Наизнанку

Ларин полностью одетый с полчаса сидит у входной двери, вертя в руках телефон, опустив голову и закрыв глаза. Он думает, прикидывает, какой вариант более правильный: не пойти совсем и написать смс либо все же увидеться лично и сказать, наконец, что все кончено. Эти встречи их в корне неправильные, потому что Юлик — хороший, и он уж совсем не виноват в том, что Ларин — плохой. Боится, что лично сказать сил не хватит. Это все равно, что больной на самой последней стадии откажется от обезболивающих и будет корчиться в агонии, зная, что временная помощь есть, но он сам решил обойтись без нее. Но Юлик — не пачка таблеток, а человек. Ларин в остервенении трет виски, вставая резко со стула, и открывает дверь, выбрав-таки второй вариант. *** Часы отбивают половину седьмого, стучат по мозгам мерным ходом, заставляя что-то в голове взрываться неприятными вспышками. Юлик битый час сидит на широком подоконнике, прислонившись лбом к окну и бездумно смотря пустыми глазами на оживленную улицу Питера. Он прекрасно помнит, как все началось, и хотя мечтал бы забыть это как страшный сон, не может, потому что где-то в районе груди болью разливается мерзкая лава и топит попытки оставить все и сбежать, потому что Юлику кажется, что еще чуть-чуть, и ему точно понадобится неотложка. С улыбкой думает о том, что вообще не хотел возвращаться в ВУЗ после неудачной первой попытки, закончившейся отчислением, но по настоянию отца все-таки восстановился и продолжил обучение в группе курсом ниже, чем та, из которой его благополучно выгнали за прогулы и хвосты по предметам. Он вернулся с мыслью о возможности закадрить девчонок и повеселиться, как в старые добрые. А оказалось, что это возвращение обернулось для него помешательством и сумасшествием, с которым бороться уже, кажется, бесполезно. Юлик помнит, как они встретились. Он весело разговаривал с кем-то из однокурсниц в коридоре, узнавая расписание и фамилии преподавателей, с улыбкой раздавая свой номер направо и налево тем, кто желал познакомиться ближе. Он помнит, как по коридору мимо друг друга прошли два парня, учащиеся на другом направлении. Один — с иголочки, улыбался всем приветливо, здоровался с каждым встречным, спрашивал что-то коротко, и весь словно светился благополучием и успехом. А второй запомнился ему глазами, которые, кажется, прожгли дыру в душе Юлика, потому что столько плохо скрываемой боли и отчаяния он не видел никогда. Обычный парень в темной одежде, неприметный и оттого не вписывающийся в эту разноцветную массу счастливых студентов за минуту словно пролез под корку, заполнил собой все пространство и остался там навсегда, потому что всего секундный взгляд Ларина в сторону Соболева стоил Юлику спокойной счастливой жизни. Ларин посмотрел всего раз: бегло, словно переборов самого себя, но будто надеясь на что-то, чего-то ожидая и… не получил ничего в ответ. Парень-с-иголочки прошел мимо, продолжая мило беседовать с кем-то, кто догонял его сзади. И все. Они разошлись в разные стороны, и никто не заметил той трагедии, которая вспыхнула отчаянием и нескончаемой болью в чужих глазах. Заметил лишь Юлик, он словно заглянул на мгновение так глубоко, насколько это было возможно, и будто понял все, что творилось в чужом сознании, прошибаемый холодом его безумия. Юлик ненавидит до дрожи в коленях эти глаза, потому что они всегда остаются такими же: таящими в себе океаны печали и отчаяния, даже когда парень пытается выдавить из Ларина хоть каплю тепла, пока так и не осознавая, что тепла-то, скорее всего, не осталось совсем. Чужое отчаяние захлестнуло Юлика с головой: он как будто тонул в нем и не мог выплыть, просыпаясь каждую ночь от глаз, не дающих ему покоя во сне, пугая очередную девушку-на-одну-ночь. Он старался забыться с ними, цепляя на каждом шагу, мило улыбнувшись и сделав комплимент, указав пальцем на дорогую машину, и вот очередная пассия готова отдаться сразу на заднем сидении. Но и секс не избавлял от этой чертовщины. Он вдруг внезапно осознал (через месяц где-то), нервно куря за корпусом универа, что к этому странному парню его тянет не только щемящее чувство… жалости и желания помочь? Но и сбивающее с ног чувство влюбленности. Юлик всегда был окружен вниманием девушек, всегда весело проводил с ними время и так же весело читал в их глазах похоть и жажду наживы, смеялся над этим до тех пор, пока его это устраивало. Перестало устраивать, когда он влюбился в того, чьи глаза утопали в горечи от любви. Пусть даже любви не к Юлику. Секс перестал помогать, когда Юлик банально не возбудился, невзирая на старания девушки. Второй девушки. Третей. А возбудился, смотря на фотографию, украдкой сделанную однажды в коридоре и бережно сохраненную на смартфон. Еще недели две Юлик не знал, как подступиться к Ларину, потому что тот ни с кем не общался и маячил иногда темным пятнышком в коридоре, кидая на любопытных острый взгляд из-под ресниц, словно ледяной водой обливая, и все шарахались от него, будто ужаленные чужим холодом и отрешенностью. А Юлик пропадал все больше, пытаясь выудить невзначай у приятелей о парне хоть какую-нибудь информацию, но получая сухие «Не знаю», «Он такой закрытый», «Чокнутый какой-то», «Да он ни с кем не общается» и коронное и наиболее частое: «Ну, это же Ларин». Юлик походил на сталкера, следя в коридорах, на улице и даже однажды решившись проводить до дома. Шел поодаль, чтоб ни в коем случае Ларин его не заметил, ругая себя мысленно за этот идиотизм, но-таки довел до дома и до ночи сидел на лавке во дворе, смотря на освещенные окна и гадая, в какой из квартир скрывается Ларин. Ушел, зло перебирая ногами и пообещав себе, что больше так делать не будет. А потом каждый день ждал Ларина неподалеку от его подъезда, шел шагах в тридцати, теряя того уже в здании универа, потом выуживая его после пар и снова идя следом до дома. Так, наверно, рождается одержимость. Продолжалось это безумие около двух недель, пока однажды в пятницу Ларин не решил сменить маршрут и не свернул в одну из неприметных забегаловок, которые обычно служат для того, чтобы напиться с горя и потеряться на время в рюмке спиртного. Ларин забился в самый дальний угол, заказав себе сразу бутылку, а Юлик присел в другом конце там, где ничто не перекрывало обзор. В тот вечер Юлик воспользовался моментом, и когда официант подошел к ничего не соображавшему Диме, чтобы выпроводить его из закрывающегося заведения, материализовался рядом и представился другом, подхватывая под локоть и вытаскивая на свежий воздух, где у Ларина сразу закружилась голова. Вызвал такси. Юлик аккуратно уложил его на кровать, медленно стягивая одежду, стараясь запомнить каждый миллиметр чужого тела, поймать губами каждый вдох провалившегося в сон Ларина. Он даже позволил себе невесомо коснуться губами его плеча, но Дима дернулся резко, и Юлик лег рядом, укрыв обнаженное тело одеялом, думая о том, что он точно, однозначно чокнулся. Всю ночь не сомкнул глаз, наблюдая. Ларин, хоть и не общался ни с кем из универа в последнее время, не мог не знать о Юлике, о котором щебетали многие девчонки и с завистью упоминали парни. С Соболевым он по популярности не конкурировал, но на слуху уж точно у многих был. Наутро Дима ничего не помнил, разбитый и ошарашенный, смотрел по сторонам, присев на чужой кровати, пока Юлик стоял у окна к нему спиной и судорожно боролся между «сказать правду» или «соврать». И выбрал второе. Улыбнулся лучезарно и между делом, пока Дима, невзирая на головную боль и стеснение, натягивал одежду, рассказал об их маленьком приключении, уточнив невзначай, что для серьезных дел Дима был слишком пьян, так что они ограничились малым. Дима поверил, что у них было, даже не думая о том, что из себя представляет это малое, поверил, что они встретились случайно на улице, и что он согласился поехать к Юлику и… продолжить знакомство. А потому стало возможным все то, что последовало после, и их следующий раз, который Ларин считал вторым, для Юлика на самом деле был первым. *** От мыслей отвлек звук домофона, и Юлик подорвался с места, нажал на нужную кнопку, но у двери стоял некоторое время, слыша шаги на лестнице и понимая, что Дима уже ждет с той стороны, но открыть сразу не решаясь и набираясь сил сказать это невозможное «Давай прекратим», Которое комом застряло в горле и вот уже столько времени вылезать наружу никак не хотело.