Доктор Закариус

Лист был грубым и сероватым, чересчур плотным – ну да, откудова в крепости хорошей писчей бумаге взяться. А строчки были там, внутри, за двумя изгибами. Вот так вот пополам, и еще раз пополам. Разверни, Варя, и взгляни, а потом заверни снова и – никто не узнает, что разворачивала. Только я обещалась. Глупо, очень глупо. С письмом ведь как вышло? Эжени сразу настояла, как мы с острова вернулись (вернул нас, в два рейса, все тот же Федотка, продавшийся нашей новой знакомице, которую звали Синичкиной Марией Кирилловной) – письмо немедля отнести в дом Изотовых и лично в руки госпоже Шатской отдать. И пошла исполнять. А домой явилась все с тем же письмом в руке, и обескураженная. К бывшей госпоже ее не пустили, а передавать письмо через слугу, вравшего, к тому же, что хозяйки дома нет и она в загородном имении, она сама отказалась. Теперь, по прошествии нескольких дней, Эжени втемяшилось, что меня, должно быть, пустят – мол, я не столь примелькалась там у слуг (хотя она, похоже, позабыла, что мы с нею вместе уже раз обивали порог изотовского особняка). - Да кинь в огонь его, и вся недолга. Не хочет она о муже своем ничего слышать, - предложила я, но Эжени в ужасе затрясла головою – нельзя, мол, никак не можно! - И непременно в руки, Варя! Отдай ей! Убедись, что прочтет она! - Наше какое дело, прочтет или нет? - Да потому, что он, может, просит ее в этом письме с ним ехать, с ним, на каторгу! – зашептала Эжени быстрой скороговоркой. – И пусть бы ехала, ехала… - С чего бы ей с ним ехать? Она, сдается мне, сразу на нем крест поставила, как его арестовали, и с глаз долой – из сердца вон. Да и на кой она ему там? - Ты не понимаешь! Как он там… один… Маша же едет! И ты – разве ты не поедешь тоже, следом за господином Закариусом? Я знаю, что ты поедешь! - Ч-чего? – я ажно поперхнулась. – Эжени, милая, да Маша же к жениху своему едет, а я кто доктору Закариусу? Ни жена, ни полюбовница, ни сестра, ни сватья… То-то он на меня вытаращится, если я в острог заявлюсь! Но Эжени уже не слушала. Она молитвенно сложила руки, глаза ее сузились в мечтательном выражении. - Я бы все отдала, чтоб за Георгием Иванычем! В омут головой, в каторгу, в самый пекельный ад! – прошептала она. – Только быть ему нужной! Кажется, я уловила логику в ее словах – поехала бы, не будь он женат, а так – это право, самое для Эжени сладкое вожделенное право, принадлежит другой. Но дальнейшее в голове моей не укладывалось – ну так и поезжай, а письмо это в огонь немедля! Не хочет законная госпожа Шатская того письма, и точка, хотя не хуже тебя должна понимать, что в нем может быть написано. - Давай откроем?.. – медленно проговорила я. – Может, он не об том ее просит? Может, заклинает, наоборот, чтоб не ехала? А верней всего, - осенило меня, - там и вовсе нету ничего про каторгу. Он же к смерти готовился, всем им, кого на Собачьей голове выстроили, смертный приговор был зачитан. В том письме прощание, а может, какие по хозяйству распоряжения, завещание его. А про каторгу он знать не знал, что выпадет ему туда дорога! - Зачем отдал тогда письмо? – разумно возразила Эжени. Об том я не подумала, но тут же и нашлась: - Да затем, что некогда было ему другое написать! Про то, что жив, что помилование вышло – надеялся, что поведает ей тот, кто письмо принесет. А что прощальным оно осталось – что ж, все весточка. Но все мои доводы не убедили Эжени в том, что с письмом можно сотворить хоть что-то кроме как передать его адресату лично в руки. И вот теперь я, едва рассвело (чтоб адресат не успел никуда сбежать), таращилась на особняк Изотовых – белый, красивый, вычурный, чем-то напоминающий саму его молодую хозяйку, какой я ее видела на свадьбе, – таращилась снизу вверх. Думала, впрочем, не про Изотову. О чем это Эжени толковала? Для чего, ну для чего мне следовать за доктором Закариусом? То-то ему будет пользы! Он вон радовался, что на казенный кошт за своим любезным господином Бечасновым последует. На меня же рассчитывал, что я пока его птицу и книги поберегу. Опять же, Ванька у меня. И тут – здааасьте, я все бросаю (ладно, Ваньку будут рады приютить Ильинские, Карла Иваныча тоже пристрою), и являюсь пред светлы очи – нигде, мол, доктор, вам от Варвары не скрыться. Еще, поди, разрешение на такое требуется, да кроме как жен и невест, никого не пропустят. Невестой что ли ему сказаться? Хороша невеста, горбатая! Да на кой ему невеста, сколько ему годов-то? Поди, поздно уже женихаться. А Георгию Иванычу много охотниц подсластить каторгу и без меня. Вот пускай Эжени с Марьей Кирилловной к их женихам едут – сейчас прорвусь к Изотовой, добьюсь от нее прямого слова, что муж ей постыл, чтоб отошла в сторону и не застила, прости господи, для Эжени дорогу бежать к ее любезному… Ладно, прорвусь к Изотовой – похоже на дельный план, да только как к ней прорваться? Слуги небось мое кривое плечо еще когда запомнили, а если и не запомнили, так спросят, кто такая, и что врать? Думая так, я шла по дуге вокруг ограды особняка, и уже наверное с полкруга одолела, как вдруг странное зрелище явилось мне: некий мужичок, худо одетый, шмыгнул в лаз в заборе немного впереди меня, а потом обернулся и вроде как, меня увидав, подмигнул. Цыганистая его башка сильно напомнила мне лодочника, возившего нас на Собачью голову, с его прибаутками, и не успев осознать, что делаю, я скользнула в туже дыру между двумя чуть погнутыми прутьями. Пролезла, несмотря на горб, ничего! Парк Изотовых был невелик, но славно обихожен: тропинки присыпаны мелкими камешками, кусты подстрижены, клумбы цветочные обложены камешками побольше. Я шаркала шуршащим гравием как ни в чем не бывало, гуляю, мол, на законных правах, гадая, скоро ли меня отседа выдворят под белы рученьки. Цыганистого мужичка нигде видно не было. Может, он мне почудился? С этой стороны дом глядел куда как менее казистым – побелка облетела с мускулистых мужских торсов, поддерживающих балкон. Всмотревшись, я поняла, что каждый второй атлант изображен был мавром, весьма напоминающим чертами – толстый нос, крупные губы, оттянутое кольцом ухо – Нила. Белая краска делала картину особенно причудливою. Ну и зачем я проникла в сад? Двери с этой стороны имелись тоже, но – я подергала – были заперты. Балкон… Я перевела взгляд, почуяв какое-то движение слева и вверху. Мой лукавый провожатый был там – оседлал длинную ветку, доходившую от ближайшего дерева почти до самой балюстрады балкона. Поймал мой взгляд, кувырнулся на ветке, словно белка: мелькнули грязные ступни… и вдруг исчез, канул в листву. Ах вот как? Отчего-то это акробатическое упражнение меня раззадорило. Я огляделась в поисках ветки поухватистей, подтянулась – благо таковая нашлась невысоко от земли – оперлась ногою на кстати подвернувшийся вазон, и через несколько минут сидела уже верхом на той ветке, с которой только что пропал мой провожатый. Платье сбилось у меня выше колен, и думаю, с земли зрелище было вовсе неавантажным. Но мне было уж все равно. Балкон – до его решетки рукой подать – маячил передо мною, вот только как попасть на него, когда промеж ног у тебя шершавый ствол, а руки судорожно вцепились в него же, ибо он вблизи оказался не толще куриного насеста? Зажмурившись для смелости, судорожными рывками я попыталась продвигаться вперед, радуясь, что от ветки не отходит боковых побегов, но чувствуя себя все менее и менее уверенно. Казалось, одно неловкое качание в сторону, и я потеряю опору, тело мое перевесит, и я кувырнусь головою вниз. - Ну и где ты сейчас со своим – «Застряла, красавица?» - бормотнула я вполголоса. Сейчас явление спасителя и сама его реплика были б более чем уместны. Но мужичок более не являлся – «дальше сама», видать, порешил. Чуточку разжмурившись, я обозрела балюстраду – до нее сделалось совсем близко, и, не давая себе времени на то, чтоб сильней испугаться, я ухватилась за перильца и повисла на них, как куль. Перевалилась на балкон, перевела дух. Уф, вроде бы не нашумела – по крайней мере, никто из слуг не бежит сюда, не выдворяет незваную гостью тем же путем, каким явилась. Застекленная балконная дверь ловила яркие солнечные отблески, и мне не было видно, что там, за нею, в глубине комнат, поэтому я просто повернула ручку – и вошла. Привидевшийся мне проводник знал свое дело! Сама Irene Изотова – ах, простите, Шатская! – сладко почивала на постели в каких-нибудь двух шагах от меня, в пене белого и розового, прекрасная, как ангелица. Можно было залюбоваться ее красотою, подсвеченною утренним солнцем, и я было залюбовалась, но тут Изотова повернулась на другой бочок, и я увидела, что позади нее – рядом с нею - в постели лежит мужчина. Молодой бравый усач, не иначе – я перевела взгляд на стул подле постели с небрежно скомканными вещами – гусар, а может, улан, вон и сабля и пара пистолей брошены под стулом, будто ненужные. Ах ты ж блядь, при живом муже. Мне стоило труда не схватить ее за разметавшиеся по шитью наволочки светлые косы и не начать душить. Я впилась себе зубами в край ладони так, что остались красные отметины. Это помогло: теперь я могла действовать разумно, а главное – в опочивальне с двумя спящими – бесшумно. Подле Изотовой на прикроватной тумбе обнаружилась опасная вещица: бронзовый колокольчик для вызова прислуги. Его я, прихватив за язычок, чтоб не блямкнул, перенесла подальше от постели, на туалетный столик. Потом препроводила туда же два вороха одежды – мужской и женской – и, наконец, саблю и пистоли. Потом проверила, заперта ли дверь на лестницу, вытащила ключ и сунула себе в башмак. Наконец, проделав все эти приуготовления, я захватила от печки совок, щипцы и кочергу, вышла на середину комнаты и с удовольствием разжала руки. Грохотнуло доходчиво. - Что, проблядовка, попалась на горячем? – спросила я, дождавшись, пока она очи продерет и на меня взгляд наведет. – Ты мужняя жена, побойся бога! Кабы муж твой сейчас видел твое непотребство? И с этими словами я подняла со стола один из пистолей, взвела – и показала на Изотову дулом. Изотова таращила на меня глаза и ничего не говорила. Но и не орала. Да полно, проснулась ли она, или спит еще, не понимая, кто и что пред ней? Первым опомнился ее полюбовник: - Irene, не обращайте внимания, они не заряжены. Но скажите мне, какой еще муж? О чем эта девка толкует? - Я вдова, Мишель, кого вы слушаете? - Как бы не так! – я попыталась расхохотаться, но получилось скверно. Пистоль я на всякий случай не опускала. – Мужняя жена, да не просто жена – жена государственного преступника, который не далее как в прошлую пятницу присужден к семи годам каторги и последующей солдатчине. Я вот письмецо прощальное от него аккурат доставила, - я вынула письмо и показала им обоим, а больше – Мишелю. - Он должен был быть казнен! – заорала Изотова, делая движение откинуть одеяло, но в последний момент еще крепче в него вцепляясь и натягивая до рта. – Он умер! Умер! - Государыня его помиловала! – проорала я ей в тон, потрясая письмом. - Кто она, Irene? – пробормотал недоумевающий кавалер. – Как ты… как вы сюда попали? – этот вопрос был адресован уже мне. - Влезла через балкон, - я показала рукою. - Сейчас обратно через балкон и улетишь! – визгливо пообещала мне Irene. – Мишель, она мне надоела! Я вспомнила, кто это – это сумасшедшая уродка, которая давным-давно сохла по моему покойному мужу. Отними у нее оружие и выкинь ее вон – пришла через балкон, говорит, вот пусть тем же путем и уйдет. Теперь пришла пора Мишелю попытаться встать, понукаемому своей дамою, но он первым делом обнаружил отсутствие одежды. Поймав его обалделый взгляд, я усмехнулась. - Что, с голой задницей неловко за мной по комнате бегать? - Да уж не хотелось бы, - он тоже усмехнулся. – Может, вы как-нибудь сами перестанете эээ… осчастливливать нас своим присутствием, скажем, воспользовавшись дверью, а мы тут разберемся друг промеж друга, у кого муж и кто кому жена? - С превеликой охотой, но при одном условии. - Каком же, коли не секрет? – определенно, с ним легче было иметь дело, чем с нею. - Пускай госпожа Шатская в моем присутствии распечатает и прочтет письмо от своего мужа. После этого я уйду. - Я не буду ничего читать! У меня нет мужа! Я вдова! Мишель, кого вы стесняетесь? Одно движение – взять и выбросить ее вон! Кто из нас мужчина, наконец? - Глупая идея, - заметила я. – Ну выбросите вы меня с балкона – верю, что вы со мной легко совладаете, особливо ежели не врете, что в пистоле пули нету, - я чуть поклонилась кавалеру, поводя дулом. – Убиться насмерть я не убьюсь, тут не высоко. А вот ногу переломлю запросто. Буду лежать в вашем саду, у вас под окнами, и орать. Зачем вам такое удовольствие? А если прочтете письмо – прямо сейчас, у меня на глазах, - уйду, и не потревожу более. - Irene, - тихо попросил любовник, касаясь голого плеча Изотовой. Я его почти пожалела. Он был не злодей, не дурак, и собою хорош, и даже чем-то Шатского мне напомнил, хоть и в подметки ему не годился. Она не глядя на меня протянула руку, и я вложила в нее лист. Развернуть его и прочесть письмо заняло у нее несколько секунд, и я отметила уже движение, которым она хотела то ли отбросить письмо, то ли разорвать, но вдруг чуть сблизив брови, она явственно вернулась к началу и прочитала письмо еще раз, внимательнее. А прочитав – сунула под нос своему кавалеру: - Видишь? Он дает мне полную свободу. И письмо это написано более недели назад, взгляни на число. Так что я тебе не лгала ни словом, Мишель. Я подам прошение на высочайшее имя! Меня освободят от уз брака с преступником! – это уже мне было выкрикнуто. И письмо Изотова при этой мысли – о высочайшем прошении, только сейчас, видно, ей пришедшей – рвать раздумала, а вместо того сложила и сунула на прикроватную тумбу. - Всё? – спросил меня Мишель. – Вы довольны? Пистоль оставьте только, он вправду незаряжен, а коли потеряю, хлопот не оберусь от начальства. - Да, на этом всё, пожалуй, - я отнесла оружье на стол, извлекла ключ из ботинка (Мишель присвистнул), отперла дверь и выскользнула на лестницу. Из чистой вредности заперла опочивальню и решила, что ключ выброшу в воду. Пусть попрыгают! Чувствовала себя я при этом редкостной идиоткой. Но ведь и своего добилась, хоть и сцена вышла – для водевиля не придумаешь. Видел бы Георгий Иванович, право! И на этой мысли – «видел бы Георгий Иванович» - я села на нижней ступеньке лестницы Изотовского дома прямо на узорный ковер и опять – в который раз за последние дни? - заплакала.