Доктор Закариус

- Говорите, Нил, говорите же! Что с ним? Вы знаете? Знаете? – я трясла его, кажется, за руки и плечи, а может, обнимала, умоляя, или и то и другое попеременно. - Я говорю, Варя, говорю, - смиренно повторял Нил. – Только я не знаю ничего. В тех бумагах было про всех скопом. Кто арестован по этому делу из крепостных, то ежели имеется хозяин – так с ним решать, а коли хозяин сам звание на каторжное переменил, и его крепостной раб замешан, то высечь кнутом, по полста ударов, после навечно сослать в Полуторовский медный рудник. - И доктор Закариус… - медленно произнесла я, не отпуская побелевшими пальцами пуговицы его камзола. – Его… хозяин… Бечаснов, да? Он бывший крепостной Бечаснова? Нил поколебался. - Он мне, конечно, не велел вам сознаваться, но теперь-то что ж, хуже никому этим не сделаешь… Оба мы с ним барина Федора Ивановича Бечаснова холопья, так и познакомились. Через барина нашего он умом и повредился… - Кто повредился умом? Доктор Закариус? - И доктором никогда не служил, и Закариусом не бывал – так, Захарка, дворовый человек господина Бечаснова. Впрочем, я когда в тот дом только попал, он именовался, кажется, магусом Каспарусом, или Бальтазарусом, уже не упомню, Федор Иваныч часто ему новое прозвание изобретали-с, когда Захар пред гостями волшебника был принужден изображать. - Волшебника? – я нахмурилась. - Ох, Варя, как бы вам все это так рассказать, чтоб вы проникли в атмосферу того дома - тогдашнего, чтоб господина Бечаснова вам разом представить… Вы его портрета не видали? Я покачала головою. - Жаль, у Захара был где-то, помнится, медальончик, да бог с ним, он там не больно-то похож. А может, внешность вовсе не важна, может, мое лишь ощущение, оттого, что я и умом, и глазами помню… Я тонула в тягучем меду его голоса, и мне, признаться, стоило больших усилий сосредоточиться на смысле Ниловых слов. - Он был очень необычный человек. Переменчив был. Любил… мистифицировать. Я, признаться, в первые несколько недель нет-нет да и не с первого разу барина своего в нем признавал. Очень он с этого смеялся. Когда смеялся, а когда и серчал… - Нил машинальным движением почесал спину. – Гостей любил своих развлечь по-особенному. В загородном у него были и фонтаны, что зазевавшегося обливали, и фальшивые фрукты в вазах, и тайные двери, и подслухи разные, не чтоб чего выведать, а чтоб врасплох загудеть али засвистеть гостю в ухо, а после хохотать до изнеможения. Диковины всяческие скупал – как вот ворон ваш, или голова собачья, и это только малая доля – были у него и в рост человека персоны восковые, и редкие древности, и звери и птицы поудивительней ворона. Лошадь была полосатая, он все хотел вторую в пару добыть, чтоб в коляску запрягать. Тигренок был, Мотькой звали. Но недолго прожил, он его собаками затравил, под дурное настроение. И карлики свои были, и до меня другие арапы. Только он ко всему быстро охладевал и на новый лад реквизитом обзаводился, что живым, что неживым. Как раз незадолго до того, как окончилось все для него дурно, он вдруг целый воз этакого мистического барахла своей старой няньке, двумя годами раньше отпущенной на волю, отправил… - Травнице Мавре? Я была у ней в дому… - О, так вы и с Маврою знакомы! Удивительная старуха, ее единую он, кажется, за все время пальцем не тронул. Какую-то власть она что ли над Федором Иванычем имела, только он ее словно боялся, потому и отослал от себя – с почестями, с уважением, а подале. Ну а Захар, я так разумею, уж после к ней наведался и кой-чего для своего нового ремесла позаимствовал. Захар, он допрежь меня у Бечаснова в дому жил, я и не знаю, может, от рождения. Простой был лакей, полы натирал да нагар со свеч убирал, но вдруг что-то там такое ляпнул впопад, когда у одной гостьи кольцо али сережка запропастились – не знаю, что именно, опять до меня дело было. И с той поры придумал, значит, барин интересную игру – будто бы под личиной дворового Захарки скрывается волшебник, который в стеклянный шар все на свете прозревает. Гостям за развлечение было. Конечное дело, сам Захар ничего такого не прозревал, а только то, что ему барин пред тем на ухо шепнет, но старался, изображал, актерствовал. А только иной раз и не шепнет, Захар сам мучайся, а барин ему – чушь несешь, мое имя пред гостями позоришь! - Порол? – спросила я шепотом. - Ухххх порол! А когда и пронесет, - раздумчиво проговорил Нил. – Ждешь расправы, а он засмеется, рукой махнет, и только. А другой раз все как по писаному выполнишь, тут-то и нарвешься. Нескучное, словом, было житье. - Но ведь За… доктор Закариус не верил сам в мистический шар и все прочее? - Как вам сказать, Варя… И верил, и не верил. Почему я и говорю, что рассудком повредился, что не было в нем какой-то… твердости понятья, что ли, на каком он свете обретается. Сами представьте: то барин тебя пред гостями с почестью выводит разодетого в пудреный парик а не то в звездный колпак, сам тебе кланяется, величайшим волшебником величает – а то вдруг ногами на грязном полу топчет и матерно лает. Так, должно быть, ощущал себе Симеон Бекбулатович при грозном царе, помните из истории? Я не помнила, но кивнула. Мне и без того было понятно. - Прочая-то дворня знамо дело – барин накажет, так за спиною кулак кажет, а не разит, так лебезит, но с Захаркою было не то… Он все исходящее от Федора Иваныча принимал как манну небесную. На меня раз с кулаками бросился, как я осмелился за глаза непочтительность какую-то проявить, уж не помню, что сказал такого. Мы же с ним ровесники, с Захаром, - продолжал Нил, а я только беззвучно ахнула – это доктор глядел настолько старше своих лет, или возраст мавра мне было по его обличью не понять? – но поначалу вот как не сошлись, до врагов. Потом уж разговорились раз, вместе после трепки в каретном сарае отлеживаясь, и поняли друг друга, с тех пор между нами было согласие. Я его и грамоте учил, до того все у барина, кроме меня, темные были, - мне показалось, или он капельку передразнил меня на этом слове? Почерк доктора Закариуса припомнился мне. Крупный, старательный, ученический. Я еще грешила, что он ради меня старается, малограмотною почитает. - Ну вот, - продолжал Нил, - когда все то дело свершилось, из-за которого господин Бечаснов в каторгу угодил, Захар и повернулся на этом. Винил себя ужасно, твердил, что предал своего господина, и не просто твердил… - тут он на минуту замолк. - Вешался? – бог весть почему догадалась я, и Нил наклонил голову утвердительно. - Собственными руками его из петли вынул. Грех-то ведь какой! Остановил, поспел вовремя, Господь уберег. Но тут новая напасть – он решил, что долг его теперь Федора Иваныча, пусть ценой собственной жизни, вызволить. Нас всех после ареста барина распродавали потихоньку, и последняя весть об Захаре, что дошла до меня – будто он по пути к новому господину своему, куда-то в отдаленное имение, сбежал, и в розыск объявлен. Ну и на том – всё. Как мы снова встретились, вы тому свидетельница были. - Отчего же он считал себя виною судьбы своего господина? – спросила я, поразмысливши. – За что вообще господина Бечаснова приговорили к каторге? - За стихи! – голос Нила почему-то прозвучал торжественно. – Что бы я об нем не думал, какими бы словами в иные минуты не клеймил, а литератор он был отменный, талантливый – иной раз читает дамам в гостиной, а я за его креслом навытяжку стою да заслушиваюсь. При том это мало усилий ему стоило. Другой может все силы душевные потратит, да много дней подряд убиваться над страницей станет, а все никак ему не сложить стиха такого ладного и звонкого, а у Федора Иваныча это словно само от уст отскакивало. Ну и, оказывается, помимо угодных барышням сладкозвучий кое-что иное он сочинял. Крамолу – против Государыни направленную. Не знаю, показывал ли кому, кроме невесты своей (ей – точно показывал, я слыхивал, как она его к осторожности призывала из-за тех стихов), был ли за той крамолой сговор, какое-то тайное общество, голосом которому он служил, или сам так развлекался до поры… из слуг он разве что Захару про те стишки сказывал, к нему он ближе всех был, да и неграмотным его почитал, опасности с его стороны не ждал. Но какую-то, так посмотреть, опасность все же чуял? – Нил почесал ухо длинным пальцем. – Ибо раз велел Захару целый ворох тех бумажек сжечь, чтоб ни одной не осталось. Это я уж потом понял, чем Захар там занимался, он из кабинета вышел пред тем, как я вошел, и пеплу осталось целый таз умывальный, и пахло как на пожарище. А только вбегает за мной следом туда Аришка – была у нас такая горничная девица, сильно неумная девка, а противней всего, что в меня была как кошка влюблена, вбила себе в голову, что непременно сделается мне мила, если под ногами шнырять будет почаще. А я гляжу, на полу позабытая бумажка валяется, чуть разлетевшимся пеплом припорошенная, ей и указываю поскорее, мол, непорядок, барин осерчает, прибери!.. Думал отослать ее прочь. Она бумажку эту подняла, развернула, да и сует мне скорей под нос – Нилушка, миленький, глянь, может что нужное, может, барин обронили-с… - А вы? – руки мои непроизвольно сжались. - А я, - он, кажется, не заметил моего напряжения и довольно усмехнулся, - а я уже два и два сложил, один взгляд на записку кинул, да и говорю ей – о, это ж барин наш любовные стансы к барышням Никитиным пишет, ты, говорю, эту записочку сожги, неровен час она на глаза Варваре Васильевне попадется, она тогда сразу нашего барина бросит! ну, подшутил над назойливой дурой, чтобы она от меня отлипла да поскорее побежала опасную бумажонку прятать в надежде ее невесте нашего барина поднести при случае. Она, видите ли, Варя, была убеждена, что я потому на нее смотреть не желаю, что Варвара Васильевна, знатная дама и нашего барина невеста нареченная, мне авансы оказывает. Ревновала, выходит. Все мечтала ее от дому отвадить. - И она показала опасное стихотворение графине Протасовой? – медленно проговорила я. Весь ужас свершившего предательства на миг показался мне, но я еще не знала всей правды. - Графиней Протасовой она тогда не называлась, а была только Варвара Васильевна Хвостовская. О да, и двух дней не прошло, как Аришка с загадочным видом начала мигать мне глазом и заявила, что «нынче утром сунула ту бумажечку вашей барыне разлюбезной» за обшлаг оставленной в передней шубы. Да только не было у нас в тот день Варвары Васильевны Хвостовской. А была, напротив, заехав по какому-то делу Вера Власьевна Тоцкая, супруг которой об ту пору стремительную карьеру при дворе делал, и лакеи ее видать громко объявляли, а Аришка и ослышалась. А шубы у них точно были похожие с Варварой Васильевной. Я прикусила палец, не чувствуя боли. Вот, значит, как! Доктор Закариус винил себя и в петлю лез, а Нил сейчас, сидя предо мною, спокойно и со смехом даже повествует, что все от его шутки над влюбленной девчонкой пошло. - Нил, - проговорила я, когда сумела выдавить наконец хоть слово. – Нил, а Захар знал об этом? Что это все по вашей вине случилось? - Знал – не знал… Да о чем вы, Варя? Какая тут вина? Федор Иваныч прямо Захара обвинял, что тот порученные ему бумаги не уберег и они как-то к его недоброжелателям попали, ну Захар и убивался, а моей вины тут не больше, чем его. Он, скажем, и впрямь бумажку позабыл подобрать и сжечь, как велено было. Я – всего лишь над Аришей насмешку сделал, подложи она ту бумагу Варваре Васильевне, ничего бы не было, ей о крамольных стишках жениховых и так было ведомо, об этом я знал доподлинно. Не раз она его уговаривала их поскорее сжечь. Аришка, так посмотреть, тоже виновата – ее руками опасная бумажонка попала куда не следует. - И вы ни о чем не жалеете? – воскликнула я невольно. Нил внимательно взглянул на меня, насколько хватало видимости – не знаю, что там разглядел. Фонарь давал мало свету, и мне выраженья его глаз видно не было, стало быть, и ему – моих. - Жалею, - медленно проговорил он. – Жалею, что лишнего наговорил. - Тогда или теперь, Нил? – я стиснула его руку, и коли причинила боль, то и пускай. – Тогда или теперь?