Доктор Закариус

Раскрыв глаза, я испугалась ужасно. Мне в непривычку оказалось ночевать в комнате без окон, и то, что кругом меня ничуть не посветлело с наступлением утра, стало для меня нежданностью. Но я быстро припомнила, где нахожусь, и поспешила, одевшись, выбраться в гостиную с окнами. На дворе серел зимний хмурый день. Снег так и не перестал, только теперь он падал лениво и казался легче и уютнее – раз крупа сменилась хлопьями, верно, мороз несколько смягчился. Доктора в гостиной, конечно, не было. В первый миг мне показалось, что ворон Карл Иванович сидит на столе, но с уверенностью я утверждать бы этого не решилась, потому как при виде меня он ринулся на насест, подняв полуторами своими крылами такой ветер, что со стола слетела полотняная салфетка. Я подошла водворить ее на место. Салфетка, очевидно, накрывала собранный на столе завтрак – калач, пару каленых яиц и крынку с молоком. Подле крынки лежал толстый конверт, а на нем еще листок. «Варвара Дмитриевна! Прошу вас, как позавтракаете, отнести это письмо по адресу. Дело первостепенной важности!» Почерк у доктора был очень странный, будто ученический, крупный и округлый. Мелькнула обидная мысль, что это он для меня так расстарался, подозревая в малоучености. Еще раз внимательно оглядевши сей nature morte, я обернулась на Карла Ивановича. Клюв его был подозрительно измазан белым. - Карл Иванович! Как вам не стыдно, голубчик – вы ели мой завтрак? Сознавайтесь! - Пррредположим, - нагло заявил ворон, но в этот миг молочная капля предательски скатилась с кончика его клюва и упала на пол. Я расхохоталась. Приняв (и не без оснований) мою веселость за дозволение, Карл Иванович тут же снова уж был на столе, и мигом помог мне расправиться с угощением, не пренебрегал калачом и охотно заглотил целиком яйцо, которое предварительно подкатил ко мне лапой, чтоб я его облупила. Убедившись, что еды более не осталось, ворон возвернулся на свое место, а я поднесла к глазам письмо. Доктор Закариус, пожалуй, думал, что дает мне легкое поручение? Как он ошибается! «Улица Сенная, угол Проезжей, в пятом нумере, поручику Шатскому», - прочитала я все те же крупные старательные буквы. Знать бы еще, где это – Сенная, угол Проезжей! * Толстенная башня, торчавшая посреди двора, среди бела дня являла собою еще более странное зрелище, чем в ночи. Не похожая на печную, она резко сужалась кверху, а снизу была с добрую пожарную каланчу. Я немного поколебалась, оставляя дверь незапертою, но на ней не было даже простейшей щеколды, ничего. Похоже, воров доктор не опасался. На улице я скорее принялась вертеть головою, чтобы не упустить новое зрелище. Было не очень людно, но все ж оживленно. Кто-то поспешал в одну сторону – туда, где один за другим тянулись дома, подобные тому, со двора коего я вышла, в другой стороне улицы весело стучали молотки на лесах еще не достроенных кварталов. На колоколенке по соседству пробило десять. Ого, как я разоспалась-то на новом месте! Неподалеку скучал на облучке Ванька – дожидался седока, и я подступила к нему с вопросом об Сенной, но тотчас поняла свою ошибку. Домчать туда «мигом, глазом моргнуть не успеете» он был готов, а помочь советом забесплатно заартачился. Ну ничего, через квартал мне подробно обсказала, как сыскать нужный адрес, какая-то баба с ведрами на коромысле. Поблагодарив, я поспешила было в указанном направлении, но тут же возвернулась, уставилась на свой – теперь, получается, свой – дом. Не хватало еще не найти его на обратном пути! Дом был серым, трехэтажным. Толстая башня почти не виднелась из-за его вычурно изогнутой кровли, хотя со двора смотрелась изрядно высокой. Соседний дом был того же оттенку, но в нем в нижнем этаже размещался трактир, а колоколенка, которую я уже слышала, торчала на другой стороне чуть поодаль. Посреди улицы была прорыта, верно, в теплое время, да так и брошена канава, и сейчас бугрилась смерзшейся землею. Ох, авось не спутаю! Адрес, надписанный на конверте, я сыскала легко. Один только раз еще уточнила у булошника, и даже зря, почитай, на месте была. Указанный дом оказался гостиничными нумерами. Приказчик внизу не успел еще, кажется, осмыслить мой вопрос насчет господина Шатского, а какой-то слуга с надетым на одну руку наполовину чищенным сапогом уже махал на меня из угла: - Никак не можно-с, барышня! - Отчего это? – спросила я воинственно. - Изволят-с почивать. После вчерашнего, - прибавил он, сделав этакий жест головою и обутой рукою, что видимо означало случившуюся накануне бурную попойку. - Письмо от доктора Закариуса для господина поручика, - я показала конверт, но, когда слуга к нему потянулся, отдернула. – Позвольте дождаться? Велено передать лично в руки. Ничего такого мне не было велено, однако мне ужасно хотелось посмотреть на неведомого поручика. Бытование в пенсионе разнообразием не блистало, и о некоторых сторонах жизни я знала лишь понаслышке или же из книг. Честно признаюсь, что мне редко бывало так интересно, как за тот час или около, что я добиралась до Сенной. Я только и делала что крутила головою, поминутно поправляя съезжавший платок. Про не закрывавшийся рот и вовсе умолчу. Извозчики с бочками и с седоками, торговцы с лотками и корзинами, бабы с малышней, солдаты – а около немецкой церкви мне удалось углядеть, как из возка вышел иностранный господин под руку с дамой. Ух, какая у нее была беличья муфта! И ротонда тоже вся белкой отороченная. А на меховой шапочке – три длиннющих пера райской птицы небывалой расцветки. Вот я и уселась теперь в уголку, и ждать пробуждения поручика мне было не скучно. В гостиницу все время кто-то заходил, то свиную тушу на закорках мужик притащит, и приказчик орет на него (шепотом, чтоб не разбудить господ постояльцев), мол, не моги с парадного крыльца, то приезжие явятся заселяться, а за ними лакей, погибающий под горой коробок и саквояжей, то еще что. Одно смущало – в холле было тепло, а шубу снимать, пред всеми щеголять горбом своим не хотелось. Пришлось попотеть. Наконец, слуга за мной явился – пройдите-с наверх, барин изволили проснуться. - От доктора Закариуса, письмо, - выдохнула я, взлетев на второй этаж, и тут обнаружила, что барин проснуться и впрямь изволили, а вот встать еще покамест нет. Красивый господин лет двадцати пяти, поручик Шатский сидел на кровати в одном исподнем, спустив на пол босые ноги, и жутко при виде меня сконфузился (уже после я дотумкала, что, верно, слуга не счел нужным указать ему пол посыльного). - Сударыня, обождите там… там, - он замахал руками, выхватывая у меня конверт, и я спустилась в холл опять. Я-то почему-то никакого конфуза не ощущала – все это казалось мне в высшей мере забавным. Пару минут спустя вновь появился давешний слуга и подал другой конверт, поменьше и потоньше – ответ, вероятно, доктору от поручика. Хорошо, что выйдя на улицу, я додумалась на конверт посмотреть. На нем снова стоял адрес и стояло имя, мелко надписанное, но то не было имя доктора Закариуса! «Воздвиженский монастырь, сторожка, Петр Иванович». Новая загадка! Где ж искать Воздвиженский монастырь? Мужской он или женский, кстати? Последняя мысль меня почему-то развеселила. С уже почти привычным энтузиазмом я приступила к расспросам, и вскоре двигалась в указанную сторону. Объяснение, впрочем, на сей раз было столь путаным, что, увидав наконец монастырскую стену в отдалении, я уже не могла сказать, к югу нахожусь или к северу, к западу или к востоку не токмо от дома, но даже от обиталища поручика Шатского. Петр Иваныч сыскался сразу, он проживал в сторожке подле монастырских ворот, и бурно мне обрадовался. Казалось, он только меня и ждал, чтобы продолжить прерванную – со мной ли, с предыдущим собеседником, все едино! – беседу. - Вот и подумай, каково?! – начал он безо всякого разбегу, и следующие две с лишком четверти часа я, сидя в теплой сторожке, пила припахивавший елкой монастырский горячий чай с баранкой и сочувственно слушала – об несправедливостях какого-то чиновника, об неурожае огурцов для засолки, чрезвычайном снегопаде и недавно ощенившейся приблудной собаке Жуке, каковая тут же и вертелась рядом. Тут я шубу сняла, решилась, и, как заметила даже с какой-то обидою, вовсе никакого впечатления на собеседника своими статями не произвела, настолько не терпелось ему всем на свете поделиться. Наконец, где-то в монастыре ударил колокол, старик охнул, поднялся, мне сделал знак посидеть покамест и вышел с письмом. Воротился скоро, очень скоро, и принесенный им конверт снова не был ответом доктору Закариусу. Пожалуй, я бы расстроилась, если б был. Таким манером я побывала еще у аптекаря с трудным немецким именем, который в довершение к конверту сунул мне горсть желтых леденцов, и у нищего по прозвищу Ермолка, которого для меня сыскали где-то в базарных рядах. Если что в общении с ним меня поразило, так это чистота, кристальная белизна ответного маленького конверта, протянутого мне черной с обломанными ногтями рукой. Видит бог, не было на его теле ни в его лохмотьях ни одного места, где бумага могла б сохраниться в такой первозданности. Письмо от нищего адресовалось в какой-то трактир. Нужно было поскорее сыскать его: уже начинались ранние зимние сумерки, и снег опять заторопился и стал жестче и злее, колол лицо, я пыталась прятать руки поглубже в рукава, да рукава и так давно были коротки. Вспомнилась давешняя барынина муфта – вот бы такую! … Трактирщик меня усадил за стол: - Письмо доктора Закариуса! Чрезвычайно важно! – он поднял кверху палец и утащил конверт куда-то за прилавок. До встречи с нищим Ермолкой я оглашала не только имя доктора, но и имя предыдущего пославшего меня человека по-честному, а тут что-то не решилась. Не было трактирщика долго, и вдруг подле меня явился половой с тарелкою щей. Пар над тарелкой поднимался головокружительный (я уже давно жалела о непростительной утрешней щедрости в отношении Карла Ивановича), но я запротестовала: - Что вы! Я только письма обожду, и мне нужно бежать. - Нет-нет, - парень установил тарелку передо мною, выложил пару ржаных ломтей и заговорщицки подмигнул: - ждать придется порядком, к тому же, - тут он снизил голос до свистящего шепота, - уплочено-с, барышня! А и ладно, коли уплочено! Не знаю, что там за отношения у доктора, а тем паче у нищего Ермолки, с этим трактирщиком, но есть очень хочется. Аккурат когда я расправилась со щами, половой вернулся вновь. На подносе его лежал конверт без единой надписи на нем, тонкий-тонкий, будто пустой, и почему-то согнутый пополам. - Ответ-с для господина Закариуса, и просят поклон передать. Снег перестал. Я вышла в ледяной полумрак, прощупывая в рукаве конверт (он точно казался совершенно пустым), и поняла, что не имею ни малейшего представления об том, как называется улица, на которой проживает доктор Закариус.