Граф

      Капли непрекращающегося дождя неприятно ползут за шиворот. Арсений морщит нос, прикидывая расстояние до табачной и свое желание курить. День сегодня выдался удивительно поганый, давно такого не было. Сначала проблемы с поставщиками, потом мудак-клиент, доебавшийся до бедной танцовщицы. Он зажал бедняжку в угол и, если бы не вмешательство внимательной Маши, а потом и охранника, все могло закончиться совсем плачевно. Девочка новенькая, совсем растерялась, поэтому пришлось ее потом в гримерке отпаивать валерьянкой. Всегда заботливый к своим подчиненным, Арсений искренне порывался пойти бить морду мудаку, но был остановлен все тем же охранником. Позже, уже остыв, мужчина искренне его за это поблагодарил, не понятно, чем бы эта драка могла обернуться для самого Попова. И вот теперь, когда этот безумный рабочий день – а для остальных обычная ночь – закончился, он обязан был попасть под противный моросящий дождь. Близился конец октября, с каждым днем погода только ухудшалась.       – Уехать, что ли, отсюда, – ворчит мужчина по дороге до метро. Каждую осень он мечтал укатить куда-нибудь, где тепло и солнечно, желательно навсегда. И каждый раз оставался.       В табачный все-таки заходит, в поисках хоть какого-то успокоения для расшатанных нервов. Последняя неделя вся выдалась мерзкой, еще и Антона давно не видел. С каких пор настроение Арса зависит от наличия в ней одного ушастого создания, не понятно, но все факты налицо. Арсений покупает сигареты, которые обычно курит Антон. Ну, когда у него есть эти самые сигареты — в иных случаях вампир обходится найденными бычками и стрельнутыми у прохожих.       Ранним утром народу еще нет, так что прогулка до метро предстоит быть безлюдной и тихой. В такое время даже воздух другой – чище, что ли. Попов вдыхает полной грудью, вертя в руках не распакованную пачку Винстона.       До метро рукой подать, Арсений поворачивает на пешеходный переход, задумчиво глядя перед собой, и почти успевает отскочить от летящей прямо на него тачки. Почти, потому что бок машины задевает его ногу, и мужчина кубарем катится по земле. Ткань пальто трещит, когда он прокатывается по асфальту, стирая, кажется, всю кожу на правой щеке. Мир вокруг качается, плывет, он не может его поймать. В ушах стоит визг шин. Приходит в себя Арсений от острой боли в колене и от ощущения влаги на лице. На секунду брезгливо думает, что угодил в лужу, но потом понимает, что это кровь.       Осторожно переворачивается на спину, с неприятным влажным звуком отцепляя щеку от асфальта. Голова кружится. Сотрясение, думает мужчина, ощущая, как капли приятно холодят горящее лицо. Сейчас он даже рад питерскому дождю. Пачка сигарет валяется у обочины, смятая и грязная, но он о ней уже, конечно, не вспоминает. Наконец, из остановившейся машины кто-то выходит. Этот кто-то поспешно подходит ближе, говорит что-то, может, даже кричит. Арс не уверен. Он сейчас вообще ни в чем не может быть уверен, только не в этот момент, когда сознание утекает в приятную темноту.       В себя Арсений должен был прийти, ожидаемо, в больнице. Но стены в цветочек, старенький телевизор в углу и платяной шкаф явно указывали на то, что находится он в совершенно ином месте. Первый порыв вскочить и убежать гасит вспыхнувшая болью нога. Арс стонет, пытается закрыть рот рукой. Не получается: руки у него оказываются привязаны к изголовью кровати. Уже всерьез напуганный происходящим пиздецом, Попов быстро оглядывает себя в попытках определить нанесенный урон. Чертовски болит голова, а глаза от яркого света из окна (уже обед?) вспыхивают огнем. Судя по тому, как ткань джинсов обтянула колено, оно опухло. Если повезет, то это просто ушиб. Во рту кислый привкус, будто его тошнило. Значит, делает вывод мужчина, все-таки сотрясение. И, самое главное, он совершенно не помнит, что случилось и как он здесь оказался.       Стараясь унять нарастающую панику, Арсений более внимательно осматривают спальню, в которой оказался. Покрывало, на котором он лежит, розовое, как и обои, как и ковер, как и шторы, как и... Почти все в этой сраной комнате! На подоконнике цветочки какие-то, он в ботанике ноль, на прикроватном столике слева наушники, бумажные платки и какие-то таблетки. Превозмогая боль, Арс приподнимает голову в попытках рассмотреть название. Аспирин. Кем бы ни был хозяин этой комнаты, он конченый долбоеб, если пытается заглушить боль от сломанного колена и сотрясения мозга аспирином. Больше ничего примечательного в комнате не наблюдается, она вообще какая-то пустая и неприметная. Словно номер в отеле.       – Сука, – не узнавая собственный голос, шипит Попов. Глаза застилают слезы боли и страха, он поднимает голову к потолку в попытке их остановить. Не время сопли распускать. На пробу мужчина двигает сначала правой рукой, потом левой. Правая отдается легкой болью, обычный ушиб, левая в полном порядке. Веревки держат крепко, но вот сама спинка кровати довольно непрочная. Тонкие прутья в изголовье кровати, к которым он привязан, можно попытаться сломать. Арс дергает обеими руками, игнорируя усилившуюся головную боль. Деревяшки прогибаются, но не ломаются, как бы он ни пытался. Тогда он пробует снова и снова, до тех пор пока они не начинают скрипеть, будто вот-вот разломятся. Именно тогда в комнату без стука заходит хозяин этой безвкусной комнаты. Точнее хозяйка. Болезненно худая женщина лет пятидесяти в розовых пушистых тапочках и, конечно, в розовом фартуке влетает в комнату с широкой мечтательной улыбкой на губах. Увидев ее, Арс сразу затихает, стараясь не издавать ни звука. Глаза закрыть и притвориться спящим он не успевает, женщина почти сразу начинает говорить.       – Ой, ты проснулся! Наконец-то! – каждую свою фразу она заканчивает странным возгласом, словно перевозбужденный ребенок. Взгляд ее бегает по комнате, не цепляясь ни за что конкретно. В одной ее руке вода, а другая – спрятана за спину, и это определенно вызывает тревогу. Женщина подходит к кровати странными полупрыжками. Вода из стакана при этом расплескивается прямо на мерзотный ковер. Стакан она ставит на столик. Садится на край кровати так, чтобы вторую руку не было видно, и сердце у Арса стучит где-то в горле.       – Мы уже думали, что ты умер! – визгливо произносит она, начиная после истерично хихикать. – Совсем нехорошо бы получилось! Зря только пропадать молодой душе!       То ли от страха, то ли от тугих веревок, но Арсений чувствует, как похолодели ладони. В комнате тепло, даже жарко, и пальто еще на нем, только чувство, будто кто-то прямо в грудную клетку жидкий азот влил.       – Нет-нет-нет! – кричит спятившая. – Тебе нельзя умирать просто так! Нельзя-нельзя-нельзя!       Взгляд ее останавливается прямо на его лице, и никогда раньше он такого не видел. Вблизи глаза у женщины оказываются черными, абсолютно непроницаемыми, с нечеткими границами белков и радужки. Будто тьма из зрачка выползает наружу в попытках захватить все лицо. Арсений едва не спускает себе в штаны от страха, сдерживаясь из чистого упрямства. Если он умрет, то хотя бы в чистых трусах. А то, что сегодня ему суждено погибнуть, он видит в этих дьявольских глазах.       – Ты нужен! Каждый нужен! Каждая душа важна! – улыбка стала шире, будто застывшая маска.       Со стуком женщина кладет рядом со стаканом нож, до этого спрятанный за спиной. Обычный такой кухонный нож с узким длинным лезвием. Туповатый, видно, точить ножи некому. Жаль, острым было бы менее болезненно.       – Нужно! – вскрикивает она, вдруг вставая с места. Нож остается лежать там же, где и до этого. – Ночь!       Больше не глядя на него, она выходит. Как только дверь закрывается за ее спиной, Арсений испускает долгий, мучительно болезненный стон и позволяет себе заплакать. Не будь он так обессилен, зарыдал бы даже, но хватает только на несколько слезинок. Соль больно обжигает правую щеку, которая по ощущением превратилась в древесную кору. В другой ситуации Арс бы расстроился, что личико попортил. Сейчас он согласен отрубить себе нос за шанс оказаться в безопасности. В тепле, уюте и под защитой. Было бы замечательно, с невыразимой тоской думает он, очутиться прямо в Шастовых объятиях. Чтобы весь мир отошел на второй план, он мог забыть о боли и невзгодах его никудышной жизни. Ведь по сути, чего Попов за свою жалкую жизнь добился? Ни дома, ни семьи, ни мечты. Жил, как все, был, как все. А мечтал оставить след в истории. Стать важным. В детстве мечтал о чем-то большом-большом, сейчас уже не вспомнишь. С сестрой последний раз разговаривал нормально полгода назад, а племянника видел вообще черт знает когда. Вырос, наверное.       Жалко себя стало невероятно. Наверное, Арсений бы так и раскис, превратившись – только пока – в живую кучу соплей, если бы не телефон. Зазвонил в кармане пальто знакомой мелодией.       – «Возьми мое сердце», – поет Кипелов. – «Возьми мою душу…»       Слова старой заезженной песни попадают прямиком в сердце. Арс помнит, в какой восторг пришел Антон, когда он позволил ему выбрать мелодию для его звонка.       «Персональную», – восторгался он тогда, как ребенок малый. А потом включил этот трек прямиком из прошлого века и с убийственной серьезностью признался, что эти слова идеально описывают его к Арсению отношение.       – Я весь тебе принадлежу, – сказал он тогда так, будто эти слова не были чем-то новым. Будто он просто озвучил данность, факт, нечто само собой разумеющаяся. – Я никого так не люблю, как тебя.       Обычно скептически настроенный на всю эту романтическую лабуду, Попов ему поверил. В конце концов, Антон ему никогда не врал, с чего бы теперь начинать.       И вот сейчас он звонит ему, как всегда, примерно в одно и то же время, чтобы узнать, как дела. Значит, уже три часа дня. Наверное, рисует или читает в ожидании их разговора. Может, дело в возрасте, но Шаст иногда удивительно постоянен в своих привычках. Поэтому Арс знает, что второй раз он позвонит только через час и, если тогда он снова не ответит, еще через. Вот если в третий раз мужчина снова не возьмет трубку, вампир начнет волноваться и прибежит к нему домой. Как-то раз уже такое было. Попов телефон в ремонт сдал, а Шаст чуть дверь снова не вышиб, взволнованный и даже чуточку испуганный. Арс бы разозлился, но не мог, когда парень делал такие грустные глаза. С тех пор вампир взял с него обещание звонить хотя бы раз в день, чтобы обозначить, что все хорошо. Разве женщина не сказала, что нужно дождаться ночи? Значит, Антон успеет обнаружить, что ни в квартире, ни в клубе его нет. Станет ли он его искать?       Даже не так – сможет ли он его найти?       Сомнительно.       Телефон умолк. Минута потребовалась на то, чтобы собраться. Методично, не жалея ни разодранную кожу, ни ушибленных мышц, он начал раскачивать прутья кровати. Те прогибались, но не желали ломаться, как бы сильно он ни тянул. О том, что он будет делать после, Арс не думал.       Просто пытался сломать хотя бы одно из прутьев – простая и понятная цель. Никаких других мыслей, тем более размышлений или жалости к себе, он не допускал, сосредоточившись на главной задаче.       Время течет, кажется, слишком медленно. Кровать скрипит, будто действительно собирается развалиться, но держится. Комнату наполняют звуки, искаженные, неправильные. То слишком громкие, то слишком медленные, они звучат будто прямо в больной голове. Арсу снова хочется плакать, но он только закусывает губу и продолжает, крепко ухватившись за прутья. Ну же, совсем немного, вот сейчас, чуть-чуть…       – Мы вернулись! – кричит спятившая, и вместе со звуком ее голоса с оглушительным треском ломается правая перекладина.       Собрав все силы, Попов тянется к ножу на столике – и это спасает его жизнь. В место, где только было его плечо, вонзается нож. Он входит в матрац полностью, только рукоятка торчит. Мужчина так и замирает, на боку, оглушенный резкой болью в колене. Женщина стоит по левую сторону от кровати, перегнувшись через него.       – Нет! – вопит она. – Нельзя! Нужна ночь!       Она выдергивает нож одним резким движением. Не медля, Арсений со всей силы бьет ее, куда дотягивается. Попадает в солнечное сплетение. Ахнув, женщина делает два шага назад, свободную руку прижав к груди. В это время он успевает освободить вторую руку и уже садится в кровати, как она снова бросается на него.       Нож скользит совсем рядом с лицом, в этот раз попадая прямиком между деревянных прутьев в стену. Тогда она заносит его снова, но Попов выбивает нож из рук. Тот падает у шкафа, недалеко от двери. Добраться до него первым мужчина не сможет, нога не позволит. Спятившая пытается перелезть прямо через него, но Арс хватает ее за волосы, тянет, буквально удерживая над кроватью.       – Блять, – шипит он, уже обеими руками удерживая ее за плечо. Прямо сейчас она убьет его или он что-то сделает. Черт, он должен сделать хоть что-нибудь!       Взгляд почему-то падает на наушники. Обычные проводные наушники. Белые. Арсений хватает их и дважды оборачивает вокруг сморщенной шеи.       – Нет! Нельзя! – хрипит женщина. Попов изо всех сил затягивает импровизированную удавку, не позволяя ей уйти. Ее руки царапают лицо, сдирают засохшую кровь на щеке, а ноги колошматят по кровати, задевая больное колено. Арс орет, а вместе с ним орет и женщина. Последние крупицы кислорода она тратит на короткое, но оглушительное. – НЕТ!       Даже когда она перестает подавать все признаки жизни, он не отпускает. Сжимает провода, словно желая отрезать ее чертову башку ими. Только через несколько минут, когда затекают руки, Попов отталкивает ее в сторону, позволяя бездыханному телу упасть на пол с глухим, безжизненным стуком. Словно кусок стейка кидают на разделочную доску.       В голове никаких мыслей. Совершенно. Будто на автомате, Арсений вытаскивает телефон и, открыв карту, определяет свое местоположение. Оказывается, не так далеко от клуба, если карты не врут. Так же механически набирает Антона.       – Солнце, привет, – с неизменной теплотой отвечает вампир. – Выспался?       – Пожалуйста, забери меня, – продиктовав адрес, он только добавляет: – Пожалуйста.       И закрывает глаза.       Мир медленно проявляется вокруг, как картинка на фотопленке. Не пытаясь охватить общую картину, Арс запоминает действительность урывками. Вот Антон поднял его на руки и несет к машине, а боль такая сильная, что его вырубает. Потом они в машине, он видит голые ладони, лежащие на руле, будто в замедленной съемке на них появляются отвратительные язвы. Антон шипит, опуская их ниже.       Больница, капельницы, сон. Жженые пальцы, ночь, боль. Кошмары, утро, пустота.       – Ты проснулся, – голос Антона звенит от напряжения. У него красные глаза, будто он плакал всю ночь, а все, кроме лица, закутано в слои ткани. Он протягивает руку, касается Арсовой руки и вздыхает как-то совсем беспомощно. – Ты проснулся.       Это знакомое лицо с родинкой на носу неуловимо поменялось. Что-то в самом парне кажется другим, он будто весь подобрался, выпрямился, стал тверже. Его лицо, стоит ему отвезти взгляд от мужчины, приобретает жесткое, почти жестокое выражение. Все заостряется, становясь похожим на натянутую маску. Но стоит ему взглянуть на Арсения, как теплый, мягкий Антон возвращается. Кажется, Попов никогда раньше всерьез этих перемен не замечал.       – Привет, – хрипло произносит он, силясь выдавить улыбку. Выходит какая-то кривая гримаса, правая часть лица вспыхивает болью. Он чувствует бинты на лице, но пока не готов знать. – Ты как?       Шастун издает звук, похожий на смесь плача и смеха. Морщится, как от боли, прикрывая лицо руками.       – Ты невозможный человек, – невнятно, из-за рук, бормочет. – Ты лежишь на больничной койке и спрашиваешь, как я.       – Руки, – тихо, с усилием напрягая саднящее горло, выдавливает Арсений. – Я видел, как тебе обожгло руки.       Ладони его забинтованы и скрыты от света, но часть бинтов стала красной из-за крови. Попов сосредотачивается на этом, на чужой боли, чтобы забыть на время про свою. Не хочет думать ни про ногу, ни про лицо. Все это должно остаться в прошлом, решает он.       – Я в порядке, – говорит Антон. Убирает руки, тянет одну, проводя над правой щекой мужчины. Лицо его болезненно ломает. – Я в полном порядке, честно, я не… Боже мой, твое лицо.       Его сгибает пополам, он утыкается лицом в матрац, сдерживая рвущиеся рыдания. Сейчас не время, это он должен успокаивать и утешать, а не плакать как ребенок. Только в жизни вообще редко бывает так, как должно.       – Ты мой плакса, – ласково подзуживает его Арсений, кладет руку на растрепанную макушку. Массирует кожу головы совсем легко, не чувствуя силы в теле. Сознание постепенно уплывает куда-то, Попов пытается его поймать, но ничего не выходит. Он начинает засыпать. Последнее, что он слышит перед тем, как вырубиться, это сдавленное «я тебя люблю».       В следующий раз, когда он приходит в себя, на дворе уже ночь, а у его постели два вампира вместо одного. Антон выглядит значительно лучше, рядом с Ирой он как-то собрался, взял себя в руки. Одет, правда, как бомжара, но эта неизменная деталь больше радует Попова. Что-то в этом мире должно быть стабильно. На Ире, напротив, шикарные шмотки, но на лице ее такая буря чувств, давящих изнутри, что она резко теряет все свое легкое обаяние. Тяжелый, неподъемный взгляд ее темных глаз пригвождает Арса к постели, она даже не пытается скрыть своих чувств.       – Мы должны выяснить, кто это был, – говорит она тоном, который он никогда от нее раньше не слышал. Это не напускная девичья веселость или томная манерность, это тон человека, которому невозможно возразить. В ее голосе отражаются прожитые годы, века.       – Разве это не была та чокнутая? – удивляется Попов. Воспоминания ударяют так резко, что ему приходится прикрыть глаза, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами.       Антон рядом мрачнеет, крепче сжимает руки в кулаки.       – За всей той хуйней, что творится в городе, стоит кто-то, – объявляет он. – И кто бы это ни был, я уничтожу его собственными руками. Клянусь тебе, Арс, мы за все отомстим.       На лице Иры отражается беспокойство, но она быстро стирает его.       – Надеюсь, ты скоро поправишься, – с искренним радушием говорит она, потом коротко целует Арса в целую щеку. – До встречи.       – Ты уже уходишь? – но она исчезает раньше, чем он договаривает фразу. Попов смотрит вслед исчезнувшей девушке, и мир вокруг идет трещинами.       Несколько минут они сидят в молчании. У Антона на лице отображаются все его мысли, и в них нет ничего радостного. Это тяжелые, жестокие и, как кажется самому Шасту, необходимые вещи. Пусть даже они не приносят ни удовлетворения, ни блага, но он не может остановить себя. Не может перестать смотреть на почти потерянную любовь и не чувствовать ужаса.       – Антон, что со мной произошло? – решительно спрашивает он. – Я… Я вижу ногу, да и с рукой все не в порядке, но… Что с моим лицом?       Грустные изломы его бровей уже говорят о многом, но Арс упрямо сжимает левый кулак.       – Принеси мне зеркало, – тоном, не терпящим возражений, говорит он. Вся эта кутерьма с «творится в городе», в эту минуту, волнует его меньше собственного лица.       Конечно, Шастун слушается. Находит где-то зеркало, включает свет и протягивает его мужчине, даже помогает снять бинты, сразу же отворачиваясь. Будто ему стыдно или сложно смотреть, но…       Теперь понятно. Арсений смотрит на себя, до боли сжимая зеркало в руке, и до него наконец доходит. Ощущение, что ему лицо стесали, не оказалось ложным. Левая часть в порядке, небольшой синяк на челюсти, пустяки. Но правая выглядит отвратительно. Будто кто-то провел теркой по его щекам, оставив широкие уродливые рубцы. Повезло, они почти не задели губы, но прямо поперек бровей протянулась глубокая царапина. Нет ни единого шанса, что вся мерзость исчезнет, не оставив после себя ни единого шрама.       Арсений считался красавцем. Теперь он красавец лишь наполовину.