Доктор Закариус

Так вот и вышло, что я влезла в это дело – первое, выходит, дело без доктора Закариуса. И зачем влезла? Только ли ради денег, или уговоры Мишеля сыграли свою роль, или еще в чем причина? Но влезть-то влезла – а как подступиться, все не могла придумать. Мишель наотрез отказывался меня знакомить с сестрой («Ну что я скажу? Ну что она решит?») – и там паче с Вахрамеевым; я должна была искать пути к тайнам прошлого нового жениха Елизаветы Ильиничны сама. С этой неотступной мыслью вошед на другой день ввечеру домой, я обнаружила сидящих при свечке и негромко, уютно шушукающихся Эжени и Синичкину – и привычно не обнаружила Ваньки. Где тот обретался, я примерно знала – верней всего, у Ильинских, и это меня тихонько радовало. Вот ведь, ни приязнь и ласка Кати Ильинской, ни ее дары, ни достаток – ничто не могло, во исполнении ее мечтания, привлечь маленького дикого звереныша к дому (не в последнюю очередь виной был, думаю, Матвей Петрович, они с Ванькой так и не перестали до недавнего времени при редких встречах играть двух ежей, при любом слове друг на друга щетинящих иглы, даром что похожи были как горошины одного стручка), а привлекло – вовсе глупая мелочь: во дворе у Ильинских пегая сука ощенилась, да не какая-нибудь породистая и охотничья, а просто приблудная, дворником прикормленная. И от этих трех уморительных кутят Ваньку было за уши не оттащить. А Кате и радость… Марья Кирилловна дернулась при моем появлении и смутилась – почему-то она меня робела, до сих пор что ли про перекупленного Федотку вспоминала? Да ее-то я не винила, разве что самого мальчонку, но и того не слишком. Чем они занимались с Эжени, было ясно: все составляли, бесконечно правили и перебеливали прошения – Синичкина добывала где-то образцы (или ее так заверяли, что те писульки могут послужить образцами – я раз заполночь, как все разошлись, нос засунула – такой страх канцелярский, не то чтоб составить подобное, а читать невыносимо), Эжени что-то по ним писала, Марья Кирилловна делала из письмен ее более или менее русский текст, кому-то показывала, возвращала с исправлениями, и так по кругу. Конца и края этой работы было не видно, но она поддерживала в них обеих силы. На сей раз, впрочем, дело, похоже, сдвинулось: - Завтра отправляем! – Эжени подняла ликующее раскрасневшееся от свечи лицо, показала мне стопку исписанной бумаги. – Говорят, две недели – и все! И мы едем! - Ну две не две… - Синичкина наморщила тонкий носик, потом поймала мой взгляд и опять стушевалась. Более чтоб ее подбодрить, чем в какой-то надежде, я сказала: - А что, МарьКирилловна, вы часом к Перегудовым в дом не вхожи? Ищу-ищу к ним дорог – может, вам Эжени говорила, дельце одно мне тут поручено… - Перегудовы – это Олимпиада Ивановна с дочкой? – откликнулась вдруг Синичкина живо, чего я не ожидала. - Коли дочка Лизавета Ильинична, то… - Лизавета Ильинична; ее я, по правде, и не видала никогда, так… - Но с матушкой вы знакомы? – я подтащила кресло и подсела к их столику ближе. - Тоже не то что я… Тетушка вот с ней дружбу водит, каждый вторник бывает, а то и чаще. Пасьянсы они что ли раскладывают, иногда и сыграют по маленькой, чаевничают, косточки перемывают знакомым. И пока я обмысливала новые сведения, Синичкина вдруг прибавила: - А вы, Варя, в шахматы индийские играть не умеете? Кабы вы умели, все бы куда как просто было – я от тетушки всякий раз слышу, что Олимпиада Ивановна на нее сетует, мол, не сыграть с ней в шахматы, потому как тетушка необученная, а с сынком только своим играет, но у него когда еще отпуска дождешься, - мелодичный тихий голос Синичкиной будто переменился, и я наяву услышала ворчливую старушку, которой до смерти осточертело приевшееся общество давней подруги, а ничего нового жизнь раз от разу не приносит. - О, я играю в шахматы! – сказала я с жаром. – Я так играю, что я чуть не померла от ужаса через ваши те шахматы. Я и в этом доме через них очутилась. Веди меня, МарьКирилловна, к своей тетке, и спасибо тебе, милая! Синичкина робко потянулась ко мне, и мы обнялись и расцеловались. * Эжени спала давно, и сопел в кресле наполовину раздевшийся, прежде чем его сморило, Ванька (возвернувшийся поздно, весь в пыли и песьей шерсти), а ко мне сон не шел. Наконец, я сызнова затеплила свечу и подвинула к себе бережно сложенные и обернутые в лоскут чистой бумаги прошения – все, что за день успели накропать две мои страдалицы. Первое, что я развернула, было прямо и бесхитростно адресовано Государыне – «Ваше Величество, Государыня Императрица, припадаю к стопам, прибегаю к вашей милости…» - и все такое. Прошение было от Эжени – она (а вернее, Синичкина за нее, своей рукою) писала, что ни о чем так не мечтает, как воссоединиться в присужденном ему поселении с Шатским Георгием Иванычем, ее женихом. Женихом! Я тихо фыркнула, но не из-за дерзкого назначения моей злосчастною подругою себя на роль невесты человека, который на свободе едва ли вообще ее замечал. Тут было другое. Ох, не будет Государыня это даже и читать, да и не дойдут эти наивные писульки до нее – кто-не-то из мелких царедворцев швырнет их – по летнему времени не в печь, так в нужную яму, и все дела. Разве что лично бы встретить Государыню, в ноги ей броситься, тогда, глядишь, пожалеет женщина женщину, человек человека. А государственная машина – та нет, та человека нипочем не пожалеет. И с этой мыслью я записку Эжени, вздохнувши, отложила, потянула к себе чистый лоскут и вывела: «Ваше Величество, милостивая Государыня наша, к вашей милости припадает безвестная девица Варвара Сухарева…» Наутро буду думать, что сия глупость мне во сне примерещилась. * Шахматы у мамаши Перегудовой были недурны. Не чета, конечное дело, царским, но гладкие, точеные из красивого дерева – белые словно березовые, все в узелках короеда, создававших собственный неповторимый узор на каждой фигуре, а черные – красные, и может статься из настоящего красного дерева. Ну а если и подкрашенные, то очень искусно. Тетушка Синичкиной – по фамилии, на удивление, Воробьева – ввела меня в дом Перегудовых с такими ужимками и секретными ежеминутными подмигиваниями (уж не знаю, что наговорила ей Марья Кирилловна про мои тайные цели), что я чуть не пала духом, но все ее гримасы мало интересовали Олимпиаду Ивановну опосля того, как слово «шахматы» было в первый раз обронено. Ни словечком не прокомментировав мою горбатую обличность, едва дождавшись, когда опустеет моя чашка, хозяйка дома усадила меня за доску. Ее нетерпение было заразительно, и я принялась играть на серьезную, да вовремя сообразила, что для первого разу надлежит непременно старушке поддаться. Старушке? Одета она, точно, была по-вдовьи и старушечьи, но глаза на пухлом добродушном лице сверкали остро и хитро. Дочери ее осьмнадцать, сын, должно быть, не намного старше, так есть ли ей пожалуй и сорок? И пока я размышляла об том, Олимпиада Ивановна, изучивши доску, всплеснула руками: - Да ты, мать моя, никак за дуру меня держишь? Уступить решила, а? В поддавки сыграть? Превосходство показываешь, подарочками швыряешься? – мизинец ее, с длинным аккуратным ногтем и маленькими нефритовым ободком, тыкал в туру, взятием которой я манкировала. Я всплеснула руками, будто только сейчас приметила лакомую для моих фигур возможность, поспешила заверить соперницу, что и в мыслях поддавков не держала, и поскорее ту туру взяла. Только, надобно сказать, мне это не помогло: все равно Олимпиада Ивановна выиграла подчистую. - Хорошо, - ее тучное тело удовлетворенно откинулась в креслах. – Глашка, стаканчики! Стаканчики – как выяснила я в этот же самый первый раз – означали вишневую наливку, малую рюмочку которой Перегудова позволяла себе после каждой шахматной победы, и соперницу тоже не обносила. Сопьюсь, как доктор Закариус, мрачно подумала я после четвертого визита, будем на каторжном поселении два сапога пара. Наливка была сладка и пилась как-то незаметно легко. Проигрыш же хозяйкин – пока в моем послужном списке таковой имелся, увы, всего один – сопровождался понюшкою из большой табакерки, украшенной рядком камней. Олимпиада Ивановна сунула и мне табакерку к носу – но не чтоб угостить, а похвасталась. Спросила: - Что написано азбукой каменной, разумеешь? Я пригляделась. Первый камень был бел и мутен – опал? Второй, синий кругляшок с малой белой прожилочкой, узнала точно, то был лазурит, у дядюшки имелись четки целиком из оного. Третий был зеленоват, но никак в моем разумении на драгоценный изумруд не тянул, однако ж и первых двух, вкупе с числом камней (я успела счесть) мне было довольно. - «Олимпиада»! Красота какая в вашу честь сложена! Старушка довольно покивала, но был в ее довольстве и какой-то оттенок недовольства, губа что ли нижняя подобрана – мол, хотела озадачить, да не вышло (оно и после проигрыша как раз пришлось), и я поспешила сознаться: - Вот этот лиловенький признать не могу! Дважды он тут, за какую же буквицу стоит? - Аметист, - солидно объяснила хозяйка, - представляет букву «А». Петр Антоныч Вахрамеев мне третьего дни поднесли, дочери моей жених. - Дочь вашу Елизаветою зовут, - проговорила я раздумчиво, - как бы он ей такое собрал? На «е», пожалуй, камня и не выдумать? - А вот и собрал! – Олимпиада Ивановна захлопала в ладоши, радуясь моей недогадливости (нет, все же правая я была, что пыталась ей поддаться спервоначалу, просто тоньше надо было быть, тоньше!) – Еще вперед меня собрал, к именинам Lise. Ей табакерка, правда, ни к чему, она табаку не нюхает, он ей на ароматнице имя сложил. Это я, считай, уж после на подарок напросилась, как увидала такую красоту. Но что с «е» повозиться пришлось, то ты в корень зришь. Он ей элизу написал, и на «э» солнечный камень электрон поставлен. - «Элиза» что-то коротенечко, - буркнула я. Старушка фыркнула. - Коротенечко может и коротенечко, по сравненью с моею, да только у ней на «и» не иаспис бросовый вставлен, а всамделишный изумруд в пол-карата, а на «а» последнюю – алмаз, и того не менее! Я вежливо поцокала языком. Какого размера мог быть изумруд в пол-карата, я представляла слабо, но если камни на Лизиной коробочке хоть в половину матушкиных, то подарок дорогонький. Про себя я быстренько разложила «варвару» на драгоценные камни. Это ведь выйдет целых три алмаза да парочка рубинов! Но хоть убейте, не могла подобрать камня на «в», однако ведь должен же был существовать на свете для меня хоть какой-нибудь завалящий верденит? так что даже, сама себе усмехаясь, забежала дорогою от Перегудовых в лавку Абрашкина, благо, было по пути, и – спросила у старого антиквара. Вышла от него снабженная знанием об вериллии и венисе-камне, и оба мне еще и показали. Прозрачно-зеленый вериллий понравился мне более, чем тускло-кровавая вениса, и картина получалась завлекательной: круглая коробочка черненого серебра, а на ней перемежно зеленый-белый-алый сверху и снизу, а посредине можно крупный аметист, за последнюю «а» ответный. Аппетиты у тебя, Варвара, пряма как у Катьки-косой, попеняла я себе. Вот о чем-чем, а о дорогих каменьях только мечтать недоставало. Довольно с тебя и янтарной, все из того же Элизиного электрон-камня, брошки, подаренной Ильинской. И то для такой как ты много. Однако время шло, и к Перегудовой я исправно таскалась уже вторую неделю, гоняла чаи с хозяйкой, отмечала ее шахматные победы сладкой вишневой наливкой, а дочь ее мелькала всего лишь дважды, и сойтись мне с нею никак времени не было. Первое появление ее отчего-то врезалось мне в память: я немедленно подумала, как верно было поставить наперед ее имени камень электрон. Золотоволосая, очаровательная, в каком-то желтеньком кстати платье, Елизавета Ильинична была сама как янтарик, как солнечный луч. Вбежавши в комнаты поприветствовать маменьку, она споткнулась об меня глазами – и я увидела взгляд на себе, на своем кривом плече такой, каким она глядела бы на раненую птицу, на брошенного кутенка. Выслушав же матушкино представление гостьи, немедленно протянула мне обе руки, а потом и обняла порывисто, к сердцу прижала. На брата, Мишеля, она и впрямь была похожа – и нос чуть картошкой, и ямочки на пухлых щеках и подбородке, и от всего этого веяло и здоровьем, и совершенством. Что же до жениха ее, Петра Антоныча, то его мне никак в доме Перегудовых уловить не удавалось.