Доктор Закариус

Эжени вскрикнула, всплеснула руками, бросилась к Касьяну, но это было уже все без толку. - Il est mort! Вы его убивали! – она подняла испачканную в крови ладонь, протянула ее перед собой, словно можно было что-то еще исправить. - А сейчас он убьет и нас, - я обернулась и посмотрела в черное дуло пистоля на свою смерть. – Да, Алексей Григорьевич? - Да на кой мне вы сдались, - могучая рука с пистолем опустилась, и черная дыра смертельного раструба перестала меня гипнотизировать, а Пичугов неподобающим жестом грузно, но быстро присел и поднял выпавший из Касьяновой руки листок. Пробежал его глазами, издал слабый сиплый звук, будто воздух втянул сквозь зубы, как от боли, и листок спрятал в карман. – Проваливайте, не до вас. Ваша фортуна, что в бумагу заглянуть не успели. Он вот успел, - мягкий замшевый сапог ткнул под ребра мертвого Касьяна Касьяновича. У меня потемнело в глазах. - А мы всем расскажем! – крикнула я. – И как вы Касьяна застрелили, и как вы Митю убили… в тронной зале. - Это ты про шута? – уронил Пичугов небрежно. – Да кто его там убивал? Сам он от испуга окочурился, только тронули. Забыв, кажется, про пистоль вовсе, я шагнула вперед. - Я ведь доказать могу, ввваше сиятельство, - выговорила я. – Орден ваш, белый слон ваш… в кулаке Митином мертвом зажатый был! Он чуть повернулся, и точно такой же слон на голубой ленте издевательски качнулся передо мной. - Это не ваш! Вы, должно, у брата взяли, а ваш – у Мити нашли! Они нумерные! - Нумерные, - Пичугов усмехнулся. – Да кто тебе поверит, дурочка. И это «дурочка», мягким отеческим тоном оброненное, показалось мне обидней всего за всю жизнь, ей-ей не вру, хотя какими только словами меня не величали. - Сейчас здесь будут agent de garde со всего дворца! – храбро поддержала меня Эжени, все стоявшая на коленях подле трупа Касьяна. – Выстрел все слыхали! Уже сюда бегут! - Им маленько теперь не до этого, - он озабоченно подул в пистоль, потряс его – и убрал за пояс. И впрямь не собирался стрелять более! – У них дела есть поважнее, и такие дела, что все спишут, - прибавил он, кивая на мертвое тело. Не успел он вымолвить, как тяжелый громовой удар сотряс весь дворец, словно на дворе среди ясного неба разразилась гроза. - О! – Пичугов со значением поднял коронованный золотым перстнем палец. – Пушечки подкатили в аккурат. Пора и мне на сцену появляться великим избавителем от крамолы. И страшный человек удалился – поспешая, но не слишком, и, кажется, немедленно позабыв и о нас, и о только что отнятой им жизни. Эжени подняла на меня взгляд. В глазах ее стояли слезы. - Ему никак не помочь больше, Варя? – она погладила Касьяна по круглой голове, казавшейся теперь почему-то не столь уродливой и более пропорциональной, когда тело его лежало на полу. - Никак, Эжени, милая, никак, - отвечала я, и по моим щекам тоже текли слезы, сами собою. Не Касьяна и не в который раз Митю я оплакивала, но наше бессилие против зла, вершащегося на наших глазах. Что были мы с несчастной Эжени супротив грозного, почти всесильного царедворца? Но если бы ненависть могла убивать, Пичугов лежал бы уже недвижим рядом с Касьяном, точно. Эжени поцеловала Касьяна Касьяновича в лоб и опустила ему веки. Вдвоем с ней мы вернули картину на место на крюке, а потом кое-как оттащили тело к стене и положили под картиною. Черный падишах выкатился при этом у Касьяна из-за пазухи. Я бережно вернула фигурку ему на грудь. Никогда не узнать нам секрета, который припрятал для него за картиной отец. А ему самому этот секрет стоил жизни. Промешкай он еще минуту, Пичугов просто вырвал бы конверт из его руки, и Касьян остался бы жив. И тут во второй раз ударили пушки. Если первый раз мне казалось, что бьют прямо по нам, и все внутренности у меня в животе подпрыгнули разом, то сейчас мир на миг разорвался, и я забыла вдыхать. Казалось, коридор заволокло пороховым дымом, но это потемнело у меня в глазах, а коридор, когда я вновь обрела способность видеть, был все тот же, и никакие ядра дыр в нем нигде не пробили. Голова моя гудела. Впору было думать, что это в голову мне угодило ядро. Что ядро теперь у меня заместо головы. Пушки… Пичугов ждал их – и говорил, что намерен явиться избавителем от крамолы. Пустое место дежурного в караулке, залитый чернилами журнал и конвой на лестнице, не впускавший меня в Государынино крыло, все связалось сейчас воедино. Я глянула на встревоженную Эжени отчаянно, и вдруг поняла, что знаю я и чего не знает она: Шатский! Георгий Иваныч мог быть сейчас там, вместе с Никитой Егоровым, вместе с полковником Иловейским, вместе с доктором Закариусом. Пушечный залп в третий раз сотряс галерею, и по его затихании из-за угла коридора разом, будто выстреленный из той пушки, вывернул на нас отряд человек на тридцать солдат. Четкими рядами по двое промаршировал по коридору – ни один даже не повернул головы в сторону двух донельзя перепуганных девиц и мертвого тела у стены, все двигалась как заведенные автоматы. Вместе с тем как по команде дворец будто отмер ото сна. Где-то кричали, где-то пожалуй стреляли (но больше на дворе), а более всего бежали, словно десятки ног туда и сюда, во все стороны разом. Тем страннее это было, что в галерее мы по-прежнему были лишь втроем. Вдвоем. - Убежим, Варя! – вскрикнула Эжени, хватая меня за руку. – Тут что-то страшное творится, я боюсь! Но я помотала головою. Нет, я не скажу Эжени про поручика, подумала я. Нипочем не скажу, а не то она вовсе ума решится от страху – но и уйти просто так, оставить и доктора, и Георгия Ивановича в нешуточной опасности я была не в силах. - Я… хочу понять, Эжени, - пробормотала я, беря ее за руку. – Там делается что-то важное, понимаешь, что не всякий день бывает. Это… это похоже на дворцовый переворот, вот что. Вдруг Государыне грозит опасность? Вдруг мы можем чем помочь? Мы только одним глазом взглянем, что там происходит, и сразу убежим, коли очень страшно. Пойдем! Эжени мялась на месте в сомнениях, но никуда мы с нею не пошли. Потому что теперь из-за угла вывернул и шагнул сразу к нам еще один человек. Спервоначалу мне показалось, что Алексей Григорьевич передумал, не в нашу пользу, и смерть наша все-таки решила вернуться. Но нет – очень похожий, но другой все же человек предстоял пред нами. Михаил Пичугов. Младший брат всесильного царедворца. Эжени приоткрыла рот и забыла закрыть, и я поняла, что она тоже, как и я при первой встрече с Михаилом Григорьевичем, озадачена явлением помолодевшего двойника Пичугова-старшего. Михаил Григорьевич быстро перевел взгляд с меня на Эжени, снова на меня, потом на мертвое тело несчастного карлы и, совсем мельком, на картину, сам себе кивнул, но сказал сначала непонятное: - Второй, выходит. Показал, стал быть, наш Труффальдино, кто ему на деле указ, расставил господ по ранжиру! Что ж, забрал он Петрово завещание? - Братец ваш? – уточнила я. – Забрал, да. - За картиною крылось? – он мотнул подбородком. - За картиною. - И что в нем было? – спросил он небрежно. - Братца вашего спросите! Мы прочесть не успели… - А он, сталбыть, успел, - утвердительно заметил Михаил Григорьевич, и тело Касьяново удостоилось его неопределенного кивка. – Ай братик, молодец, прибрал за собою. Впрочем, хоть вы и не читали, а я бы почище прибрал, - с этим словом он одним ловким красивым движением обнажил шпагу и глянул на нас с Эжени – будто на танец намеревался пригласить. Эжени вскрикнула и ухватилась за меня, не выдержав, что во второй раз мы с нею оказались под смертельной угрозою, но меня все сие привело скорее в недоумение: шпага ж не пистоль, не собрался же он приколоть нас двоих разом одним клинком? А ну как мы будто зайцы обе в разные стороны порскнем? Впрочем, по Эжени явствовало, что она никуда уж не порскнет. Зажмурившись, она бормотала что-то бледными губами, и мне показалось, что вроде бы молитву возносила святому Георгию, но потом я поняла, что было у ней на устах в миг, который она почитала последним в своей жизни. И, пожалуй, насчет последнего она не так уж была неправа на этот раз. Коли она бежать не в силах, так я ее одну не оставлю, глядишь, по очереди Пичугов-младший с нами и расправится. Мне почему-то не было страшно, только досадно, и я, обняв Эжени за плечи, молча глядела в красивое лицо Михаила Григорьевича, и мысли в голове моей носились посторонние. Про то, что не так уж он, например, и похож на старшего брата. А намного, намного привлекательнее – и страшнее. Но нет, не от руки одного из братьев-царедворцев было нам с Эжени, видать, на роду написано погибнуть. Выстрелы, раздавшиеся на сей раз что-то уж очень близко, отвлекли царедворца настолько, что он машинально повернулся на шум. И вдруг средь выстрелов отчетливо раздался женский крик, потом еще один – явственно женский, но несколько надтреснутый. Будто старушечий. Не успев обдумать, что сие могло означать, я потянула так и не разжмурившуюся Эжени за собою к лестнице, но Пичугов про нас словно забыл. Сделавшись опять очень похожим на Алексея Григорьевича, Михаил Григорьевич в точности повторил его маневр: на ходу убирая шпагу, широкими шагами удалился прочь от нас по коридору, даже не повернув головы больше, словно нас не было. - За ним! Скорей за ним, Эжени! Ты слышала – дело уж в Государыниных покоях! Я боюсь, что этот крик… это… Она наконец приоткрыла глаза и смотрела на меня длинным непонимающим взглядом. - Ты что, Варя! Зачем – за ним? Скорее прочь отсюда, из этого ужасного места, бежим! Если это и впрямь coup d'État, нам тут опасно быть! Я припомнила движение ее губ, которое приняла спервоначалу за молитву, и поняла, что таить от нее больше ничего не могу. - Эжени, послушай меня! Прости, я не решалась тебе сказать, но… Там… там, среди заговорщиков – там и доктор Закариус, и… Георгий Иванович тоже там, Эжени, милая! Ему может грозить опасность! Он один из них, Эжени!.. Боже, я не видала никогда, чтоб человек так мигом менялся. Только что она вилась около меня, как безвольный плющ, тянула прочь к выходу и зажмуривала глаза, теперь я выдохнуть не успела, как обнаружила, что Эжени, моя робкая Эжени, ухвативши меня за руку крепко, тащит по коридору туда, куда удалились от нас оба Пичугова. Куда только подевался ее страх! Впрочем, угадываю, куда – кажется, он немного переселился в меня, потому что по мере приближения к Государынину этажу мне делалось как-то зябко. Громкие голоса несомненно звучали отсюда, и выстрелы тоже, и вдруг я натолкнулась на Эжени, соляным столпом замеревшую на лестнице, и не сразу поняла, что стряслось. А потом поняла: в одночасье на дворец обрушилась кромешная тишина, ежели об тишине так можно выразиться. Я подумала, что не может быть ничего страшнее, но оказалось, что может: в аккурат из-за угла, куда нам надлежало завернуть на этаж, упала вдруг на пол, словно у невидимого нам повалившегося навзничь тела, рука – только одна рука в алом обшлаге форменного мундира была видна нам. Рука безвольно разжалась, и с пальцев на ступеньки заскакали крупные капли того же, что рукав, цвета. Эжени, умница, не сомлела – сомлела отчего-то я, и последнее, что помню – ступеньку, больно встретившуюся с моим горбом.