжения.       — За что? — чуть слышно прохрипел Александр. Рука замерла на половине пути, отслеживая мышцы пресса.       Тело Стаса дрожало, будто пробиваемое током. Он приподнялся, потянулся за поцелуем, до побелевших костяшек цепляясь за гладкий бортик.       Лебедев проследил за капелькой воды, пробежавшей от колена, торчащего из пены, по внутренней стороне бедра и с силой сжал кулак, сдерживая порыв накинуться как зверь, повторяя ее путь, зарыться головой в пах. Но так и не смог отказать себе в удовольствии провести ладонью по груди, животу, повторяя пальцами изгибы, повторить линию бедра, чтобы добраться до вожделенного члена. Вены горели, словно наполненные лавой. Пульс бешено стучал в висках, требуя разрядки. Но нежелание причинить боль было сильнее похоти.       От нервного напряжения тело Лебедева дрожало, словно натянутая струна. Он нервно облизал пересохшие губы. Но этого было мало, катастрофически мало. С диким огнем в глазах смотрел на пухлые, так влекущие его губы, понимая, что единственный поцелуй подведет к опасной черте, сорвет крышу. Не позволит сдерживать порыв взять, подмять под себя. Доступность Стаса подводила к опасной черте, когда он не сможет сдерживать напор бушующей в крови похоти.       — За то, что ты есть у меня, — впился в губы страстным поцелуем. — Не останавливайся, — простонал в губы и подался бедрами в руку мужа.       — Даже не надейся, — хрипло ответил Александр, поднялся на ноги, потянув его за собой. — Упрись в стену, — щелкнул крышкой тюбика лубриканта, вылил на ладонь гель и обильно смазал собственный член, закусил губу, едва сдерживая стон, переходя на хрип.       Размазав гель по расщелине ягодиц, поласкал пульсирующий вход, чуть надавил, погружая палец в горячую глубину, тут же плотно охватившую его внутренними стеночками сначала один , а затем и ещё два. Всхлипы сменились в стонами. Стас всем телом подался назад, насаживаясь на пальцы мужа. От удовольствия, прошившего тело как разряд тока, его повело. Мир закружился перед глазами, лишь рука Саши, обнимающая его вокруг талии, удерживала на дрожащих ногах. Лебедев не уставал благодарить небеса, за каждый подаренный ему день с этим мужчиной. Привык видеть его рядом, есть лишь то, что приготовлено его руками, засыпать, обняв его со спины, повторяя изгибы собственным телом. Вжиматься, пока не врастал в него каждой клеточкой тела, всеми метастазами души. Саша тяжело дышал мужу в затылок, хрипло стонал, опираясь рукой в стену над его плечом. Спустя пару секунд пальцы исчезли, и Стас зашелся в немом крике прогнувшись всем телом, когда крупная головка, преодолев первую преграду, мягко погрузилась в жаждущее тело, тут же обхватившее ее словно перчатка. Лебедев, тяжело дыша, еле сдерживая себя, двинулся вперед, закусив до боли губу. Боль слегка отрезвила, не дав сорваться на быстрый темп. Тело под ладонями дрожало, будто в ознобе. Он с упоением ловил эти волны возбуждения, словно маленькие молнии, прошивающие насквозь.       — Давай же, — прохрипел Стас, вновь подмахивая бедрами, зажатыми в тиски рук.       И Лебедев отпустил. Отпустил себя, контроль, закинув голову назад, вошел по самое основание. Жилы на шее напряглись. Кровь стучала в висках при каждом движении мощных бедер, таранивших сладкую дырочку. Всхлипы и стоны дрожащего под ним Стаса сменились громкими криками. А тело пело. Заявляло каждым движением, каждой вибрацией, кричало каждым проникновением «Мой! Только Мой!»       Лебедев прошелся пальцами по линии позвоночника, вызывая неконтролируемую дрожь, погладил бедро, все так же размашисто входя в жаждущие горячие стеночки, обхватившие его со всех сторон. Приласкал мошонку и, обхватив член Стаса, стал надрачивать его. Плечи под ним напряглись. Крепко обняв едва стоящего на ногах мужа, Лебедев в пару толчков довел его до пика. Впился губами в плечо, оставляя яркий красный след, когда Стас, наконец, пачкая кафель брызгами спермы, забился в экстазе: — «Твой! Только твой!» Он тяжело дышал, цепляясь пальцами за стену, все еще не восстановившись после оргазма. Лебедев включил душ, омывая и согревая разгоряченное тело, смыл следы страсти со стены и, завернув супруга в махровую простынь, отнес в постель. Примостившись рядом, сжал в объятиях, укрыл обоих одеялом, уткнувшись носом в макушку, провалился в сон.

***

      «Наконец закончился этот день, как две капли воды похожий на вчерашний. Хотя нет, на предыдущий не был похож точно…» — покинув кабинет ректора, Дима вышел на ступени универа и обежал взглядом стоянку в поисках машины. Уведомление о грозящем отчислении, словно пудовая гиря, оттягивало карман , жгло ногу. Отцовский джип стоял у самого края парковки, готовый выехать. Настроение не особо радужное с самого утра, к окончанию учебного дня совсем испортилось. Наверное, на этом вся схожесть его с предыдущим днем заканчивалась. Он направился прямиком к машине, шурша упругими подошвами высоких шнурованных ботинок в стиле милитари по наледи, за день превратившейся в мелкое крошево, стянув на груди полы куртки и дрожа на пронизывающем насквозь ветру. Установившиеся уже с неделю морозы заставляли задуматься о смене куртки и обуви, но Димка, все еще надеясь на скорое возвращение своего Бамблби, укомплектованного разными девайсами, в том числе климат-контролем, упорно одевался в осеннее.       — Дим! Вы мимо цирка поедите? Подбросьте до центра! — услышал за спиной голос Лены, едва открыл дверь внедорожника.       Глянул через плечо на Сабурова. Тот отрицательно покачал головой.       — Прости, не могу, мы по Красноармейской на Притомский проспект — домой, короче, прости, — Ленка, перепрыгивая по две ступеньки за раз, неслась к нему с охапкой книжек и тетрадей, едва не выскакивающих из озябших пальцев.       Дима нырнул в салон машины:       — Ну и зачем ты так, Николаич?       — У меня приказ босса, — ответил, не поворачивая головы. В эту самую минуту Сабуров очень напоминал бездушную машину — терминатора.       — Но это же всего лишь девчонка, а не террорист, к тому же она моя единственная подруга, — Димка возмущенно засопел.       — У меня… приказ! — Сабуров, словно вбил пару гвоздей в крышку терпения, мягко выехал со стоянки, отметя недовольство Димы, оставив позади растерянную Лену и вливаясь в поток машин.       «Терминатор!» — рыкнул мысленно, вспомнив прозвище данное ему подругой.       «— Две чашки кофе и два круассана, — Дима по привычке занял столик в кафе у дальней стены.       Приняв заказ, парень в белой форменной рубашке и фартуке, поверх идеально отутюженных брюк, ретировался.       — Этот терминатор будет всюду таскаться за тобой? — Лена расправила юбку, садясь за столик в студенческом кафе напротив него. — Что и шагу не дают ступить без ведома отца?       Дима оглянулся на Сабурова за соседним столиком. Черная кожаная куртка, высокие шнурованные берцы, настоящие военные, а не стилизованные под них, как те, что носил сам. Неуместные в этом маленьком кафе солнцезащитные очки на лице — он действительно был похож на бездушного киборга.       Димка улыбнулся:       — Зато есть очевидный плюс.       — Это какой же? — Лена подалась вперед, укладывая на стол свой немаленький бюст, лицо вытянулось от удивления.       — За все платит он. Я лишен даже карманных денег, — он по-прежнему улыбался, хотя внутри разрасталось нечто большое и колючее, перекрывая подачу кислорода.»       Дима уставился на мелькающий в обоих направлениях в плотном потоке транспорт. Оказаться в той унизительной ситуации и проходить через боль еще раз даже в собственной памяти, не хотелось. Мысли закрутились вокруг лежащего в кармане уведомления. Он искоса поглядывал на молчащего на водительском сидении начальника охраны. Сурового мужика, исполнительного, верного слову, честного до зубовного скрежета. «Если отец… Нет, когда отец узнает о разговоре с ректором, он будет не просто недоволен, это недовольство перерастет в ярость, — Димка вздохнул, представил себя в кандалах по рукам и ногам, бредущего по пыльной дороге. — Жилин, бля!» — с тоской глядя на мелькающие пролеты моста через Томь. Стало стыдно, до банального стыдно за неоправданные ожидания папы. Положение во что бы то ни стало надо исправлять и желательно до приезда родителей. Вернуться они должны сразу после Рождества. Получается на все про все у него две недели.       Поглощенный мыслями он не заметил, как пейзаж за окном сменился на загородный, а ход машины стал намного тише, медленнее, пока и вовсе не остановились. Они стояли у ворот своего дома, проезд в которые загораживали два больших белых фургона.       — Артем! Что происходит? — Сабуров связался со своими людьми в доме. По спине Димки, притихшего рядом, внезапно поползли мурашки.       Гарнитура подала признаки жизни, и голос Артема проскрежетал в ухе:       — Николаич, эти придурки утверждают, что у них заказ по этому адресу, требуют его принять. Уже полчаса мозг утюжат.       — Сейчас разберемся, — снимая оружие с предохранителя. — А ты сиди здесь и запри двери, — бросив Диме, Сабуров вышел из машины и направился к воротам.       Следуя указаниям, Дима должен был безоговорочно выполнить распоряжение, но, как водится, вопреки любым приказам спустя секунд тридцать, пошел следом. Обогнул фургон и замер в изумлении. У самых ворот на снегу сидел огромный белый медведь, ростом едва ли не с самого Диму, держа на коленях огромную корзину красных роз, упакованную в прозрачную подарочную бумагу.       Мужики спорили с Сабуровым на повышенных тонах, тыча в лицо планшетами с перечнем заказов. Дима был готов смеяться над комизмом происходящего, если бы не липкий страх, сковавший по рукам и ногам.       — Артем, вы проверили медведя на наличие взрывных устройств? — мужики сразу смолкли, развернувшись к побледневшему хозяину, стоявшему поодаль.       — Да, Дмитрий, — Лебедев поморщился, будто съел лимон, услышав полное имя, — игрушка и корзина чисты.       Подошел проверил карточку, прикрепленную к лапе мягкой игрушки:       «Моей маленькой горничной с любовью!»       — Распишитесь, пожалуйста, и отпустите людей, — распорядился, отворачиваясь, тайком стирая слезу, побежавшую по щеке.       Сердце ныло, рвалось на части от нежности, затопившей его, хлеставшей через край, поднимавшейся откуда-то изнутри, вызывая покалывание в подушечках пальцев. Тело пробивало дрожью, словно слабыми разрядами тока. Димка, всхлипнув, зарылся лицом в пушистый белый мех игрушки. Трясло и колбасило так, что он едва держался на дрожащих ногах, вновь и вновь перечитывая строки послания. «Леша, Лешенька! Мой!» — твердил, словно заклинание. Не слышал, как отъехали фургоны, как открылись ворота особняка, пропустил мимо ушей оклик Сабурова и вздрогнул, когда ощутил прикосновение к плечу.       — Ну что ты, малыш, все будет хорошо! — уткнулся в обтянутую кожей грудь, хлюпая носом. — Все будет хорошо! — кивнул, все также не отнимая от груди зареванного лица. — Давай уже грузить твои подарки.

***

      — Ммм!.. Божественно! — Стас прикрыл от удовольствия глаза, проглотив ложку горячего супа. — Ешь!       Это было так эротично, что Лебедев завис на дернувшемся кадыке и выражение блаженства на лице супруга. Сейчас он готов был плюнуть на голод, сметя со стола тарелки и приборы, разложить на нем Стаса, впиться в эти все еще припухшие после утренних ласк губы. Оголить его стройные бедра, выбритый пах и ласкать языком, губами, руками везде, куда сможет дотянуться, пить его страсть огромными глотками, всхлипывая, захлебываясь. Жар растекся по телу волной, дикой, набирающей напор с каждой секундой, ринулся к паху. Он прикусил губу изнутри, чтобы не застонать, не выдать того дикого вожделения, которое испытывал в этот момент и поерзал на стуле. В джинсах (он не любил их никогда) стало тесно и даже больно. Сглотнул, опустив глаза в тарелку, на автомате запуская ложку в суп. Аромат от блюда и впрямь был бесподобным, но сейчас Александр его почти не ощутил. Прекрасно готовящий Стас очень редко хвалил чужую стряпню, и Лебедев решил довериться мнению супруга.       В ресторан отеля они спустились лишь к обеду. Голодные, но настроенные на дневную прогулку по снежным склонам и знакомство со Швейцарской кухней. Ничего из рук вон выходящего из предложенного меню заказывать не стали, сойдясь во мнении на традиционном сырно-молочном супе — «Suoupe de shalet», рёшти и меренге — десерте из заварного крема. Заказали по бокалу легкого красного вина и шницель по-цюрихски. Лебедев отправил в рот несколько ложек и одобрительно сдержанно кивнул.       — Что у нас в планах на сегодня? — спросил под аккомпанемент перестука ложек за соседними столиками, быстро, по-солдатски расправляясь с предложенным блюдом.       Стас отложил ложку после некоторой паузы, пригубил вина из бокала на низкой широкой ножке и промокнул губы салфеткой.       — Немного покатаемся, если ты захочешь, я поснимаю пейзажи, после поищем магазинчик сувениров. Купим что-нибудь для Димы.       Лебедев нахмурился, вспоминая утренний разговор с Сабуровым, пока Стас спал. Тот доложил о подарке от неизвестного лица и озвучил надпись на карточке. У генерала сложилось стойкое мнение, что он знает, кто это лицо, снова пытающееся запихнуть свой член не в ту дырку. Но чтобы зря не мутить воду и не создать бурю в стакане, решил подождать, посмотреть, что будет дальше.       — Согласен, — изрек он и принялся за рёшти.       Драники оказались неплохи, но Стас их готовил намного вкуснее. Саша решительно отодвинул в сторону тарелку, с трудом проглотив половинку. А вот шницель оказался выше всяких похвал. Душистый сочный, в должной степени прожаренный. Он испытал истинное удовольствие, под улыбки окружающих кормя супруга. От десерта вовсе были вынуждены отказаться по причине того, что «не лезет», как с улыбкой выразился Стас, а супруг расплатившись, сделал заказ ужина в номер.       Прогулка по заснеженным склонам приятно бодрила. Легкий морозец щипал щеки и заставлял двигаться, приплясывать. Народу на лыжных трассах было немало, особенно там, где катаются профи. Стас, все еще чувствуя себя неуверенным, решил немного повременить с катанием по сложным трассам и отправился на склон для новичков, чтобы обкатать свой сноуборд. Да и дорогая камера, с которой он не расставался уже много лет, требовала осторожности. Он водил видоискателем из стороны в сторону, выставляя яркость, резкость, контраст, выбирая удобный ракурс и положение на склоне. Делал кадры стоя на середине трассы, когда огромные желтые и зеленые таблетки неслись на него с огромной скоростью, в движении вниз по пологому холму, ведя съемку в режиме реального времени. Сделал несколько кадров и снял видео группы англоязычных ребятишек, катающихся на ярких ледянках, визжащих от радости и успевавших перебрасываться снежками даже во время движения. Идея организовать выставку о детях пришла внезапно, засела тупым гвоздем в голове еще несколько месяцев назад. Он долго обдумывал её, но сейчас ухватился за этот шанс. Хотя Стас имел свое дело, приносящее стабильный доход, он изредка все же принимал участие в выставках в галерее своего французского друга вместе с другими молодыми художниками и фотографами.       Лебедев словно коршун кружил рядом, оберегая, подстраховывал. И что особенно казалось Стасу лестным, вел себя, как в первые месяцы после женитьбы. Он даже обдумал пришедшую в голову мысль — а не ссориться ли почаще? — но отклонил ее, как глупую ересь. Каждая ссора причиняла боль, разрывала сердце. И переживать эту агонию раз за разом казалось труднее, словно выдергивать глубоко пустившие в тело корни вехи памяти. Он по-прежнему любил Сашу и не представлял своей жизни без этого человека. И каждый год, приближающий их к старости, тяжелым камнем ложился на сердце. Время на склоне пролетело незаметно. Стас, будто погрузившись в параллельный мир, не замечал ни холода, ни легкой усталости, от которой тянуло поясницу, ни рук Саши, обнимавших его со спины уже некоторое время. Лишь ощущение прикосновения прохладных губ к виску заставило вынырнуть, сбросив с себя марево последних часов.       — Может домой? — услышал шепот над ухом.       — Ты хотел сказать в отель? — улыбка озарила разрумяненные морозом щеки.       — Да… Pardonne-moi, ma chérie! — улыбнулся Лебедев, мягко целуя в губы.