Доктор Закариус

Надо ли говорить, что за такими известиями мне сделалось не до шахмат со старушкой Перегудовой. То, что узнала я от Нила, поселилось во мне как тайный изъян, как внутренне уродство, которого никому не покажешь. Ни с Ванькой, ни с Катей, ни с Эжени я не могла поделиться этой чужой тайной, которую по кругу пережевывала мысль моя. Мне хотелось снова видеть Нила, хоть я вместе с тем и презирала его всем своим существом, не вполне понимая за что именно - за то, что он совершил, пошутив над Аришкой (чувства, подобных которым я как-то в нем не подозревала – злорадство в отношении пусть дурочки, пусть назойливой, но в него влюбленной и безобидной), или за то, что утаил это от доктора Закариуса (никаким иным именем звать его я была несогласная), или же за то, что не чувствовал ни за первое, ни за второе вины. Но видать я очень отчетливо дала Нилу на сей раз ощутить силу моего презрения, и больше в дворцовый сад он не являлся, не иначе как не желая встретить меня вновь и опять ощутить град моих упреков. На доктора же Закариуса мою досаду то, что я о нем узнала, мигом развеяло. Ни за что я не попеняла бы ему больше, что утаивает от меня свои чаяния, не делится тем, что узнает из писем и разговоров, что велись вдали от моих глаз. Господи, только бы Нил ошибался! Ведь во дворце все знали господина Закариуса за – иноземного, быть может – хитроумного дознавателя, и ни разу в том не усомнились. Так может, и на следствии ему удалось все ж таки убедить судей в том же? Кто и как мог распознать в этаком изящном господине при парике и трости - беглого холопа? Вспомнил, быть может, все былое актерство, пустил им пыли в глаза, представился – за настоящее – совсем уж немыслимым именем, оттого Матвей Петрович и не нашел его в списках? Все это я мысленно говорила себе, а может, Нилу, повторяла и днем и ночью и ждала ответа на мое, присовукупленное к двум прочим, прошение на имя Государыни. Очень даже может быть, что нечто прояснится и из него: напишут, что мол господин доктор Закариус, также известный следствию под именем Янус Тимотеус Каллидус, сослан за сношение с заговорщиками на самый малый срок на поселение в Петровский завод, а сим документом дозволяется поехать к нему и там с ним соединиться невесте его девице Варваре Дмитриевне Сухаревой. Может же быть? Мне даже приснилось под утро: иду я по заснеженной дорожке, но она хорошо утоптана, и ноги не вязнут, а впереди изба, закопченная, темная, но даже с виду теплая и уютная, крепкая, и дымок курится над крышей, и выходит из нее на крыльцо господин Закариус в парике с косицей и в расстегнутом овчинном тулупе поверх черного камзола и протягивает ко мне руки, говоря – вот и помощница моя незаменимая явилась ко мне, наконец-то. Я бы и дальше тот сон посмотрела, очень он был убедительный, но только Ванька принялся неделикатно тыкать меня в ребра. - Чего? – спросила я с досадой, разлепляя глаза. - Военный, с усами, при пистолях, - Ванька кивнул на дверь. – Улан, вроде. - Меня спрашивает? - Покамест за дверью стоит. Эженька к Синичкиной улепетнула спозаранок, так ему и не открывал никто. Ого, это кто ж по нашу душу явился такой страшный? * На лестнице оказался всего лишь Мишель – Михаил Ильич Перегудов собственной персоной. Рассмотрев его в оконце и открывая дверь, я чуть подосадовала на себя: второй день к старушке Перегудовой носу не кажу, так-то заказ выполняю? Но повиниться перед заказчиком не успела. Мишель налетел на меня сразу: - Варвара Дмитриевна! Голубушка! Как мне вас благодарить! И тут же полез за пазуху, изрядный сверток с деньгами на столик вывалил. - Это что ж так? – осторожно уточнила я. – Неужто помолвка расстроилась? - Еще как расстроилась! Lise рыдает, говорит, что не желает с ним больше словом перемолвиться, что он оказался ужасным, жестоким, нечутким и бог весть каким брутусом. Матушка бранится, досадует, что такая партия для Lise ускользнула, то пытается ее вразумить, а то вроде рукой махнет – свет на нем клином не сошелся! Нынче они в загородное уехали, авось, там поутешатся обе. Опять же, и Митрий, теткин сынок, сейчас там – может, снова слюбится у них… Как вам это удалось, ангел вы мой, не пойму! Не раскроете секрета? - Да секрета особенного нету… - пробормотала я, слабо понимая, что именно соврать, но чуя, что соврать все-таки надо, и выглядеть поувереннее тоже не вред. – А матушка, Олимпиада Ивановна, что сказывают о произошедшем? - Матушка уж больно вас бранит – из чего я заключаю, что догадывается: вы тут непременно руку приложили, но как именно, умалчивает. А из Лизиных всхлипываний я уловил только, что вроде как окаянный Вахрамеев какую-то женщину обидел – больную али убогую, что у матушки иногда гащивала, компанию ей составляла. Воробьева, что ли? была какая-то такая старушонка у них. Бог весть, кто такова, на самом деле. Гадостей про нее каких-то наговорил, тут-то Lise и смекнула, что коли он таков с несчастной бедняжкой, то выходит он человек вовсе не добрый, и бог весть что ждать от него. Ой. Я тихонечко попыталась, как могла, платком прикрыть свое уродство, чтобы честный подпоручик не сложил два с двумя. Выходит, я, сама того не ведая, исполнила поручение Перегудова самым простым способом. Помозолила глаза неподходящему жениху, горбом своим повертела, он и сорвался, что-нибудь об моих статях нелестное с языка у него слетело. А Лизавета Ильинична, столь жалостливая ко мне и добрая, вдруг увидела его оттого иными глазами. Вот и помолвке конец. А молодец она, однако, Лизавета Ильинична! Приосанившись (но не забывая держаться к Мишелю правым плечом), я солидно проговорила: - Что ж, на пользу мне, значит, наука доктора Закариуса пошла. Извините, что не могу раскрыть секрет, но тайна профессии, не моя даже. Раскрывать не вправе. Рада, что все сложилось к лучшему, и от души желаю вашей сестрице счастия – хоть с кузеном, хоть с кем другим, но не с Вахрамеевым. Он склонился к моей руке, щекотнул пшеничными усами. - Со своей стороны могу заметить, что у Irene разводное дело на мази. Развенчают, будьте покойны. И будет господин Шатский свободен… ох, в смысле, от супружницы своей, разумею. Скулы его слегка порозовели: понял, что сморозил. - Что ж, вы поженитесь с Irene, как она получит разрешение на новый брак? - Нет. Сказал, как припечатал. И губы под пшеничными усами сжались в тонкую линию. * Так вот и вышло, что стала я при деньгах, а значит, было теперь на что снарядить Эжени и Синичкину. Потому как – и недели не прошло – а получила Синичкина высочайшее дозволение ехать за своим женихом в Полуторовск на поселение. На долю Эжени достался отказ, но мы с Марьей Кирилловной мигом, переглянувшись, притушили нарождающееся рыдание, и я поспешила объяснить, что с этим дело ясное – прошение Изотовой еще не удовлетворено, а только ход ему дан, оттого-то и не могло ей покамест выйти разрешения, но скоро непременно выйдет. Только зачем его дожидаться? Теперь, когда деньги у нас есть, поедет она за служанку Синичкиной, очень даже просто, и времени терять не будет. При той мысли Эжени повеселела. На сборы ушло у нас еще с неделю, и наконец я проводила их обеих. Господи, хоть бы скорее доехали – а что полегче ГеоргийИванычу от приезда ее станет, в том я не сомневалась. Эжени – не я, она и тверда, и верна, и однолюбива, на всю жизнь. Я же им сказывать не стала, что тоже прошение подавала, да и о чем сказывать, когда оно как в воду кануло – ни дозволения, ни отказа.