Доктор Закариус

- О как, а я думал, вы над нами смеетесь. А вы тут плачете. Мишель! Полностью одетый, при сабле и пистолях, он спустился с верхней площадки лестницы и присел со мной рядом на ступеньку. - Как вы вышли? – спросила я со слабым интересом, утираясь рукавом, доставая ключ и показывая ему. Грохота взламываемой двери вроде было не слыхать. - Да там плевое дело, не замок, одно слово, что замок. Чуть нажать плечом. Поначалу хотел вашим балконом воспользовался, но потом пожалел ее, - он тряхнул кудлатой русой головой. Нет, не похож на Шатского. И масть другая, и лицо попроще – нос картошкой, хоть украшай его усами, хоть нет, а не спрячешь, подбородок с несерьезной ямочкой, нету в нем какого-то аристократизма и изысканности. Дура потому что Изотова – ГеоргийИваныча на этакого Мишеля променять. - Поедете за ним теперь? – спросил он вдруг. Я вздрогнула. - Вы про Георгия Ивановича? Нет, я – нет. Не я – Эжени поедет. Ну, коли Изотова впрямь прошение подаст, и ей позволят. Эжени любит его. Зачем-то все подчистую выболтала, с именем даже. - А вы ей, стало быть, дорогу уступаете? Тут уж я совсем не хотела отвечать, но и на этот вопрос ответила зачем-то. Кивнула. - Эх, завидую я ему, хоть не знаком, этому господину Шатскому! – протянул Мишель, потягиваясь. - Чему ж тут завидовать? – не поняла я. – Каторге? - Не каторге, а тому, что такие у него бабы… - Какие – такие? Уродки, хотите сказать? - Верные, - он вздохнул. Я хмыкнула. По сравнению с Изотовой все верные, что да, то да. Впрочем, про Изотову снова говорить не хотелось. Мишель вдруг вскочил, будто приняв решение: - До дому провожу вас? И представился наконец – вспомнил! – «Перегудов Михаил Ильич, 11-го Уланского подпоручик». Я просто кивнула: - Я Варя. И мы пошли. Ах да, ключ я прямо там на ступеньке оставила, ну его. Слуга какой-то на нас так и вытаращился, когда мы на его глазах выкатились из подъезда. И смех, и грех – город только просыпается, улицы заполняются торговым людом, а меня под ручку домой препровождает изотовский полюбовник. Ну, Варвара, умеешь устроиться! Идти нам было недалеко, и вскоре я уже указывала рукою на свою подворотню – сюда, мол, пришли. Вдруг мой Мишель нахмурился. - Погодите - Варя, вы сказали? Да как я сразу не понял! Вы – Варвара Сухарева? Пришлось признать, что я она самая и есть. - Господи! Помощница доктора Закариуса! Я столько о вас слышал! Какая удача, что я встретил вас, невероятная! Я настороженно ждала, что последует. - Послушайте! Варя! Госпожа Сухарева, сударыня! Вы должны мне помочь! Впрочем, что это я – «должны»? Вы же хотите, чтоб Irene подала прошение о разводе? Я со своей стороны обещаю, я все для этого сделаю, я ее заставлю, но только помогите мне! - Услуга за услугу? – я было расстроилась, но он замахал руками на меня. - Что вы! Что вы! То есть я непременно и в любом случае сделаю все, что от меня зависит – но если бы вы и господин Закариус… - Доктора Закариуса нет, - сказала я, поражаясь, сколь неестественно звучит мой голос, будто охриплый. – Он… Его нет. И не будет. Он там же, где Георгий Иванович Шатский, ныне пребывает. - И ничего! И даже к лучшему! – он опять превратил свою фигуру в подобие мельницы избыточной жестикуляцией. – То есть, pardonnez-moi, к худшему, увы, конечно же к худшему, но для моего дела, быть может, и лучше, чтоб за него взялась дама. Потому как оно… деликатное. - Говорите, - я наклонила голову к горбу, не очень зная, отказать ему сразу или выслушать (однако же уже давая позволение изложить дело!). Что ж, ведь Эжени с Синичкиной быстро не соберутся – хорошо если через несколько недель смогут поехать, а то и дольше займет. И дорога будет нелегкой и непростой, и ежели у Марьи Кирилловны, кажется, имелись некоторые сбережения, то все сборы дорожного приданого для Эжени ложились на мои плечи – по крайней мере, я это так понимала, раз уж никакого другого толку не было от меня. Деньги, оставшиеся после доктора, да вырученное за Якушевские часы составляли основу, но я уже не раз думала, что раздобыть еще столько и полстолько не помешает. Для этого у меня на уме было несколько средств – наперво, попытаться продать что-нибудь из книг, через все того же Абрашкина (но я и примерно не представляла, сколь ценны они могут оказаться), а затем – просить у, конечное дело, Ильинских, но еще и возможно у Протасовой – а не лень будет скататься в Белокаменную, где ныне обретался Малый двор, и у господина Арендта. Как ни зол он на доктора за последнюю эскападу, а денег, я почему-то была уверена, на такое дело даст. Ну и не в последнюю очередь, видимо, эта мысль мне пришла просто оттого, что хотелось Арендта еще разок повидать. Мало ли оно как дальше жизнь повернется. Однако ж если мне идет в руки возможность заработать самой – глупо отказываться! Опять же, увидеть, чего я сама по себе стою, без докторовых подсказок… - Присядем? – мы, оказывается, уже вошли в подворотню, и Перегудов указывал на нашу лестницу, за неимением лучшего. Что ж, по всей видимости, разговор обещал быть долгим, а в дом мне звать его покамест не хотелось. - Не знаю, с чего начать, - вдруг признался он, дергая себя за ус. – Вдруг оробел: что ежели все напрасно и вы мне ничем не поможете? - А вы начните с любого места, - посоветовала я. – Что-то пропало? Вещь? Дорогая? - Не пропало – но может, может пропасть! Да только не вещь, а человек – сестра моя, Лизавета Ильинична. Куда как дорогая, нет у меня дороже нее да матушки никого. - Сестра? – должно быть, изрядная доля скепсиса звучала в моем тоне, потому что он вдруг перекрестился: - Истинно говорю! Моя родная, единокровная и единоутробная сестрица, Перегудова Елизавета Ильинична. И опять замолчал. - Ну что ж ваша сестра? – попыталась я опять его подбодрить. – Расскажите о ней! Красивая она? Младшая? Сколько лет ей? - Да не то чтоб красотка, - он смущенно хохотнул, - вроде меня, и нос похож, и рот похож, усов только не имеется, что, впрочем, как по мне – уже для иной девицы миловидность. Но молодость, свежесть! Ей ведь всего только восемнадцать – три месяца как исполнилось. - И у нее есть ухажер, - бросила я по наитию. - Как не быть! Даже и не один. То есть был-то один – Митька, нашей двоюродной тетушки племянник, двумя годами ее старше, хороший парень! Голова немного пустая, но добрый, мухи не обидит, веселый, словом, чего ей еще желать? А? – прибавил он как-то жалобно, и я предположила следующий ход: - Но Лизавета с Дмитрием поругались и разбежались, разорвали помолвку, да? - Точно, - с восхищенной благодарностью выдохнул Мишель. – Вот сразу вы в корень заглянули! И если бы просто разбежались, я бы слова не сказал, да и матушка тоже (Lise вообще из нее веревки вьет, избаловала, ужас!) – ну, жаль, конечно, что не сбылось, да дело молодое. Авось, помирятся, а нет, так не судьба. Но у Лизы мигом нашелся новый жених. По правде сказать, мы понять не успели, что раньше случилось – их с Митей разрыв, либо же новое знакомство. Только я в отпуск приехал – мне все разом и выложили. Что жених у нас теперь у нас не Митя, а этот вот… - И как зовут нового избранника вашей сестры? - Вахрамеев Петр Антонович. Сказано было до того неприязненно, что в конце, на «-вич», у Мишеля явственно скрипнули зубы со злости. - Чем же он вам нехорош? – полюбопытствовала я. - Да в том-то и закавыка! Всем хорош, всем! Чересчур вроде как хорош даже – собою недурен, и со связями, и с капиталом, и дом каменный с челядью имеется. Разве что старше он нашей Lise более чем вдвое – ему уж за сорок перевалило, но собою моложавый, волосы только немного редеть начали, а так больше тридцати ему и не дашь. - Он холостяк или вдовец? - Кажется, вдовый… но детей они с первой женой не прижили. - Что ж он как жених, добр? Внимателен к своей невесте, к матушке к вашей? - Да вроде того, - Мишель почесал в затылке. – Подарки дарит, и недешевые! Ручку у ней целует, в коляске кататься вывозит. Лиза, дуреха, в нем души не чает! Матушка рада с ее голоса подпевать – «Петр Антоныч то», «Петр Антоныч се»… Уж и блюда иной раз к обеду заказываются – «как Петр Антоныч любят». А только сердце брата не обманешь – чую, что не то тут что-то, и все! - Искатель приданого? – предположила я. - Да какое у Лизки приданое! Одно слово что приданое! Он, коли не врет, господин обеспеченный, ему то приданое как слону дробина. - А коли врет? – я ухватилась за самую простую идею. - Да похоже, что не врет, - с досадой признался Мишель. – Подарков ей надарил уже на четверть того приданого, если не более. Может, конечно, думает, что за Лизой больше дадут, но и это вряд ли. Дом у нас скромно поставлен, не с чего так ему обмануться. - Может быть, обижает ее? Когда наедине бывают? А вы как чуткий брат и улавливаете – там сталь в голосе невольно расслышалась, тут синяк на запястье из-под манжеты мелькнул… - Нет, и такого не могу об нем сказать, - отвечал Мишель, несколько времени подумавши. – Главное, Лизка вся ажно расцветает, как заслышит его голос в передней! «Петенькой» звать удумала – ну какой он ей «Петенька», сорокалетний пень! Третьего дни матушка была именинница, устроила небольшой вечер – родственники, несколько старых друзей, немного закусок, немного танцев, все очень скромно. Но все ж Лиза, понятное дело, первая для танцев партнерша – для всех кузенов и холостых сыновей матушкиных старых приятельниц. Так она что удумала: раз, говорит, я теперь просватанная невеста, я только с «Петенькой» танцую! Так с ним весь вечер и проворковала, перед гостями неловко! Я покачала головою. Похоже было, что в Мишеле попросту вскипала братская ревность при взгляде на новое увлечение былой подруги детских забав, и только. Троюродного Митю, ровесника, он худо-бедно соглашался брать в компанию, а сорокалетний «Петенька» был ему совсем чужой, а что сестрица выросла и сама теперь свою жизнь выбирает, брат признаться себе страшился. - Господин Перегудов, - начала я осторожно, - скажите, чего вы хотите? Чтобы я проверила досконально прошлые и нынешние обстоятельства Петра Антоновича Вахрамеева и подтвердила вам, что опасться нечего, он не всклепал на себя чужое имя, не убил свою первую жену, не женат тайно на непотребной девке и не врет об доходах и расходах, - или… - Чтоб Lise за него не выходила! – выпалил Мишель, не дожидаясь моей формулировки второй возможности. – Чую я, чую, что с ним, с Вахрамеевым этим, что-то очень не так. Объяснить не могу, а чую! Сердцем! – и он стиснул кулак у левой стороны груди, будто клялся.