Доктор Закариус

На сей раз Ванька увязался со мною, и во всю дорогу мне стоило все ж таки усилий не спросить его, чем он занимался накануне, по секретному докторову заданию, но я сдержалась. Все равно ехать вдвоем было веселее, даже без затрагивания интригующей меня темы. Прежде чем отправляться с утра на извозчичью биржу, я завернула на базар и купила кулек каленых орехов да пару горстей мелких леденцов. Мысль потому что надумалась еще с ночи: бог весть, кого там и зачем Салтыков в Захаровке успел подкупить, чьим молчанием заручился, а про детвору-то наверняка забыл. Мелкота ж наверняка приметного карлу вспомнит, он для них сколько-то времени был главной диковиной и развлечением. Ванька план мой одобрил и даже слегка возгордился возложенной на него миссией – беседовать с тамошними ребятами предстояло ему, а не мне. В приступе внезапной скупости заради экономии докторовых средств я наняла на сей раз не крытый возок, а какую-то совсем уж деревенскую телегу, но не пожалела: день так распогодился, что я даже в пути скинула с головы платок и расстегнула шубу, и там, где ехали по открытым местам, ощутимо припекало. Въехали в перелесок. Здесь один склон оставался во власти льдистых синих теней, а второй был весь предоставлен небу и солнцу. Я вертела головою туда и сюда, и поскорее потрясла нашего равнодушного возницу за плечо. - Останови-ка! Спрыгнула с телеги, сошла на обочину и не без труда вскарабкалась по мокрому обтаявшему пригорку. На его невысокой макушке весело подмигивали желтые глазкИ первоцветов. Такая уверенность, такая горделивая доверчивость была в том, как они подставляют головки первому весеннему солнцу, что я чуть не расплакалась. Еще вчера, кажется, была по всем дорогам снежная каша с грязью пополам, и вдруг такое чудо! Я осторожно потрогала крепкий короткий стебелек, еще безлистый, но уже увенчанный золотистой короной. Даже запах в воздухе был сегодня иной, свежий, сырой и чуть пьяный в глубине, напоенный каким-то смутным обещанием счастья. На ум мне зачем-то пришла Катька-косая с ейным Салтыковым. Обманывал он ее, конечно, заради выгоды, а ведь все равно сколько-то радости и ей перепало. Неужто удовлетворилась бы и такой радостью, спросила я себя с недоверием, и досадливо прислушалась к ответу. Вот дура-то. Конечно, чего только в жизни не бывает, взять хоть Нину с Арцыбашевым, но каждый сверчок знай свой шесток, и ты, Варвара Сухарева, пожалуй, про свой изъян не забывай. Ишь как на тебя весна-то навалилась. Но вместо того, чтоб согласиться с голосом разума, я еще раз погладила маленькие храбрые цветы. Подле них, совсем уж мелко, если приглядеться, разворачивали по два трепетных зеленых листка какие-то невидные бурые клубочки, еле успевшие укорениться ниточками корней, еще не стряхнувшие с себя чересчур для них тяжелые и липкие земляные крошки. - Поехали что ль? – недоуменно позвал Ванька с телеги. - Ванька, поднимись-ка сюда! Он в один прыжок осилил пригорок, скользнул по цветам взглядом и широко сладко зевнул. - Ты посмотри, какая красота! Али не нравится? Али ты ей не рад? Ванька солидно пожал плечами. - А чего тут радоваться? - Ну как – чего? Тепло! Перезимовали! Цветы вон! Весне – и не рад? - Раньше был рад, - Ванька шмыгнул носом. – Что тепло и что трава хоть какая появится. А теперь-то мне чего? Теперь я вона, - он хозяйски огладил крепкий армяк, смахнул невидимые пылинки с сапога. – Мне нипочем. Я усмехнулась его словам, но он трактовал это по-своему. - Ты не думай, я что, не понимаю? Чай, не маленький. Заработать надо и заслужить, и я для господина доктора в лепешку расшибусь, он ни о чем не пожалеет, скажет, не зря я Ваньку кормил! И не выгонит меня никогда, - закончил он. У меня защемило сердце, так что я ничего ему ответить не смогла, только притянула белобрысую лохматую башку к себе и поцеловала. А он и не сопротивлялся даже, как раньше бывало. Совсем у нас парень оттаял, слава тебе господи. * Не успели доехать до Захаровки – нам несказанно повезло. Я издали еще приметила, что вдоль дороги тащится приземистая фигурка, странно-знакомая, а нагнали, и точно! Та самая баба, имени которой мы не удосужились спросить, что приглядывала за умалишенной Палашкой. Я опять тронула нашего возчика за плечо, и телега остановилась. - Вот так встреча! – воскликнула я со вполне искренней радостью. – Садись, голубушка, подвезем до Захаровки, ты ведь туда? Баба посмотрела на меня с легким сомнением. Не понравились мы ей, видать, накануне с доктором. - А я-то как раз думала к вам по пути завернуть, - между прочим добавила я. – Думаю, каково убогую-то обихаживать? Помогу, думаю, ради Христа, все полегче будет, - и, за пазуху руку сунувши, сэкономленной на удобствах поездки бумажкой эдак хрустнула. Тут настрой подозрительной бабы мигом переменился, и вот она уж сидела на краю нашей телеги. - Как она, Палашка-то, бедненькая, все заговаривается? – осторожно начала я. – Все мнится ей, что барин жив и дом не погорелый? - Мнится, мнится, а как же ж, - согласно покивала баба, прищурив хитрый глаз, и сделалась до невероятности похожа на фальшивую Василису. Такая расчетливая баба всюду имеется, и Катя Ильинская со знанием дела такую изображала, не иначе. – Все говорит, что никак не можно к барину в кабинет, никааак, что барин занят, и надобно обождать, а видеть его нельзяяяя, - пропела она, и вдруг присовокупила, будто припечатала: - Умалишенная, а жрет много. Я медленно извлекла из-за пазухи трехрублевую, отчего было притухшие глаза бабы ярко засветились вновь. Разглаживая билет, будто позабыв, зачем достала, я проговорила: - А кому ж теперь погорелая усадьба перейдет, да вы все, да деревня? - Бог весть, - она не сводила глаз с денег. – Должно быть, сестрице АлоизийЯковлевича, да только она все ездит где-то в Хранции або еще где с мужем своим, к нам и носу не кажет. Да оно и не стоит теперь ничего, без шакмат-то. Алоизий Яковлевич все в шакмату тую вкладывали, до копеечки. Овсы продаст, барыня к нему, мол, флигель поправим теперя али там ротонду мне лисью справишь, ан уж нету ничего, зато есть фигуры старые треснутые от, прости господи, жида крещеного Яшки Абрашкина, и барин их только что как младенцев не нацеловывает. А пройдет сколько-то времени, и уже они ему не в радость, и глядишь, глазом не моргнули, он уж лес продал, и какой лес! – за бесценок, и опять все Абрашкину тащит… Тут наша осведомительница сделала быстрый, но предсказуемый бросок к трехрублевице, но я была начеку. Руку быстро отвела, однако тут же извлекла еще рубль и сложила две бумаги друг с другом, говоря: - Что ж это за Яшка Абрашкин такой? Где ваш барин нашел его? - Да навроде старьевщика, как я от Палашки поняла, - баба сплюнула. – Чего от такого и ждать, жид крещеный хужей чем вор прощеный. Уж чем он барина нашего завлек, поди знай! А меж тем где-то в столицах обретается, чуть не у самого государыниного дворца, а магазея его паршивей лавки тряпишника. У кого чего старое да ненужное, за бесценок купит, а после полер наведет, да покупателю навроде нашего барина всучит. - Это очень интересно! – проговорила я энтузиастически. – И все свои шахматы Алоизий Яковлевич у него купил? – Да бог весть, верно, не все. Но часто к нему ездил, ой часто! Все говорил – «вот, Яшка пишет, новую шакмату получил небывалую», и сейчас к нему. Иной раз в долг!.. – она досадливо махнула рукой. - А чего ж он их потом раздавал, коли так любил, шахматы-то свои? - Не раздавал, ни-ни. Трясся над ними! Только два разика, много три, и отдал, это если, значит, кто его обыграет. Гараев ПалПалыч раз обыграл, сосед наш из Покровского, тому значит деревянные какие-то, из тех что поплоше, да Митьке-уроду – костяные… Тут баба словно сама оборвала себя на слове, посидела эдак, прислушиваясь к ощущению внутри себя, и только потом мееедленно подняла кулак ко рту и прикусила его зубами. Лицо ее выразило явственный испуг. Я деланно рассмеялась и махнула рукой. - Ты про то, что наш Салтыков тебе наказал давеча? Не боись, он передумал уже! Можно уже про Митю рассказывать, все в порядке! На вот, держи скорей! – я отвела закушенный кулак от ее рта и втиснула в него деньги. – Вон уж и Захаровка показалась! Никак Палашка опять на погорелье топчется? Ты бы проверила! Доброе у тебя сердце, святая ты женщина, с умалишенной валандаешься, - приговаривая так, я ссадила нашу ошарашенную попутчицу с телеги и следила, как она, поминутно оглядываясь, ковыляет по тропе к деревне. Ванька, сидевший тихонько на протяжении всего разговору, вытянул из моего кармана бумажный кулек, развернул и громко хрустнул первым каленым орехом. * Мысль поехать немедля в Покровское, поговорить с удачливым в шахматах Гараевым, мелькала у меня, но пуще того хотелось сыскать столичную лавку «старьевщика Яшки Абрашкина», ведь судя по всему, именно из нее происходили шахматы, подаренные Мите. Те самые, которые, неведомо почему, ищет тот самый неведомо кто… или ведомо? Все же Пичугов? Но зачем ему мог понуждиться черный костяной визирь от не самого дорогого, по всему судя, набора фигурок, зачем? Мне чудилось, что ответ непременно ожидает нас в этой «тряпичной лавке», я почти видела ее перед собою, хотя, честно скажу, в подобных местах отродясь не бывала – мнилось эдакое тесное помещенье, все заставленное и завешанное причудливыми вещицами, нечто наподобие комнаты, в которую я забрела на приеме у Якушева, только темнее и таинственнее. Ваньке тоже передалось мое нетерпение, он перебрался на край телеги, выпросил вожжи и взялся понукать унылую лошаденку, больше создавая видимость деятельной спешки, чем взаправду прибавляя ходу. Дома мы были до темноты, и я еще от подножия лестницы заметила, что в двери засунутая белеется какая-та бумага. Это меня удивило – наш добротный почтовый ящик их чем-то не устроил? Однако это точно значило, что доктора Закариуса нет дома, по крайней мере. Ванька взбежал по лестнице первым, но бумагу подал мне – читай, мол, давай. Я уже из наших упражнений с Карлом Иванычем знала, что Ванька азбуку различает, но грамотей тот еще, свое имя только подписать умеет, и то без уверенности. Мысленно не в первый раз побранив себя, что все руки не доходят Ваньку поучить, я развернула плотную белую бумагу и прочла написанное некрасиво и старательно: «Господину Закариусу и госпоже Сухаревой. Нижайше прошу оказать мне честь быть на моем венчании с девицею Изотовой, каковое иметь место будет двадцать пятого числа сего месяца сего года в десятом часу утра в Вознесенской церкви что на Казарменной.» А ниже, чуть наискось, криво: «Без вас, доктор, мне радость будет не в радость, потому что без вас моя жизнь была бы пропащая. Посему умоляю почтить присутствием.» И опять ровнее и аккуратнее - подпись: «8-го кавалергардского полка поручик Шатский.»