Доктор Закариус

Допрежь жениха явился букет, точнее, два целых букета. Оба составлены были безукоризненно – из темных роз и махровых левкоев – для матери, а из светлых, с незнакомыми мне золотыми звездочками среди них – для дочери. И к чему тут было придраться, даже если очень хотелось? К тому, что левкой мне пахнет капустным супом? Следом за букетами явился и жених, и я воззрилась на него с нескрываемым любопытством. Петр Антоныч, точно, не был юнцом, и волосы – тонкие, неопределенно-русого цвета, о котором хотелось употребить слово «мышастый», точно, были у него редковаты надо лбом. Был он невысок – но все ж выше своей невесты, подтянут, строен и совершенно безукоризненно одет. Я припомнила, со внутренним вздохом, штопанный на плече камзол доктора Закариуса. О нет, у господина Вахрамеева все было новым или почти что новым – жилет, сертук, панталоны и хальстух, и светлая летняя шляпа. Лиза при его появлении просто расцвела. Я же глядела во все глаза, да притом не исключаю, что глазами Мишеля. Мне хотелось, отчаянно хотелось заметить в нем что-то дурное. Но только не было в нем ничего дурного. Он вежливо подошел мне к ручке, едва Олимпиада Ивановна нас представила, после чего она поспешила меня спровадить – мол, пускай дети (так и сказала – «дети») побудут вдвоем. Я осмелилась ввернуть в дверях, надеясь на ее ответ хоть какой-то: - Господин Вахрамеев, кажется, порядком постарше Lise? – но Перегудова попросту не удостоила меня ответом. Ладно, думай, Варвара. Думай. Что не так в нем, что не нравится Михаилу Ильичу? Слишком безупречен, поперек безалаберной уланской натуры Перегудова-младшего? Быть может, по прошествии времени меня чуть ближе подпустят к влюбленной паре – да сколько ждать? Что ежели зайти с другой стороны, и попытаться разведать о Вахрамееве что-то иное – о прошлом, о дружеских и родственных связях? И с этой мыслью я круто развернулась на пятках и побрела к Ильинским. Катя мне обрадовалась, но помочь, увы, ничем не могла, и в ожидании Матвея Петровича мы – с обнаружившимся тут же Ванькой – успели выкупать и покормить из рожка жидкой молочной кашею трех щенков, а Матвей Петрович, едва вошед на двор, расстроил меня вопросом о докторе Закариусе. Я могла только покачать головой. Ничего нового, все на том же месте. В крепости отсылали прочь, говоря, что ни свиданий теперь не положено, ни сведений об арестантах они давать права не имеют, так что мы не знали даже, там ли он все еще или уже куда-то отправлен. Малый двор по-прежнему в опале, и оттого бессилен, и у Абрашкина тоже ничего не прибавилось с тех пор, как он сообщил нам о намеченной казни. На Нила надежды никакой. Марья Кирилловна и Эжени отправили свои прошения, и коли через месяц ответа не будет, пойдут пытать счастья в дворцовый сад, куда Ванька показал им лаз, а я бы могла их провести через наш пенсион и так, потому что сады наши с дворцовым соприкасались. - Я был у одного старого товарища, - Матвей Петрович присел рядом с нами на крыльце, не боясь испачкать лосины (а зря). – Нынче он переведен – с недавних пор – во дворцовую канцелярию, и сумел давеча взглянуть в списки отправленных на поселение. И Жорж Шатский, точно, есть там, и ваш Константин Аксенов, - (то было имя жениха Синичкиной). – Но доктора Закариуса он там имени не видел. Я нахмурилась. Ванька отчетливо запомнил, во время моего барабанного беспамятства на Собачьей Голове, да и Эжени с Марьей Кирилловной в один голос подтвердили, что для всех арестованных дворян, помимо казненных зачинщиков, мерою наказания названо было поселение – в Павловском заводе или же в Полуторовске. - Варя, как настоящее имя доктора? – спросил Матвей Петрович, почесав указательным пальцем свою соболино-черную бровь, на что Ванька немедленно – не нарочно – отзеркалил его жест другой рукою. Засмотревшись в который раз на их сходство, я не сразу поняла вопрос даже. - Так… доктор Закариус же, - растерялась я. - Он иностранец? Мне казалось, что нет, что русский родной ему язык, более того, по давнему первому моему с ним знакомству у меня сложилось чувство, что он никакому другому и не разумеет. И я всегда полагал, что «доктор Закариус» - что-то вроде сценического имени, то бишь профессионального, под которым он распутывает загадочные дела. Но в списках судебных он должен быть под истинным своим именем, Варя, понимаете? - Понимаю, - я нахмурилась, - но я никогда, ни от него, ни от кого другого, не слышала иных его имен. Какой-то смутный образ мелькнул в голове моей. Кто-то, кто не называл его иначе, но и от «доктора Закариуса» приходил в веселое недоумение, словно знал, что имя точно не истинное… Только кто? Шатский? Да нет, тот всегда был с ним уважителен… Кто-то во дворце? И только потом, бредя уже домой, совершенно не преуспев в отношении дела Вахрамеева – Матвей Петрович никогда об этом господине не слыхивал – я вспомнила, одного человека, позволявшего себе иное имя в обращении к доктору Закариусу. Нил – Нил кричал мне, оправдывая свою трусость, «Захар сам себя сгубил». Или даже не «Захар», а «Захарка»? Нет, кажется, без еще одной встречи с Нилом мне не обойтись… И даже самой себе я не могла сознаться, радует меня сие решение или огорчает: вправду не знала. Однако дело, порученное мне Мишелем, так с точки и не сдвинулось, и я опять принялась крутить его в голове так и эдак. Найти, где Вахрамеев квартирует (проследивши за ним), потолковать с прислугою? Это, пожалуй, можно… Но что еще? Мишель и сам о нем расспрашивал, неужто мне скажут больше, приоткроют такие секреты, которые от него утаили? Про «женскую тонкость», потребную в этом деле, он мне толковал… А что если… Что если сей господин будет вдруг, не в прошлом, а теперь же, уличен в измене своей невесте? Кабы я была не уродкой, а смазливой девицей – право слово, попытала бы счастья, построила ему куры… Эжени вдруг пришла мне на ум – не красотка, но ведь мила, и, в отличие от меня, стройна и гибка… но просить о таком Эжени был грех. Однако если найти такую красотку, что не погнушается, и из нужды в деньгах… Ох. Да на что такие сложности – а ежели не красотка, а письмо? Анонимное письмецо получает вдруг Lise Перегудова, а там намеки на неверность жениха. А? Каково? Разве не достигнем мы тогда той же цели – разорвать помолвку? Ведь Мишель не просил меня о том, чтоб я вправду сыскала что-то гадкое в прошлом или настоящем Петра Антоныча, он прямо просил, чтобы сестра за него не выходила, а уж по какой причине – это как мне будет угодно. Сойдет даже, если жених сам покинет Lise – ведь вполне может быть, что не она, а он получит анонимное письмо, так? Но нет, как бы из такого не вышло какой неприятности для Мишелевой сестрицы в будущем, лучше не рисковать. Впрочем, в письме может быть не уличение невесты, а намек на что-то будто бы мне известное – и ежели у него впрямь рыло в пуху, не сочтет ли он, что раскрыт, и не поспешит ли согласиться на все условия анонима – например, оставить Lise? Не подумал бы, правда, на Мишеля в таком раскладе… Тут мне стало стыдно. Не так стыдно и больно, как когда я решила, что из-за похищенного мною пехотинца Митя с жизнью расстался, например, а больше гадко от самой себя. Варя, как ты даже можешь о таком думать, прикрикнула я на себя строго. Не тому ведь тебя доктор Закариус учил, когда вы с ним дела хитрые распутывали! Разве он рекомендовал тебе грешить против истины, разве не ратовал за то, чтоб покарать злодея и вывести правду на свет? А не знаю, вдруг честно подумала я. Не знаю, чему он меня учил, тому или этому, истину искать или душой кривить, потому как, говоря по правде, он ничему меня не учил вообще. Да полно, умел ли он сам что-то по сыскному делу, или больше вид на себя такой принимал? Возможно ли было перенять от него хоть одну методу, кроме как пялиться до боли в глазах в хрустальный шар или биться лбом об стол, зайдя в тупик? Я стала на пальцах перебирать дела, в которых мы вместе с ним в розыски пускались, и поразилась тому, сколь их мало. Пропавшую лошадь – ну, он впрямь нашел, но разве при том душой не покривил, разве истинного виновника назвал? Нет, напротив – наградил деньгами, да еще теми самыми, что у безутешного искателя выудил, выдав актерский номер с «волшебным» реквизитом за мастерство. Потом – потом было дело Арцыбашева, точнее, фон Бергайзена, то есть мнимого. Тут, конечно, доктор был на высоте, и все ниточки в единый узелок связать сумел, да только опять – убийца-то от нас утек, а невиновный (ну, почти невиновный) загремел в острог и с жизнью расстался! Дело о пропавшей барыне и вовсе липовым оказалось… А что до убийства Мити – тут доктор вроде как все на меня перевалил, а сам только интересовался во дворец за бумагами Бечаснова проникнуть. А уж если припомнить, куда нас то дело завело! Меня пробило холодными мурашками, сбежавшими вниз от шеи и плеч. Господин Закариус, вы были обманщик? Вы просто умели так себя поставить, будто что-то знаете и проникаете в тайные материи глубже других, а на самом деле вы… а на самом деле вы – кто? Как так вышло, что я совсем не знаю вас, и даже имени вашего истинного не знаю? Впрочем, Шатскому вы, кажется, когда-то помогли в самом деле… но, может, просто повезло, так карта легла? Все равно подробностей того дела я не знала, и даже Матвей Петрович толком не знал, а больше мне теперь было не у кого спросить. Что ж, я наметила себе следующий шаг: встретивши в очередной раз нашего неподходящего жениха в доме его невесты, я притаюсь неподалеку и сопровожу его до дома (по своему положению при Олимпиаде Ивановне я не могла даже напрямую спросить у нее адрес! возможно, его знал Мишель, но он в последнее время у матушки появлялся редко, бог весть где ночуя, в полку или все у той же Изотовой) – а там попробую завести беседу с дворником, лакеем – с кем бог пошлет. И надобно заметить, что тут мне начало везти. Уже на следующий же мой визит к Перегудовой-старшей я сызнова увидала, по окончании игры (недовольная Олимпиада Ивановна занялась табакеркой), сперва Лизу, заглянувшую меня поприветствовать – она опять очень сердечно меня обняла и настойчиво принялась угощать чаем с пастилою – а вскорости и Петра Антоновича. Снова вперед него явились цветы – и снова, едва допустив поздороваться, Олимпиада Ивановна поспешила было выпроводить меня вон, только вот я на сей раз не спешила уходить, тянула свой чай как можно дольше, и даже сделала Петру Антоновичу несколько в меру нелепых вопросов – не бывал ли он в Лавреновском (нет, не бывал) и не ему ли давеча Матвей Петрович Ильинский через меня желал передать привет («благодарствую, но сей господин мне не знаком»). Наконец, Глашке велено было меня окончательно и бесповоротно проводить, а я и не возражала. Присела в соседнем дворике под сиреневый куст и приготовилась ждать. Дело было к вечеру, стало быть, навряд ли Вахрамеев повезет невесту кататься. Скорее, посидит сколько прилично, да и откланяется, а я как раз до дому его и сопровожу незаметно. Куст мой был хорош, густ, а насест – искривленная ветка старой сирени, почти стелившаяся по земле – удобен, и хуже сиживали. Вдруг – прошло совсем мало времени – хлопнул выстрел двери, и мимо моего куста провлекло на всех парусах – не Вахрамеева, но Лизу Перегудову. Без шляпы, в домашнем платье, придерживая на груди шальку, она почти бежала, и мне показалось, что на бегу всхлипывала, а глаза ее были красны. Неужто поругались? Сами собой, без всякого моего участия? Я изготовилась – следом за плачущей невестой немедленно должен был явиться покаянный жених, но что-то долго не являлся. Только более чем через четверть часа – я уже отчаялась и гадала, нет ли иного выхода из дому – наконец показался Вахрамеев, однако мигом кликнул некстати подвернувшегося порожнего ваньку – и только его и видывали! За пролеткой мне было не угнаться. Упустила, получается, растяпа. Что ж, делать нечего, оставалось возвращаться домой и ждать следующего визита к Перегудовым. У меня сил уже не осталось ломать голову над очередной странностью – все же не хватало мне чего-то для этого, может, ума, а может, компании, собеседника, с коим можно бы обсудить было то и это. Я поднялась со своего насеста и побрела прочь, как-то особенно неуклюже ощущая под платьем свой горб. Вот ведь, вроде бы почитай всю жизнь при мне сие украшательство, привыкнуть бы должна – ан нет, что-то так захотелось вдруг сбросить его прочь с себя, да и побежать с этакой легкостью, каковой я никогда прежде не ощущала… А может, то был не горб, а навалившееся на меня одиночество. На кого могла я на всем белом свете положиться? Как с детства в дядином семействе была лишней и ненужною, так почитай ничего и не переменилось. Поманил меня доктор зачем-то мыслью, что на что-то я ему сгодилась, чем-то глянулась, но миг – и он исчез вникуда. Для Эжени, для Ваньки, для Синичкиной, для Кати (умолчу об Шатском) – значила я что-нибудь, или так, была ступенечкой перевалочной, как когда-то для Мити? И рассуждая так с самой собою, я обнаружила себя зачем-то не возле дома, а в полумраке стоящею у забора нашего пенсиона.