Пламенное сердце

Самое тёмное время — перед рассветом. Священник…       Гордый, самовлюблённый, отчаянно думающий, что верит в Бога… Слишком молодой, чтобы быть патером и ненавидеть мир в его разврате, нищете и бедности человеческого разума… Некоторые называли его монстром, кто-то считал его чернокнижником или алхимиком, но никто не знал его. Никто не имел понятия, что таится в его душе, если она у него все-таки была. Потому что только сам Бог мог видеть его мучения, когда он осмелился полюбить ту, которую он не должен был любить. Когда крепко сжимал в объятиях ту, что должна гореть праведным огнем. Когда она была его единственным шансом на праведный путь, он разрушил его. Разбил вдребезги, посчитав, что она самый чистый грех во плоти. Ведьма…       Своенравная, соблазнительная, дерзкая… Тонкая, с копной густых волос, с отдалённостью в осуждающем взгляде, которая не станет умолять о пощаде никого и ни при каких обстоятельствах… Искренне верящая, что ведьмы не умеют любить. Она верила в своих Богов, которых церковь не принимала, так как они разглагольствовали об одном Всевышнем. В то время как она считала, что любовь недоступна ей, девушка, сама того не понимая, влюбилась. Влюбилась в того, кого должна была ненавидеть, человека, о котором с самого детства им рассказывали ужасные вещи. Который уничтожал весь их род, а она нашла в нем что-то, чего другие не видели, то, что могло быть их спасением или угрозой, которая потопила бы обоих. * * * — Господи, я не хочу её, избавь меня от этого прожигающего чувства изнутри, избавь! — священник стоял на коленях перед камином в старой базилике, недалеко от самого Собора, сюда давно уже никто не приходил. Монтенегро выглядел неважно: белые пряди чёлки спадали на высокий лоб, а его бледное лицо обжигал жар, исходящий от огня. Патер не спал уже третью ночь, не мог спокойно присутствовать на службе, плохо ел, почти не читал, все время находясь в базилике, он вёл беседу с самим Создателем. Потому что она поселилась в его мыслях, Лоренцо не мог избавиться от её образа. Мужчина видел Лилит в каждой девушке, которая заходила в храм. Её серые, как грозовые тучи, глаза проникновенно смотрели на него, иногда казалось, что они проникают в его душу. И он был готов открыть девушке то, что так прятал ото всех, но мужчина знал, что это невозможно и неправильно. Лоренцо как сейчас помнил её волнистые каштановые волосы, которые развевал ветер, он так хотел провести по ним рукой, но всегда рубил таковое желание на корню. А тонкие пальцы ведьмы, которые сочувственно сжались на его плече после похорон его отца… Священник готов был что угодно отдать, лишь бы коснуться её прохладной кожи. — Я люблю её, люблю эту ведьму… И нет мне спасения от Лилит, тогда пусть будет моей и только моей, — тяжело выдохнул патер, но вот чего он не знал, так это то, что Лилит стояла прямо за его спиной. Она все слышала и по какой-то непонятной ей самой причине верила ему. И, кажется, разделяла то запретное чувство к священнику. Когда ведьма поняла, что к чему, было уже поздно, она пропала в свете зелёных глаз и пылких речах проповедника. То, что казалось больше всего невозможным и неправильным, превратилось в то, в чем она нуждалась больше всего. Лилит казалось, что она сходит с ума, так как его образ мерещился везде, куда бы девушка не пошла, везде был он — зеленоглазый блондин, и он улыбался ей. Ведьма знала, что если она нарушит закон, ей нет пути обратно. Семья откажется от девушки, но кто сказал, что ей не все равно? Любит ли Лили этого грубого, заносчивого эгоиста? Да, и он тоже. От этой мысли её лицо озарила улыбка, и лампа выскользнула из рук брюнетки, со звоном разлетевшись по каменному полу. Монтенегро резко обернулся, и только сейчас в тусклом свечении огня ведьма заметила, каким уставшим и осунувшимся он выглядел. Лоренцо лишь шумно выдохнул, поднимаясь с колен, когда-то это должно было произойти. — Я т-тоже тебя люблю, мой нерадивый священник, — она подошла и провела рукой по его лицу, мужчина блаженно прикрыл глаза. А потом резко прижал её к себе, его чёлка щекотала шею девушки, а руки все крепче сжимались на рёбрах ведьмы. Девушка хотела, казалось, ещё ближе прижаться к священнику, она вдыхала аромат, исходящий от его мантии. А её ногти с силой впивались в спину патера. Они стояли так, не замечая ничего вокруг. Прошли года, сменились эпохи, революции и войны сожгли города, которые потихоньку восстанавливались, но для этих двоих не существовало ничего, кроме них и таких жарких объятий. Это то, чего эти двое так ждали и желали. Они стояли и не могли насладиться друг другом, оба задыхались от всевозможных чувств, от ненависти до нежности. Но у всего есть цена, и все должны платить, а ведьма и священник особенно. — Монтенегро! — по коридору гулким этом отбился голос монаха, последовавшего за молодым патером, которого хотели видеть в церкви. Он быстрым шагом приближался к влюблённым. Никто не должен знать, надо было что-то делать. — Прости, — шепнул Лоренцо, услышавший голос своего наставника, и отстранился от девушки. Они смотрели друг на друга, и в глазах обоих застыла боль. Священник знал, что нужно сделать, и первый раз руки его начали дрожать, когда он достал из-под рясы длинный клинок. Девушка поняла его намерения, и рука её начала чернеть, больше походя на лапу с длинными пальцами и когтями. У них было меньше десяти минут, поэтому они не стали терять времени. Лоренцо, нацепив маску ненависти, безжалостно воткнул клинок между рёбер девушки, а Лилит в отместку с проклятиями ударила его по лицу, оставив глубокие раны на щеке. Патер был в ярости, он смотрел на неё, и в глазах пылал огонь. Все произошло так быстро, будто не они только что умирали от любви. У них было мало времени, поэтому нужно было действовать молниеносно, однако ведьма уставилась на священника, сжимая рукоятку клинка. — Fuge, pythonissam! * — рыкнул он, услышав отчётливые шаги наставника. — Vai al diavolo, pastore! * — убегая, крикнула она.       Лоренцо Монтенегро упал на колени, прижимая к себе плащ ведьмы, его лицо исказилось в бешеной гримасе, и он захохотал, и смех этот был диким. По подбородку стекала кровь, окропляя холодный кафель базилики. Зияющая рана на щеке дико жгла и причиняла боль, но он терпел, ведь это единственное, к чему он смог приучить себя во время обучения в семинарии, он научился жить с болью. Она стала его другом, в каком-то смысле патер даже наслаждался болью. И когда епископ подошёл к нему, то его лицо украшали рваная рана и запёкшаяся кровь до подбородка. — Лоренцо! — обеспокоено воскликнул епископ, увидев того, сидящего на коленях со склонённой головой. — Винсенте, вам лучше не видеть моё лицо сейчас… — Монтенегро, посмотри на меня! — крикнул он, но когда парень поднял голову, то монах ужаснулся. Он понял, что это дело рук ведьмы. — Епископ, если ты хочешь спросить, кто это, то не сейчас, просто помоги мне встать, — в его глазах плыло, а голова стала весить целую тонну, и через секунду он упал без сознания. Умный патер, подумала девушка, наблюдая картину притворства Лоренцо, она бы похлопала священнику, но из её живота торчал клинок. А сам патер «помирал» от раны, которую она оставила после себя. Ведьма дождалась, пока Винсенте Кавалли унесёт своего подопечного, и снова вошла в базилику. Клинок все ещё торчал из её рёбер, доставляя неудобство, поэтому Лилит сделала глубокий вдох и резким движением вытянула клинок, торчавший в ней по рукоятку. Она выпила зелье из скляночки, что крепилась к её поясу, и уронила ее на каменный пол. Рана девушки затянулась в считанные секунды, и она стала рассматривать кинжал под лунным светом и поняла одну вещь, это её орудие, мать подарила девушке кинжал на 20-тилетие. Лилит зашлась громким хохотом, что больше походил на безумный смех обречённого. Нет, он все-таки гениален этот проповедник, и когда только утащил его. Ведь знал bastardo*, что когда-нибудь пригодится.       Лилит Грассо ушла, оставив после себя разбитую скляночку из-под зелья и окровавленный кинжал. У неё непременно был план, и ведьма планировала осуществить его в ближайшие дни. Так как через две недели ей исполняется 25 лет, и она уже не сможет избежать своего участия.       Лоренцо Монтенегро, лежавший с обработанной раной на щеке, пребывал в полудрёме. По его лицу стекали капельки пота, за несколько часов до рассвета у него начался жар. Поэтому он не был точно уверен в том, был ли это сон или выдумка его больного разума.       Как только на дворе начало светать, в обитель священника проскользнула тень, добравшись до мужчины, она опустилась на постель и провела кончиками пальцев по ране, которую сама же и нанесла. Затем девушка достала бутылочку из-под плаща и напоила её содержимым патера, через несколько минут жар спал, и он начал ровнее дышать. Она сняла повязку, которую наложил придворный лекарь и зашептала: — Ic þe þurhhæle þin licsare, — провела рукой над раной и повторила заклинание ещё раз. Там, где только что красовались порезы, осталось лишь напоминание о них в виде шрамов, рассекающих щеку.       Лилит Грассо схватили, когда она бежала под покровом ночи от отчего дома. Констебль Фабрицио хищно оскалился, когда его люди, обыскав базилику, пустились по следам ведьмы. Только он не знал одного — девушка сама себя сдала, она оставила им подсказки. Как только ведьму привели к Гвидиче, он бросил её в темницу, а на следующий день начал пытать; этот ад продолжался с неделю, и её приговорили к смертной казни, что состоится через семь дней. Так, ничего не добившись от неё, Фабрицио Гвидиче разозлился, что бы он ни делал, девушка отказывалась даже смотреть в его сторону, и это сводило констебля с ума. * * *       Лоренцо пришёл к ней в самое тёмное время — перед рассветом, когда стражники уже спали, а мир выглядел таким же мрачным, как и священник. Он оставил свою рясу в своей обители возле храма, поэтому на нем была лишь рубашка свободного кроя с V-образным вырезом и чёрные штаны, в тон рубашке. Мужчина походил на сбившегося с пути каторжника, который чудом сбежал: красные глаза, светлые волосы взъерошены, лёгкая небритость, что не соответствовало его статусу. Кто-то сказал бы, что это несолидно, но несколько недель он не появлялся в церкви, а если и был там, то только читал проповеди, изредка исповедовал горожан и читал вечерние молитвы. Лоренцо спустился по каменным ступеням в холодное и сырое подземелье, где держали узников, и бросил несколько монет возле спящего стража. — Ты пришёл, — несколько обречённо выдохнула девушка, стоило ей увидеть его. — Конечно, пришёл, — он подошёл ближе и в свете факелов сверкнула связка ключей, послышался щелчок, и решётка со скрипом отворилась. Мужчина зашёл и, усевшись рядом с девушкой на холодный пол, застеленный кое-где соломой, прижал брюнетку к себе. Патеру не было холодно, он чувствовал, беспомощность, как и ведьма, никто из них не мог сделать хоть что-то. Не нужно строить иллюзии, так как счастья им не положено, ну, а какое счастье может быть у священника и ведьмы. Оба станут предателями для своих миров, их начнут преследовать, найдут, где бы и как бы хорошо они не спрятались, и, скорее всего, в конце убьют. Провозгласят их предателями, и преподадут урок всему миру, что же случается с предателями, потому что для всех это будет правильным, для всех, кроме этих несчастных, которые всего лишь попытали удачу во имя любви. — Лоренцо, — голос девушки немного охрип. — Ты должен это сделать. — Лили, я хотел отойти от церкви, я… — он запнулся и взглянул на девушку, что крепко прижималась к нему. Она выглядела измученной: потускневшие серые глаза, короткие волосы, разодранное платье, которое когда-то было бордового цвета и хорошо сидело на ней. Сейчас же оно висело на Лилит как тряпка. — В последний раз, дорогой, — он поморщился. — Не называй меня так. — Побрейся, — ладонь прошлась по колючей щетине. — Надень чистую рясу, — пальцы переместились на вырез на его груди, немного поглаживая кожу. — Придай лицу невозмутимости, — кончики пальцев коснулись лба, прошлись по изгибу немного неровного носа, задержавшись на холодных губах. — Причеши волосы, — рука пригладила светлую шевелюру. — Возьми в руку факел и сделай это, — скользнув по раскрытой ладони, она переплела их пальцы. И было в этом всем столько нежности и обыденности, будто это не её собираются казнить, словно это всего лишь его работа. А девушка помогает ему собраться с мыслями и быть хладнокровным лишь на миг. Лилит прикрыла глаза и закусила губу, чтобы не показаться слабой, но предательские слезы катились одна за другой. — Лилит… — он набрал побольше воздуха в лёгкие и прижался к её холодным устам своими тёплыми, потрескавшимися губами.       Рассвет наступил слишком быстро. Мужчина поднялся, выпуская из объятий девушку, и закрыл решётку. — Подымись. — Отец Монтенегро, — Фабиано, тучный стражник, подскочил к ним, как только лучи утреннего солнца коснулись его щеки. — Amen, figlio mio.** — Отец Монтенегро, это ведь ведьма! — недоумевая, воскликнул он. — Фабиано, я исполняю свою работу, — сухо ответил он, но последовавшая реплика заставила обернуться уже собиравшего уходить священника: — Да, pastore, я ведь strega, — облизнув губы, ведьма из последних сил, схватив Монтенегро за рубашку, притянула его к решётке, и рука её легла на грудь мужчины, там, где находится сердце. Несколько секунд ничего не происходило, но после место, где лежала ладонь девушки, начало жечь, будто ошпарили кипятком. Лоренцо почти не чувствовал боли, но позади него стоял перепуганный Фабиано, потому он схватился за железные прутья и лбом коснулся холодного метала. — Ricorda sempre! ** Живи с напоминанием о том, что когда-то ты загубил невинную душу, — прошипела она, поглядывая на стражника. Лоренцо Монтенегро лишь усмехнулся, еле слышно прошептав: — Без тебя нет жизни…       Он взглянул в маленькое окошко за спиной Лилит. Солнце уже взошло, самое время для того, чтобы проведать смертника. Фабрицио Гвидиче всегда приходит в такое время, в частности для того, чтобы позлорадствовать в последний раз. И мужчина не заставил ждать долго: — Что здесь происходит? — в подвал, запыхавшись, ввалился констебль. — Месье Фабрицио, — начал было стражник, но тот лишь раздражённо махнул рукой, подходя к священнику. — Исполняю свою работу, месье Гвидиче, — издевательским тоном произнёс он, разворачиваясь к брюнету. — Но, оказывается, ведьма попалась не очень благодарная. — А я говорил тебе, Лоренцо, ведьма то ещё гадкое существо, — закивал он, осматривая ожог от ладони, на груди патера. — Я хочу казнить её самолично. — Лоренцо, ты не можешь, — отрезал констебль. — Кажется, констебль, ты забыл, что я знаю. — Только из уважения к дружбе наших отцов, падре.       На базарной площади Навона было шумно. Толпа собралась, чтобы посмотреть на утреннюю казнь; сегодня сжигали ведьму, причисляя ей все смертные грехи. Констебль уже ждал, когда приведут заключённую, он стоял рядом со священником, который преобразился. Теперь он выглядел как священник, уважаемый человек, а не «облезлый бездомный», как сказал Гвидиче. Перед тем, как вывести ведьму, ей дали время, чтобы умыться и переодеться в самое простое чёрное платье. Лилит больше не лила слёз, она давно знала, что её ожидает, и была к этому готова, уж лучше смерть, чем быть куклой в руках матери.       Толпа заревела, когда вывели ведьму. Утреннее солнце играло в её каштановых, пусть и коротких волосах, и ему казалось, что даже так девушка выглядит прекрасно. Священник не удержался и улыбнулся, Лилит взглянула на Лоренцо и тоже не сдержала улыбки, он все сделал как она сказала. Никто не заметил их маленький разговор без слов, потому что все были сосредоточены на том, когда же эту молодую женщину подожгут.       Лоренцо подошёл с горящим факелом в руке, посмотрел в её тусклые глаза и набрал в лёгкие побольше воздуха, пока констебль распинался перед народом, что жадно вслушивался в каждое его слово. Мужчина, не отводя взгляда, прошептал несколько слов, только для неё, чтобы могла слышать лишь она: — ¡Adios, mi córazon de fuego! *** — Amen.       И пламя взметнулось вокруг столба. Языки огня жадно пожирали каждый миллиметр кожи Лилит Грассо, танцуя вокруг тела девушки. С её уст не слетало слов или криков, она была готова умереть сегодня. Священник стоял и смотрел, как последнего человека в его жизни поглощает огонь. Наблюдал и не мог ничего сделать, ведь так надо, он потерял все, что любил, в то утро. Его отчаянью не было предела, его боли не было конца.       Площадь опустела. Остался только он на коленях перед пеплом, что ветер унёс прочь. Лоренцо Монтенегро умер через три дня на том же месте, где остался призрак Лилит, без неё не было жизни…