Доктор Закариус

Первые несколько секунд я стояла озадаченная – катающийся по полу клубок из двух тел не мог быть ни чем иным кроме как дракою, но однако же он не сопровождался почти никакими звуками. Никто не орал, не голосил, не звал на помощь. Изредка вырывалось из клубка только какое-то змеиное шипение. Стоявшие вокруг женщины тоже помалкивали, у одной негромко и мелодично хныкал на руках младенец. Я заранее слегка опасалась, как-то меня здесь примут – но хуже начала нельзя было и придумать. - Сссука, - явственно сказали из клубка, и послышался хруст рвущейся материи. - Бабоньки, ну вы чего? – жалобно промямлила я. – Вы бы того… как-то… Тут сделалось невероятное. Стоявшие у стен зрительницы оборотились на меня, кто-то четко выкрикнул: - Надзирательница! Прекращай! – и клубок мигом распался надвое. Первой поднялась на ноги тощая черная девка, чем-то похожая на Нину – красивая, но слишком костлявая и порядком грязная. Второй – молодая женщина ниже ее на голову, крепко сбитая, с растерзанной русой косой. Кто из них брал верх, было трудно сказать, обе были потрепаны, но в меру. Черная лениво вытянула из-за пазухи какой-то яркий лоскут, бросила сопернице: - На, подавись! - Из-за чего схлестнулись? – спросила я чуть более уверенно. То, что во мне с первого взгляда, при всей моей нерешительности, признали не новую арестантку, а в некотором смысле представительницу власти, было удивительно – и до крайности мне на руку. Соперницы не удостоили меня ответом, но женщина с младенцем охотно ответила: - Дык Акулька у Маньки платок притырила. Кажный день почитай у кого-не-то тырит, ихнее племя уж иначе не может. А ты надзирательница новая к нам заместо Матрены? - Да, так и есть. Сухаревой меня звать, Варварой Дмитриевной. С вами до Полуторовска пойду. Скоро выходим ли? На мое удивление, баба хихикнула. - Ага, когда рак на горе свистнет. С прошлой осени почитай все выходим. Всю зиму тут просидели, уж корни пустили, - она мотнула головой неопределенно, но я даже поняла, о чем она – на оконце барака имелась в оборочках светлая занавесочка, на столе стояла какая-никакая, а посуда, а под дощатыми нарами – за полосатым половичком – притаился веник. Обитательницы барака как умели блюли чистоту. Скоро я выучила их всех, благо приходила каждый день. Могла и не являться, потребности вроде не было во мне до выхода в путь, но я ухватилась за это как за службу, и хоть ночевать исправно возвращалась на докторову квартиру, дни проводила в изучении моих будущих попутчиц. Женский барак был самым малонаселенным и стоял наособицу, представляя собой времянку на крепостном дворе. Как его обитательницы ухитрились перезимовать, для меня было секретом – промерзнуть в несолидном щелястом сооружении можно было насмерть, уж всяко лучше сырые каменные казематы. С мужчинами-арестантами мои подопечные не пересекались и не виделись вовсе, будто их не было. Так что несмотря на свое новое положение, я по-прежнему понятия не имела, отправлены ли уже соратники Креола к местам заключения, или Георгий Иваныч с доктором томятся в нескольких метрах от меня. В бараке проживало восемь обитательниц. Самая яркая, запомнившаяся мне с первого разу – Акулина, черная цыганка. Она была невероятно ленива и большую часть времени посвящала сну, а небольшие промежутки бодрствования проводила за картами. Засаленные карты она раскладывала перед собой на темном платке так и эдак, и иногда после того начинала смеяться, а не то - плакать, и ни на какие вопросы не отвечала про то, что увидала там. Ни одной новой вещи она потерпеть в бараке не могла без того, чтобы ее украсть. Я в первый же день лишилась янтарной броши, неосмотрительно явившись с нею на платье, и ни за что не могу сказать, как – вроде бы Акулька и не приближалась ко мне весь вечер. На судьбу брошки я решительно махнула рукой. Раз я обмолвилась, что ежели выйдем не скоро, надобно мне шубу в барак перетащить, чтоб была под рукой и чтоб без теплых вещей в пути не остаться. - Не приноси пока, - сквозь зубы посоветовала Акулька. - Почему? – не поняла я. - Украду, - она отвернулась. Шуба, конечно, не брошь, и спрятать ее за воротом никому бы не удалось, и я терялась в догадках, куда бы Акулька ее девала, но рисковать ради того, чтобы открыть ее секрет, не решилась. Думаю, она так или иначе была в сношении с кем-то своего племени за пределами крепости, но как оно осуществлялось, для меня оставалось загадкою. Ежели таким манером можно передать целую шубу – что ж сама Акулька не утечет тем же путем на свободу? Она признавала мою власть своеобразно – тем же единственным способом, который я наблюдала в первый день: будучи уличена в покраже сокамерницами, она немедленно возвращала украденное, если я вовремя разнимала драку. Ежели меня на месте не случалось и драка бывала окончена до моего прихода, вещь исчезала, будто не было, и на мои увещевания Акулька лишь непочтительно скалила зубы. Видимо, полагала эту добычу честно отработанной на собственных ребрах. Сидела она, как ни странно, не за воровство. Она за неверность убила своего любовника, зарезав ножом, и очень охотно и спокойно говорила об этом, кажется, вовсе не считая свой поступок преступлением. Две в бараке женщины были детными. Одна, Агафья – та, что в первый день стояла с младенцем на руках и наблюдала за дракой – даже двухдетной, кроме младенца у ней имелась еще лет трех девочка, бог весть почему оставленная при матери в тюрьме. Неужто и она родилась за то время, что Агафья ожидала отправки по этапу? Агафья была бабой деревенской до мозга костей, очень хозяйственной и домовитой. И занавеска, и половик, и веник были ее нововведениями, и она как-то поведала мне, какого труда стоило утвердить занавеску на постоянных правах (за пазухой Акульки исчезли первые по меньшей мере три). Ровная по характеру, даже доброжелательная и спокойная, она охотнее других разговаривала со мной, но стоило мне начать расспрашивать о ее преступлении, превращалась в немтыршу. Словно не слышала и не понимала вопроса. Оба ребенка ее были девочки, и младшая – грудная – еще не крещена, и оттого мать не звала ее никаким именем, что меня поразило. Старшую звали как и меня Варей, и может быть это отчасти послужило причиной того, что я почувствовала к ней особую приязнь. Девочка была смышленая, вовсю уже болтала, и я прикидывала, что надобно ей притащить изготовленные для Карла Иваныча деревянные буквицы, начать учить чтению. Еще одна, тоже деревенская баба, Манька, трепавшая Акулину при первой встрече, чем-то Агафью напоминала, даже и внешне, но со мною говорить не полюбила, даже на простые вопросы отвечала сквозь зубы, так что и про нее я не узнала ее преступления. Она обладала недюжинной силой, не смотря на невеликий рост, и, как я с изумлением узнала (от Агафьи), ей едва сравнялось семнадцать. По ней этого было ни за что не предположить. Самыми необыкновенными же арестантками были, пожалуй, Алена и Серафима – сестры, притом друг от друга неотличимые, как две горошины из одного стручка, миловидные, светловолосые и хрупкие, как бабочки. Они были осуждены за отцеубийство. Обе на суде брали вину за преступление каждая на себя, оттого недолго думая наказание обеим и присудили. Они были барышни городские, и даже из обедневшего дворянского семейства, и мне очень обрадовались (позже я узнала, что прежняя смотрительница барака, Матрена, их особенно не любила как «белую кость» и всячески ущемляла). Обе были более всего, казалось, озабочены чистотою своего платья, которое блюсти в заключении было непросто, и попеременно то одна, то другая стирала – на себя и сестру – на заднем дворе. Обалдевши спервоначалу от их сходства, я запомнила лишь, что желтая кофточка была на Алене, голубая же – на Серафиме, и на другой день обитательницам барака было уготовано невинное развлечение: оказывается, сестры поменялись одежей, и я обозвала Алену – Серафимою, а Серафиму – Аленою. Немудрящая шутка вызвала много веселья у всех, и маленькая Варюшка, не понимая, что происходит, покатывалась со всеми вместе. Только неделе к третьей я усмотрела крохотное различие: на правой руке, чуть повыше запястья, у Алены имелась родинка, а у Серафимы чистое место. Разговаривать с ними обеими было без толку – казалось, они говорят друг с дружкою за моей спиной, даже ежели сидят прямо передо мною. Какие-то едва заметные взгляды, жесты, перемигивания – беседа, словом, шла, просто без моего участия, и на мои вопросы я хорошо если получала коротенький кивок или слово. Но вот отловить каждую из сестер в отдельности, покуда вторая стирала, было верным решением. А мне все же было страх как любопытно узнать их историю, былая дознавательница подняла во мне голову и встрепенулась зачем-то, хотя помочь им я уже ничем не могла. Первой мне удалось поймать в одиночестве Алену (родинка была на месте). - Что ж, вы и впрямь обе убивали? Коли говоришь, что отца вашего застрелили, не бывает же так, что в четыре руки ружье держали? Одна, выходит, все ж виновней другой? - Что вы, Варвара Дмитриевна, мы обе невиноватые! И свидетели тому были – я так весь день в Белом Селе провела у крестной моей, мы бы и обе поехали, она давно нас звала, да отец не любил один оставаться. Он слуг-то не признавал, мы с Симой на него работали заместо служанок, и хоть одна, да должна была при нем быть неотлучно. А тут и приболел еще… Но у Симы микстура отцова вышла вся, а от имения нашего ближайшая аптека в аккурат белосельская, полчаса до нее езды. И аптекарь нас знает хорошо, он Симу признал да запомнил – она, говорит, она у меня настой от кашля покупала и лакричные пастилки, как раз только двенадцать пробило. А отца ровно в полдень застрелили, в то время наш поп местный мимо, сказывают, ехал, выстрел услыхал. Ружье еще дымилось, когда он в дом вбежал, отца нашел… - Зачем же вы сознались в убийстве, коли точно в другом месте вас в нужный час видели? - Эх, Варвара Дмитриевна! И не думали мы сознаваться, да кого-то же нужно было судьям в темницу за убийство упечь. Они и говорят Симе, бедной – ты виновная, садись в тюрьму. Она плачет, аптекаря призывает в свидетели, спасите-помогите, а судьям хоть бы что. Тут у меня сердце не выдержало, я это, я, говорю, сотворила! Они уж готовы были кандалы на меня с Симы перебросить, тут она, дурочка, как заплачет! Жалко ей, значит, меня сделалось. На себя принялась брать. Судья и говорит, одинаковые вы какие-то, и обе сознаетесь – так обе по этапу и пойдете одинаково! И смех, и грех… Теперь мне вдвойне сделалось любопытно расспросить Серафиму, но от нее я не узнала ровным счетом ничего нового. - Да я разве удержу ружье охотничье в руках, Варвара Дмитриевна, побойтесь бога! – она подняла тонкие запястья, рукава чуть скользнули вниз – родинки, точно, не было. – Я его и трогать-то боялась, и Алена тоже. Не было нас обеих об ту пору в дому, а призналась я только потому, что за Алену мою испугалась. - Вы с сестрой к крестной уехали? – я попыталась подловить на противоречии. - Алена одна, на пару денечков, отдохнуть – порешили мы с ней, что я на этот раз при отце останусь, в прошлый раз она меня отпускала. А вместе обеих нас отец бы нипочем не отпустил! - Значит, ты дома была? - Была, была, Варвара Дмитриевна, голубушка! При отце сидела, питье ему подавала, микстуру. Только он задремал, я и отлучилась смешать новую, ан глядь, а флакон-то пустой. Я перекрестилась, ну, думаю, успею за час обернуться до аптеки, коли лошадку с повозкой возьму, он и не узнает того, что я ездила, не заругает. Как раз на колокольне белосельской полдень пробило, когда я в аптечную лавку входила. - Так что же отца вашего застрелил, коли не ты и не Алена? - Этого я, Варвара Дмитриевна, знать не могу, - Серафима задумчиво накрутила на палец светлый, почти белый завиток волос. – А только молюсь за его здравие почитай что каждый день!