Доктор Закариус

Я осталась одна. Был, конечно же, Ванька – но его, как мне и мечталось, медленно но верно переманивали Ильинские, и он предпочитал проводить время у них. Были и сами они, Катя и Матвей Петрович, и всегда мне были рады, и готовы принять и накормить (чем я все же старалась не злоупотреблять). Был где-то Нил, которого я не желала видеть, и брат-урод мой, которого я желала видеть всей душой, но видеть его было мне не для чего, а ему меня – и тем паче. Был где-то благодарный мне Мишель – и сочувствующая мне его сестрица. Были совсем далеко Эжени, и Синичкина, и те, к кому они ехали. Были. Наверное были. Был КарлИваныч – единственная живая душа, с которой я могла поговорить, но сказать мне было ему нечего. Я садилась противу него, гладила черные перья и молчала, слушая его болтовню - в последние дни все более бессловесную, птичью. Карканье. Я сделалась никому не нужна. Может, и не была никогда нужна, а? Только уж точно никто больше не спешил осчастливить меня работою, и скоро я столкнулась с необходимостью начать продавать докторовы книги. Посетила мысль даже вернуться в пенсион – попроситься за кров и еду, по-прежнему помогать Лешеньке и прочим нынешним его соседям, но это будто значило вырвать из моей книги самые счастливые страницы. Притвориться, что окромя предисловия ничего в книге так и не написано – не то же самое, что начать жить сначала. Может, моя история уже окончена? Вправду уйти в обитель, как мечтается Нилу? Ходить за так и не пришедшей в себя Егоровной, вымаливать неведомо у кого прощения неведомо за что? Вместе с тем мне не приходило в голову, скажем, распродавши все докторово имущество, раздобыть кибитку с лошадью, коли денег достанет, да и пуститься куда-то туда, считая верстовые столбы, спрашивая встречных и поперечных – «дяденька, далеко ли до Полуторовска? Да туда ли я еду, али надобно вправо забирать?» Словно книжки наши сшивали-сшивали суровыми нитками в толстый том, да мою тетрадку и повыронили. И никто никогда ее не прочтет, даже не вспомнит, что там была где-то моя глава. Порою мне мстилось, что я схожу с ума. Впервые поймав себя на этом, я испугалась. Нет-нет! Пусть я не знаю, как и для чего далее жить, но ведь ежели не буду жить – то и не узнаю, а я так хочу посмотреть! Против этой напасти я придумала себе службу. Утром поднявшись и накормив Карла Ивановича, я доставала заранее исписанный длинный лист и начинала идти по нему, ничего не пропуская. Коли не осталось денег – спервоначалу к Абрашкину, тащить еще книжку-другую из докторовой библиотеки. Коли остались – на базар, закупить снеди на ближайший день. В запас я не покупала, даже если деньги были, чтобы не растратить слишком быстро – не деньги, нет, а насущные дела. Потом – крепость. Постоять под стеной, у ворот, убедиться, что по-прежнему посетителям ходу нет к заключенным. Потом – на другой конец города, к пустым казармам: от одной бабы, раз подпиравшей крепостную стену вместе со мною (больше с тех пор она мне не встретилась), я узнала, что будто бы заключенные еще никуда не отправлены, а отправят их под конвоем расквартированного там полка. Как только его там расквартируют. Но казармы были привычно пусты изо дня в день. Потом – Егоровна. Я проведывала ее теперь ежедневно, сама не понимаю зачем. Стояла у старухиного одра пять минут и выходила прочь. Раз от разу она не менялась, узнавать меня не начинала. Этого хватало мне на половину дня или чуть более. Со второю половиною было хуже. Иногда я все же проведывала Ильинских, иногда просто слонялась по пыльному жаркому городу, не понимая, куда себя приткнуть. Раз зашла в храм – не в новый, где к замене архитектора мы руку приложили, тому еще до освящения было далеко, только из ямы выглянул – а в какой-то случайный, маленький и неказистый, вдруг выросший предо мною посреди незнакомой площади. Над грязно-белой облупившейся стеной блеснула маленькая золотая главка. И я вдруг, сама не знаю для чего, оказалась внутри. Сроду я смысла молитвы не понимала, да и о боге не то чтоб задумывалась, а если задумывалась – больше свое что-то завиральное на его место подставляла. Будь у меня взаправдашние родители, расти меня родная мать – уж наверное она бы научила меня, для чего приходить в храм и как просить бога о том, что для тебя важно. Может, мне попа дождаться, с попом потолковать? Как это, право, странно, ежели задуматься! Для чего одному человеку, чтобы понять бога, нужен другой, пусть даже и поумней него, но тоже человек? Почему богу не говорить со мною прямо – вот я пришла, вот стою, но что делать дальше, чего мне ждать, чего бояться, на что надеяться? А может, и нет никакого бога, устало помыслила я, и даже не устыдилась того, что думаю такое в храме. Вот тот, что я придумала – книжный ком, летящий в пустоте на крылах исписанных страниц – тот, может, и есть. Только его что же просить, да и как? Знай пиши свои страницы, и тем станешь частицей его. Или не пиши, если писать тебе сделалось вдруг не о чем. Как мне теперь. Я перевела взгляд на темный образ, закопченный от свечей, и некоторое время тупо глядела на то, как отсвечивает блик на длинной седой бороде изображенного святого и гадая, что за странной шапочкой увенчана его голова – маленькой и белой, с красной серединкою, сидящей будто орех в розетке листьев или камень в дорогом перстне. Наверное, имя святого можно было прочесть, но вся икона слишком потемнела от копоти. Я перевела взгляд на соседнюю – этого, кажется, признала. Иоанн Креститель, не иначе, вон и волосатые шкуры, в которые завернуты его чресла, и косматая голова. Чем-то он напомнил мне – темнотою лика ли, закрученными ли в черные кольца власами, тощими выпирающими ребрами – моего давешнего проводника, цыганистого мужичка. Вот сейчас бы тебе явиться, Макар-телят-не-гонявший, намекнуть, куда дале двигаться! Если ты мне послан в помощь – разве не три желания обязан исполнить? Но тут же я припомнила и расстроилась. Три-то, выходит, уже были! Спервоначалу спас меня цыганистый мужичок от потопа около крепости, потом – на Собачью Голову отвез, и наконец путь к Изотовой указал собственным примером. Вот не сахарная, не развалилась бы в первый из трех раз по воде босиком пошлепать! Ан нет, целое волшебное желание на сохранение сухим своего подола потратила, тьфу! Мысли мои стали уж вовсе неуместными для церкви, я поскорее перекрестилась для порядку на новенький, чистый сравнительно образ какой-то красивой молодой девы в царской короне поверх белого платка, изображенной на фоне высокой башни. Золотой потир в ее руке навел меня на иную мысль, более правильную, и я положила несколько монет в прорезь кружки на выходе. И что бы думали вы? Цыганистый мужичок, мой удивительный проводник, явился мне не далее как через три дома. Подмигнул и поклонился, так что я просто рот разинула и чуть не спросила – а как же три желания? Неужто их четыре мне полагается? Пока я глазами хлопала, он уже успел уйти далеко вперед, так что я догоняла его почти что бегом. - Дяденька, да постой ты! Он обернулся на миг, снова подмигнул, однако останавливаться и не подумал. Тут уж мне сделалось не до раздумий, знай поспевай за пританцовывающим шагом его дочерна загорелых босых ног. На следующей улице, куда мы – он, ну и я следом – свернули, было изрядно народу, и я запоздало поняла, что вышла почти что к рынку, только с обратной стороны. Невысокий мужичок там и сям мелькал в толпе курчавой шапкой волос, и вдруг – как сквозь землю провалился. Я обалдело завертела головой. Вот только что тут был! Неужто упустила? Но и впрямь знакомой фигуры больше не было впереди меня. Свернул? По левую руку шумели голоса из открытой двери самого затрапезного вида чайной. Никогда, пожалуй, я в такое грязное сомнительное заведение по доброй воле бы не сунулась – но что ж оставалось делать? Вдохнула поглубже, набрала полную грудь жаркого уличного воздуху – и нырнула в смрадный полумрак. Казалось, что жарче сделаться не могло бы, ан тут же и сделалась. Пот потек у меня по вискам уже через минуту. К тому же под низеньким потолком висели здоровенные клубы самого зловонного дыму. Неопрятный половой, ничего не спросивши, сунул мне прямо в руку липкий стакан жидкого чаю. Горяч ли был стакан, я не поняла. Должно быть, не горячее моей руки. Моего провожатого нигде не было видно, но в подобном чаду это было неудивительно. Я осторожно примостила стакан на краю низкого стола, уже занятого – здесь не церемонились – двумя какими-то типами, один из которых был вроде как военный, или с покушением на то, чтоб таковым выглядеть. Он что-то горячо доказывал своему собеседнику, настолько горячо, что не оставалось сомнений, что помимо чаю тут можно было получить и иные напитки. И не хотела вслушиваться, а услыхала: - Да где я тебе такую бабу возьму за неделю до этапу? Баба нужна, ба-ба, толкую же ему! Ну или девка по крайности. Может, Улька твоя пойдет? То-то же. Потому как в бараке энтом – все арештантки бабы, как одна, и надзирательница им в пути потребна того же полу. Так уж по уставу. И где мне ее взять, скажи ты на милость? Не больно много охотниц-то пешком с кандальницами тащиться до самого Полуторовска, даже и за деньги.