Доктор Закариус

Это, если подумать, было кстати: решение поговорить с Нилом про докторово прошлое давно во мне зрело, а с площади соваться нынче во дворец было глупо, тогда как со стороны сада оцепления вроде не наблюдалась. Я приподняла знакомую штакетинку да и через минуту уже гуляла по знакомой дорожке в сторону пруда, на котором когда-то подглядела Митино катание с Государыней. Больше года я не была в нашем саду, и теперь на меня накатили воспоминания. Как Лешенька наелся волчьелыковых ягод, как я пряталась от Егоровны во-он за той елочкой, а на сем постаменте как стояла прежде красивая мраморная фигура, да куда-то подевалась… На дальнем берегу пруда смутно белела купальня – не думаю, что выстроена она была для Государыни, уж больно мала и неказиста, но впрочем, с дворцовой стороны пруда, и наши пенсионеры ею никогда не пользовались. И сейчас мне почудилось вдруг, что на фоне светлой стены купальни прошла человеческая тень. Кто-то был там, возле пруда – притом тень мне показалась что-то уж очень черна. Или человек был в темное платье одет, или – на ловца и зверь бежит, так, выходит? Однако покуда я дошла до берега, человек будто делся куда-то. Я встала на краю, у камышей, у малых деревянных мостков, изо всей силы всматриваясь в сумеречную водную гладь и пытаясь понять, не привиделась ли мне фигура, но тут до слуха моего донесся явственный всплеск. Человек (теперь я видела, что то человек) вошел в воду напротив, у самой купальни, и плыл сейчас в мою сторону, только как-то чуднО: не саженками, а шумно выбрасывая из воды обе руки разом, вместе с головою и плечами, поднимая тучи брызг. Плыл быстро, и в следующий миг я различила с радостным узнаванием: Нил! Человек точно был черен, и голова его обрита. То был Нил, больше некому; длинные черные руки взлетали резким единовременным движением, будто крылья, потом на миг человек скрывался под водою весь, и смешно и неожиданно мелькали позади его пятки, и снова словно птица расправляла крылья, делаясь ко мне все ближе и ближе. - Нил! – выкрикнула я в радостном изумлении, позабыв как-то про нашу последнюю неуклюжую встречу. Черные руки на мгновение замерли, но тут же приветственно замахали мне обе (и как на воде при том держался?) - Варя! Я сейчас! – Нил прибавил скорости еще, и через несколько мнут был уже в паре взмахов от моего берега. Тут я дала себе труд несколько задуматься, аж пискнула и присела, только зажмуриться не успела: Нил уже подтягивался на мостик на сильных руках, и мгновенья не прошло, как я смогла убедиться, что опасение мое было напрасно. Сумеречный купальщик оказался облачен в несвойственные ему короткие полотняные штаны, навроде тех, что носил мой спаситель, Макар-телят-не-гонявший. - Господи, Нил, какое счастье, что вы не нагишом купались, - выдохнула я искренне. – А я уж испугаться успела! Нил глубоко вздохнул и выдержал небольшую паузу, видать, чтобы перевести дух после того, как переплыл-перелетел единым махом весь пруд. - Ох, Варя, - мягко проговорил он своим необыкновенным голосом, касаясь четок на запястье, - я и позабыл, какой вы обладаете удивительной способностью позволять мне радоваться цвету моей кожи, раз за разом испытывая, удастся ли вогнать меня в краску. Этим он, конечно же, вогнал в краску меня – и вполне успешно, единственно, что в вечернем полумраке едва ли это разглядел. - Как хорошо, что я вас встретила, - проговорила я с чувством, когда чуточку собралась с мыслями и высвободилась от конфуза. – У меня к вам важный вопрос! - Слушаю вас, - он серьезно повернулся ко мне, и тут я сообразила, что, хотя и одетый, а все же он мокрым-мокрешенек, и даже по летней теплой погоде едва ли не дрожит от вечерней прохлады. - Полотенце-то есть у вас? – спросила я, касаясь его плеча рукою (плечо было мокрым и оттого холодным). - Есть, - чуть недоуменно отвечал Нил, - в купальне. Но неужто это и есть ваш важный вопрос? - Вопросы все – опосля того, как вы вытретесь, неровен час, простудитесь. Он пожал плечами, и я почувствовала на лице несколько брызг. - Как вам будет угодно! – и с этими словами, не успела я опомниться, нырнул с мостика обратно в пруд, намереваясь достичь купальни прежним способом. Плыл он опять невероятно быстро, и я по бережку добралась до противуположной стороны на добрых минут пять позже. Нил к моему приходу успел уже и вытереться, и нацепить в дополнение к штанам какой-то коротковатый и узковатый ему камзол. В купальне на лавке стоял фонарь с зажженной свечкой. Лежали еще какие-то тряпки, но пресловутого красного одеяла нигде видно не было. - Иные заради купания раздеваются, а вы напротив? – неловко сыронизировала я, кивая на его непривычный наряд. - Маленькая слабость, - его белая улыбка расколола мрак, блеснув в свете фонаря. – Хочется иногда почувствовать себя человеком, которому доступна роскошь по собственному желанью надеть штаны. Сегодня там, - (он поднял палец), - не потребуюсь, это я знаю верно – так можно хоть всю ночь провести одетым во что-то кроме одеяла и мочальной юбки. - Вот как… Государыне разонравились ваши сказки? - Государыне теперь не до сказок… И да, вы правы, я нынче не в фаворе, и, вероятно, насовсем: у нас во дворце дважды в любимчиках не ходят. - И что это значит для вас? – я нахмурилась, усаживаясь на дощатую лавку напротив Нила. - Бог весть, - он пожал плечами. – Может, продадут. Может, сошлют в Белокаменный или еще в какой дальний дворец. А может, так до конца дней и буду призраком слоняться по коридорам, никому не нужный. - Вы раздосадованы? – напрямки спросила я. Нил помедлил и кивнул. - Так бы дни окончить не хотелось, - признал он, наклоняя голову. – Да и от хозяев к хозяевам перелетать надоело, право. - А чего бы вам хотелось самому? – спросила я, глядя на его причудливые, в отбрасываемых фонарем тенях, черты. – Кабы все было возможно? - Все-все? Родиться в черной Африке, - Нил усмехнулся. – Неважно кем, пускай снова рабом. Я удивилась. - Нешто там лучше? Там, я слышала, люди темные, в Христа не веруют… - Во Христа кое-где и веруют. Да и нашел бы я Христа где ни родись, Он меня бы нашел, в это верю, этого не страшусь. А что люди темные – так ведь и я темен, - он усмехнулся. - Я не про то! Да вы же поняли меня, Нил – темные не кожею, а грамоты не знают, дворцов таких и даже домов не строят, городов своих не имеют… - А на что мне грамота, на что мне дворцы, на что города? Тут я раб – и не могу ничего, ни дело себе по душе выбирать, ни жениться, ни своим домом зажить, даже беглым рабом заделаться не могу: нет смыслу. Сейчас поймают и, рады стараться, назад потащут, не скроешься. Что с того, что я нынче проживаю во дворце, а не в хижине? Из хижины вышел – через миг затерялся среди себе подобных, ищи-свищи. В голосе Нила звучали непривычные ноты обиды – обиды на судьбу. Он был прав, и возразить я ему на это ничего не умела. - Одно остается, - закончил он несколько бодрее, - в обитель уйти и там свои дни закончить. Господу все равно, какого ты цвету. Буду у Государыни просить такого позволения как величайшей милости. Вдруг да не откажет. Я оторопело пыталась представить себе Нила в монашеском облачении, отвлеклась и не сразу поняла, что он настойчиво вопрошает меня: - На Собачью голову-то успели, Варя? Попрощались? Я разинула рот. Воооот оно что! - Нил, так это вы!.. Вы прислали ту записку! Как же я сразу не догадалась! И бумага такая роскошная, только во дворце такую и сыскать, и аромат, как от вашей кожи, от вашего одеяла, а я-то гадала, что он мне напоминает, не то дым, не то цветы… Но что же вы сами не пришли, а записку под дверь сунули? - Мне выбраться в тот день не удалось, да и расстались мы с вами в последний раз плоховато, - проговорил Нил, немного, кажется, оторопев от интимных подробностей о свойственном ему запахе, как запоздало до меня дошло. – Трухин, башмачник, за покупками прошмыгнул, ему и поручил. Что ж, не будете более меня трусом клеймить? Я, быть может, через ту записку и из фавора вылетел. - Как это? - Да так, что как вышел я от вас тогда, чувствую небывалое. Обиду, не то досаду, а пуще всего доказать вам хочется, что я не трус. Что ж такое сделать, думаю… Думал-думал – и придумал. Сунул нос в Государынин кабинет, когда никого в нем не случилось, да и почитал кой-чего, для моих глаз не предназначенное. Списки к казни приговоренных там лежали прямо посередь стола, и Шатский, о котором ваша подруга вопрошала, среди приговоренных значился. И место обозначено было на плане, и час прописан. Только я не успел незамеченным уйти, как явился: один из секретарей меня видел, доложил, должно, Государыне. Оттого и не призывает она меня так часто, как прежде. Я покачала головою. Досадовать мне на него было за что, на самом деле: почерка я его допрежь не видела, угадать автора едва ли могла, подписи на записке не было, и даже ежели мое незнание того, что есть «Собачья голова», счесть неизвинительным, все равно – откудова, по мнению Нила, я должна была понять, что речь идет о казни? а и угадай само действо – подумала бы прежде всего о докторе Закариусе. - Лучше бы вы на слова не поскупились в вашей записке, - пробормотала я. – Мы бы хоть понимали, чего от той Собачьей головы ожидать, кому жить, кому умирать. Эжени вышло бы облегчение, узнай она сразу, что ее любимого не казнят… Вы-то понимали, что четверым назначена смерть, а прочих помилуют? - Право? – оживился Нил. – Нет, я подумал... подумал, признаться, что все, кто в списке, на смерть обречены, и ваш господин Шатский тоже. Может, оттого и не решился прямо страшное слово написать, - он поднял на меня глаза и прочел, видать, что в моих было. – Выходит, все-таки трус, Варя? – расстроенно проговорил он, безуспешно пытаясь застегнуть расходящийся на его широкой груди камзол. Мне стало, наконец, его жалко. - Не знаю, Нил, может, и трус, но за записку вам спасибо. Благодаря ей мы своими глазами увидали как все свершилось. Четыре казни – четырех смелых людей. Иловейский, Егоров, Ольшанский и Кутайсов. Прочие сосланы, и Шатский среди них. Эжени, бог даст, за ним на поселение поедет. Она любит его. - Счастливец, - спокойно констатировал Нил, напомнив мне про подобные же слова Мишеля. - Куда как счастлив, - сердито заметила я. – Молодая жена от него отреклась, чин потерял, шпагу сломали, доведется ли в столицы вернуться, бог весть. - Долг свой исполнил, храбрость недюжинную проявил, жизнью рискнул – а жив остался, и прекрасная дева его любит, - в тон мне завершил перечень Нил. - Нравится? – все еще с сердцем проговорила я. – Так за чем дело стало? Смотрите-ка, выйдет, пожалуй, и не хуже, чем в обитель уйти. Сошлют на поселение, да и заживете своим домом, еще знаменитостью сибирской сделаетесь, мало у них мавров, я чай! да небось которая-нибудь из девиц от Государыниной опочивальни рада-радехонька будет за вами поехать. Женитесь, детишки пойдут… - Мне нельзя, Варя, жениться, - машинально отвечал Нил на мое последнее соображение, но потом, встряхнувшись, посмотрел на меня удивленно: - Да об чем вы вообще толкуете? Какое поселение, каким своим домом – этакая милость только дворянину светит, а я же раб крепостной. Высекли бы меня кнутом, да в глубокий рудник, камни таскать, пока не сдохну. Как Захарку.