Смотри на меня

      У Ацуши были приятные воспоминания о приюте, и их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Девочка, которая однажды отнеслась к нему хорошо и обработала его раны, горящие огнем и пронзающие болью до костей. Вкуснейший теплый отядзукэ, который он делал тайком, сбегая после отбоя на кухню и скрадывая отовсюду понемногу нужные ингредиенты, которых никто не хватился бы — настолько мало он брал. Ночные вылазки в библиотеку, чтение старых книг под дрожащий огонек лампадки, которую приходилось очень быстро тушить, если в коридоре слышались чьи-то шаги. Но было у него еще одно воспоминание, детская мечта, своеобразное хобби, отвлекающее от тягот той жизни.       Когда Накаджиме было десять, он наткнулся на коробку со старым хламом, ища себе новую книгу. Там было много интересных вещей: украшения без драгоценностей в пазах, женские туфли, сломанные часы, кукла без глаза и руки, шкатулка с облупившимся на ней лаком, провода, доска для игры в го, правда, без камней. В той коробке была еще видеокассета; Ацуши, конечно, не знал, что это такое и как этим пользоваться, но через некоторое время он мельком увидел, как воспитатели в комнате отдыха пользовались видеомагнитофоном, чтобы посмотреть на стареньком телевизоре какую-то мелодраму, и он, терзаемый любопытством, достал кассету вновь.       Ночь была его другом — ночью никто особо не ходил, а по выходным большинство воспитателей вообще уезжали в город, так что приют в такие моменты становился почти что безлюдным. Мальчику пришлось попотеть, ведь комната отдыха была закрыта, а ключи были в месте, очень уж близком к комнате директора, которую даже в ночное время он старался обходить стороной. В конце концов Накаджиме удалось его стащить, и он заперся, неумело пытаясь разобраться, как работает эта техника. Голубой мерцающий экран наконец вспыхнул нечеткой картинкой, и сердце Ацуши забилось чаще.       Мужчина и женщина танцевали. Их движения были плавными, легкими, почти что невесомыми, они то стремились друг к другу, то отстранялись, прижимая ладони к груди, то кружились, а потом мягко прыгали, высоко поднимая ноги. Накаджима не мог оторвать глаз, смотрел внимательно и восхищенно — неужели человеческие тела способны так грациозно выгибаться, показывать чувства без единого слова? Ацуши смотрел кассету полночи, до самого конца, а когда она закончилась, посмотреть снова ее не представлялось возможности — нужно было отмотать пленку, но мальчик об этом пока не знал.       Он был под большим впечатлением. Он хотел научиться так же вставать на самые мысочки и плавно рассекать руками воздух, кружась, подскакивая и мягко опускаясь — это казалось таким волшебным, нереальным, но вот же, настоящие люди по ту сторону экрана именно этим и занимались! Накаджима вытащил кассету, крепко прижал ее к груди и, выключив телевизор и закрыв комнату, убежал в библиотеку, чувствуя себя преисполненным энтузиазма.       Полноценно заниматься Ацуши не мог. Нормальных книг о танцах он тоже не нашел, но... ему очень, очень хотелось попробовать. В библиотеке для такого было тесновато, но немногим позже мальчик получил доступ к чердаку, и, убравшись и освободив немного места, он смог... смог танцевать!       Накаджима по памяти пытался воспроизводить движения танцоров, которых видел в телевизоре, неловко и скованно, что очень смущало, но совсем не останавливало. Половицы поскрипывали, и Ацуши боялся, что его поймают, но очень скоро этот страх отступил. Когда ему было грустно, когда ему было радостно, путь был лишь один — на чердак, и мальчик отдавал всего себя танцу, выплескивая волнения своей души немного неуклюже, но искренне.       У Накаджимы не было проблем с гибкостью или выносливостью, поэтому ему легко удавались даже самые сложные пируэты, от которых сбивался ритм сердца и перехватывало дыхание. Когда Ацуши подрос, он все-таки узнал, что кассету можно посмотреть еще раз, поэтому множество ночей он провел, пересматривая запись снова и снова, делая пометки на мелком блокнотном листе — чтобы исправить свои ошибки и попробовать новые движения. К сожалению, чем старше он становился, тем меньше было времени на танцы.       Тем больше его наказывали, избивали до невозможности двигаться и закрывали в темном сыром подвале за решеткой, словно он действительно был каким-то преступником.       В восемнадцать лет все изменилось — его выгнали из приюта, оставив в абсолютном отчаянии, и те мирные ночи, в которые он растягивал свои тонкие ноги в шпагате и взмахивал руками, сгибаясь пополам, казались глупым сном глупого замечтавшегося ребенка. Реальность была такова: ему нечего было есть, ему негде было спать, а неуклюжие любительские танцы ничем ему не могли помочь, даже утешить в такое тяжелое время.       Накаджиме очень повезло наткнуться на неудавшегося суицидника Дазая Осаму, а затем и вступить в Вооруженное Детективное Агентство под его началом. Конечно, жить стало намного легче: больше не нужно было бояться замерзнуть на улице или умереть от голода, но совсем расслабиться Ацуши тоже не мог — водоворот событий утянул его с головой, и выбраться из насыщенных битвами дней не представлялось возможным. Портовая Мафия, Гильдия, Крысы и Небожители, постоянная угроза разрушения Йокогамы, кажущиеся нерешаемыми проблемы...       Теперь он вспоминал об этом с грустной улыбкой и легким холодком, пробегающим между лопаток. О танцах Накаджима редко вспоминал — казалось, его увлечение остыло со времен приюта — но после одного дела, связанного с театром, парень вновь вспыхнул любопытством, а учитывая, что ему стали доступны книги и Интернет, его сполна можно было удовлетворить. Ацуши чувствовал себя немного неловко, просматривая интересующую его информацию, но прежнее, немного ностальгическое чувство восхищения ласково пригревало его измотанную душу — он по этому даже немного скучал.       Порхающие, легкие, гибкие тела, нежность балета и страсть танго, великолепие вальса и веселье энергичной польки. Ему даже удалось найти запись с той старой кассеты, которую он пересматривал в приюте снова и снова — это оказалась «Жизель». Было приятно наконец узнать историю, сокрытую в движениях танцоров; Накаджима, конечно, догадывался, о чем был балет, но, читая полный репертуар, он словно вновь переживал давно забытые волнения, и это было... прекрасно.       Танцевать снова, пусть даже просто ради развлечения, Накаджима не планировал, но... хотелось. Совсем немного, на задворках сознания, самым краешком мыслей — хотелось. У него не было места вроде приютского чердака, чтобы заниматься самостоятельно, собственная квартирка не подходила, потому что он до сих пор жил вместе с Кекой и очень смущался заниматься чем-то подобным при ней, а посещать какие-нибудь специальные курсы у него вряд ли хватило бы времени. И тем не менее, возвращаясь после очередного задания, Ацуши подметил новенькую вывеску над белой застекленной дверью ничем не примечательного трехэтажного дома — «Танцевальная студия "Сольвейг". Для детей и взрослых». Он не вошел, даже не остановился, чтобы лучше рассмотреть мелкий текст на вывеске, но название студии отчего-то запомнилось и потом несколько дней крутилось в голове, не давая ходу нормальным мыслям.       — О чем задумался, Ацуши-кун?       Голос Дазая как всегда был приветлив и нежен. Накаджима словно очнулся, опуская стопку бумаг на стол и осознавая, что он постукивал ей по твердой поверхности уже в третий раз, чтобы поправить выбившиеся листы, и поднял взгляд на семпая, сидящего рядом.       — Ах, я... Да так, — отмахнулся парень. — Как думаете, Портовая Мафия угомонится? — спросил он, осторожно переводя тему и усаживаясь обратно за свой стол. В последнее время они получали все больше заказов на подозрительные лица, которые сотрудничали с Мафией — по большей части это были контрабандисты, наркоторговцы или даже сутенеры.       — М-м, судя по всему, у них какие-то проблемы в низах, — предположил Осаму, складывая из какого-то документа бумажный самолетик. — Слишком много мелких проколов приводят к большой лавине неосторожностей. Или это сама Мафия хочет избавиться от сотрудничеств, которые ей больше не нужны. В любом случае рано или поздно это закончится, — вздохнул Дазай и отправил самолетик, спланировавший прямо на колени Рампо. Тот развернул бумажку и посмотрел на Осаму, довольно ему улыбаясь, и мужчина улыбнулся в ответ — приятно, когда старшие гордятся твоей работой.       А Ацуши вновь погрузился в себя, и мысли его были расплывчаты и нерешительны.       — Дазай-сан... Можно спросить? — неловко спросил парень.       — Да, конечно.       — Если бы вы... Ну, допустим, занимались чем-нибудь, что вас очень увлекало, а потом перестали бы заниматься этим на очень долгое время... — начал Накаджима, бегая взглядом по комнате. — А потом у вас появилась бы возможность снова этим заниматься, но вам не особо-то и хочется...       — Ну, раз не хочется, то в чем проблема? — произнес Осаму, склоняя голову набок.       — Нет, то есть, хочется, но кажется, что на это нет времени или что это занятие уже не совсем по возрасту...       — Просто отговорки, — махнул рукой Дазай и сделал круг на своем вращающемся офисном кресле. — Если хочется — иди и сделай, а там как пойдет. Ты же сам говорил мне что-то такое когда-то, — подметил он, задумчиво сжав подбородок пальцами. — Что-то вроде... Жалеть нужно о том, чего ты не сделал. Или как-то так.       Немного помявшись, Ацуши все-таки кивнул и тонко улыбнулся семпаю — его слова прибавили ему немного уверенности. Это правда, Накаджима сам такое говорил, и если он не попробует сейчас, то потом, скорее всего, будет об этом жалеть. Парень примерно помнил, где находилась та студия, и уже продумывал, когда стоит туда прийти, что стоит сказать, спросить, как вообще себя вести. Ему было неловко просто думать об этом, а что будет, если он вправду туда нагрянет?..       Но Ацуши отставил все сожаления и набрался решимости. Он отправился в «Сольвейг» на той же неделе, в пятницу вечером.       В коридорчике толпились дети, в основном девочки, вместе с родителями — судя по всему, закончилось занятие у младшей группы, и это было совсем кстати; Накаджима принялся высматривать кого-нибудь, кто был бы похож на учителя. Увы, в такой толпе было легко всех спутать со всеми, поэтому парень осторожно встал у стеночки и принялся ждать, когда бо́льшая часть людей уйдет.       — Я могу вам помочь? — К нему подошла женщина лет тридцати, но выглядящая, несмотря на возраст, приятно и свежо. Она казалась уставшей, и Ацуши почувствовал вину из-за того, что пришел так поздно и отнял у нее время, которое она могла бы потратить, собираясь домой, но отступать уже было поздно.       — Извините за беспокойство, — парень чуть поклонился, выражая свое сожаление за такой поздний визит. — Я-я... Я хотел бы узнать о... занятиях... в старшей группе? — Накаджима сложил руки за спиной, неловко вжав в голову плечи, и тонко улыбнулся в ожидании. Женщина понимающе улыбнулась в ответ, поправляя очки, и вежливо ответила:       — У нас еще есть места. Немного неудобно, что вы пришли так поздно — основной набор групп был в апреле — но, думаю, проблем не будет. Сколько вам лет, молодой человек? — поинтересовалась она.       — Двадцать, — все с той же неуверенностью сказал Ацуши. — А-ах, и я не представился... Н-накаджима Ацуши.       Больше всего он опасался, что его сейчас спровадят куда подальше и еще очень долго его будет преследовать память о сегодняшнем неловком дне, но этого не произошло: женщина кивнула и обошла пустую стойку регистрации, взяв с нее несколько листов бумаги.       — Занятия старшей группы вашей возрастной категории, Накаджима-кун, проходят по субботам в семь вечера. — Она вернулась, встав напротив Ацуши, и протянула ему листы. — Заполните бланк дома... Вы же понимаете, что обучение платное?       — Да, конечно.       — Хорошо. Заполните бланк, принесете его на первое занятие. Оплата производится по реквизитам — их я тоже дала, сумма в них указана. Первое занятие пробное, оно не оплачивается, так что, если захотите продолжать, платить будете за последующие, — объяснила женщина, улыбаясь тепло, но устало. — Пока что вам понадобится только удобная сменная одежда, так что принесите и ее тоже. Все ясно?       — Да! — Ацуши практически сиял, так сильно он был рад тому, что его почти приняли — осталось только заявление подать, и его детские наивные мечты о красивом и высоком, таком, как танцы, вновь трепетно всколыхнутся в его душе.       — Мое имя Андо Шизука, — все же представилась женщина. — Скорее всего, вас будут обучать другие учащиеся, потому что я занята подготовкой нескольких моих учеников к соревнованиям, но они довольно опытные и, если что, я всегда буду рядом.       — Хорошо, Андо-сан. Я постараюсь! — убедил Шизуку Накаджима, и ту словно развеселили его слова — она заулыбалась, то ли проникшись его энтузиазмом, то ли по-доброму смеясь над ним. — Думаю, мне уже пора. Я потратил достаточно вашего времени, так что... не буду мешать.       — Конечно, — улыбнулась Андо, — до встречи. — Ацуши только развернулся, чтобы наконец покинуть это место и вернуться домой, желая как можно скорее заполнить бумаги и, возможно, поделиться о своем новом хобби с Кекой, но женщина его окликнула: — А, и еще кое-что, Накаджима-кун. — Парень обернулся, прижимая бумаги к груди, и Шизуку договорила: — Вы же знаете, что записываетесь на бальные танцы?

***

      Два месяца прошло. Два месяца Ацуши знакомился с новыми людьми, занимался с ними и учился у них самым основам — медленный и венский вальс, фокстрот, квикстеп; к концу второго месяца он уже умел танцевать практически все из европейской программы. Ему легко давался любой танец: Андо шутила, что на следующий год его с таким талантом можно будет отправлять на соревнования, но парень только неловко улыбался, неуверенный, что через год он еще будет здесь — вдруг его чувства к танцам остынут так же быстро, как и вспыхнули? Но пока что Накаджима был здесь, с парнями и девушками, добродушно помогающими ему освоиться, танцевал, наслаждаясь каждой секундой своего времяпрепровождения в «Сольвейг», и, казалось, он был самым счастливым человеком во всей Йокогаме.       Это были лучшие два месяца за всю его жизнь. Если общежитие было его первым домом, а Агентство — вторым, то студия стала третьим, но не менее важным; Ацуши подружился со всеми ребятами из своей группы, иногда они ходили в раменную, иногда пропускали сакадзуки-другой, обсуждая тяготы жизни, и это было... Восхитительно. Так быстро влиться в коллектив и с первых занятий стать любимчиком семпаев — это еще надо постараться!       Кека, слушая рассказы Накаджимы о «Сольвейг», тоже порывалась записаться, она даже побывала на пробном занятии, но в конечном итоге вежливо отказалась — ей больше нравилось упражняться в боевых искусствах. Ацуши не обиделся, ведь это был ее выбор, да и вообще, если бы в его группе был кто-нибудь из Агентства, он определенно не смог бы сосредоточиться из-за жгучего смущения, теплящего щеки и кончики ушей. Парень особо не говорил о том, что начал танцевать, он поделился этим только с малышкой Изуми, и то, только потому, что она спросила, где он пропадает субботними вечерами: в конце концов это было его дело, и он не был обязан отчитываться о каждом своем шаге, не маленький ведь уже. Но Накаджима был наивен, полагая, что о его хобби и дальше получится умалчивать в компании коллег — все-таки он работал в Детективном Агентстве.       В один из дней, в такую же субботу, как и во все предыдущие, Ацуши почувствовал на себе взгляд. Парень неловко озирался по сторонам, думал, что же не так — может, за ним так наблюдает Шизуку краем глаза? — поэтому старался не придавать этому особого внимания, продолжая упражняться с семпаем-девушкой в мужской партии медленного вальса, а потом с семпаем-парнем — в женской. Его это не смущало, он хотел знать и уметь как можно больше, тем более, любая партия с любым партнером доставляла ему удовольствие: Накаджима обожал танцевать.       — Ацуши-кун, глаза! — привычно прикрикнула Андо, и Ацуши тут же распахнул веки, краснея от смущения.       Была у него такая привычка — закрывать глаза во время танца. Это не мешало ему двигаться точно в такт с партнером, он не спотыкался и, казалось, даже танцевал лучше, но его постоянно одергивали с этим, потому что он новичок и следить за собой ему не помешает. Конечно, разучивая какой-либо танец, Накаджима внимательно следил за своими руками и ногами, вышагивал осторожно, запоминая каждое па, и только потом, достаточно натренировавшись, отпускал себя, позволял себе закрыть глаза. Это происходило само по себе, и он ничего не мог с этим поделать — как бы Ацуши ни сосредотачивался, его веки смыкались снова и снова.       К концу занятия он прекратил чувствовать на себе чужой взгляд. Переодевшись и попрощавшись с друзьями, Накаджима вышел из раздевалки, довольный проделанной работой, а потом к нему обратились:       — Красиво двигаешься, Ацуши-кун!       Приветливый и нежный голос, полный искорок веселья. От неожиданности Накаджима вздрогнул, встав в боевую стойку — рефлекс, привитый ему Куникидой — но сразу же спокойно выдохнул: это был всего лишь Дазай. И тем не менее волнение не пропало — Осаму что, следил за ним? Как он узнал, что Ацуши будет здесь сегодня?       — Д-дазай-сан? — неловко выпалил парень, напрягаясь, словно натянутая струнка. — К-как...       — Я детектив, помнишь? — ласково спросил Осаму, довольно щурясь. — Кроме того, ты и не пытался этого скрыть. А мне все было интересно, куда же ты убегаешь по субботам, неужто на спарринги с Акутагавой? — ан нет, ошибся, — болтал он без умолку, размахивая своими забинтованными руками. — Я правду говорю, клянусь, очень красиво! Так вот о чем ты говорил, когда спрашивал меня о том, чего хочется, но не можется.       — Я-я... Вы помните тот разговор?..       Два месяца прошло, даже Накаджима об этом почти позабыл.       — Конечно. В конце концов, ты же мой подчиненный. Знаешь, я тоже так хочу! — вдруг выпалил Дазай, бегая взглядом по комнате и останавливаясь на стойке регистрации. — Ах, милая девушка! — начал он, прикладывая ладони к сердцу и приближаясь к секретарше. — Не хотите ли вы совершить со мной..? Хм, я отвлекся. Места в группе, которая занималась сегодня, еще есть?       — Д-да... — девушка немного опешила от такого довольно шумного обращения, но быстро взяла себя в руки и достала нужные для записи бумаги. — Кхм, возрастная группа от восемнадцати до двадцати семи...       — Да-да, это про меня! Жду не дождусь своего первого занятия! — улыбнулся Осаму, быстро заполняя бумаги, пока Ацуши стоял в стороне, жгуче краснея и прикрывая ладонью лицо.       Вот. Именно о таком смущении он думал. Его танцы не были секретом, Накаджима обязательно рассказал бы о них, если бы его кто-нибудь об этом спросил, но Дазай... От него можно было ожидать чего угодно, даже желания начать танцевать вместе с ним. Наверняка будет распугивать всех девушек своими предложениями о суициде и пакостничать так же, как всегда это делал в Агентстве; Ацуши почти хотелось выть от отчаяния. Но что он мог поделать?       Осаму сдал бумаги и нежно улыбнулся девушке за стойкой регистрации.       — До свидания, — привычно сказала она, и Дазай помахал ей рукой, утягивая Ацуши к выходу.       — Эй, ну и чего ты дуешься? — поинтересовался мужчина, видя довольно кислую мину своего подчиненного.       — Я-я не...       — В жизни нужно попробовать все, она ведь так коротка! — мечтательно вздохнул Осаму. — Ты уже много умеешь, научишь меня? — с блеском энтузиазма в глазах спросил Дазай, и Ацуши сдался — он не мог быть недоволен тем, что семпай захотел разделить его хобби, это было просто глупо.       — На самом деле я не так уж и много умею, — скромно ответил он, поправляя сумку на плече и ежась, будто от холода, хотя август выдался довольно жарким, даже по вечерам не чувствовалось прохлады. — Определенно бо́льшему вас смогут научить другие ученики.       — Тогда будем учиться у них вместе! Всегда хотел научиться танцевать танго, но, знаешь, лень была сильнее меня, — усмехнулся Осаму. — А ты? Ты ведь занимался танцами раньше, верно?       Накаджиме все еще было неловко из-за такого повышенного внимания к его хобби, но он все же глубоко вздохнул и неторопливо начал рассказывать свою историю, корнями уходящую в приют, и осторожное внимательное молчание Дазая даже как будто бы успокаивало. Закончив повествование о своем нелегком, но полном надежд и мечтаний детстве, Ацуши получил в ответ нежную улыбку, дружелюбное похлопывание по плечу и тихое: «Вот, значит, как...» — и с души словно камень упал. Это нельзя было объяснить, но рядом с Осаму парню всегда становилось спокойнее, словно все происходило так, как должно было происходить. Почему рядом с таким ненадежным человеком появлялось такое стойкое ощущение надежности? Накаджима не знал. Может быть, это из-за доверия, может быть, из-за того, что Дазай всегда знал, как лучше, и всегда умел дурачиться и быть серьезным одновременно.       После того, как Ацуши рассказал о своих несмелых попытках танцевать балет на чердаке приюта, неловкость отошла на второй план, и они заговорили вновь, дольше, увлеченнее, обсуждали как танцы и предстоящее Осаму пробное занятие, так и дела в Агентстве, отпуск, которого еще очень долго нужно было ждать. Они закончили говорить только у общежития, и, попрощавшись, разошлись по своим комнатам.       Кека была дома, поэтому Накаджима сходу начал: «Я сейчас такое расскажу!..» — и как на духу выпалил все, что произошло с ним после занятия.       — Дазай-сан, занимающийся танцами? — тихо спросила Изуми, склоняя голову набок. — Он всех девушек распугает своими предложениями двойного самоубийства.       Ацуши громко хлопнул руками с выражением лица «и я о том же!» и тяжело вздохнул, опускаясь рядом с ней за стол. Он представлял себе все самое худшее, что только могло случиться на пробном занятии, он не мог даже сосредоточиться на своем ужине, так сильно его потрясло желание Осаму заниматься в «Сольвейг».       К удивлению — или к счастью? — занятие в следующую субботу прошло просто замечательно.       Представив Дазая группе, Накаджима напрягся, ожидая какой угодно его выходки и готовясь решить любую проблему, какая только могла возникнуть, но его наставник проявил себя сдержанным, дружелюбным и готовым к работе человеком. То есть, тем человеком, которым его сложно было назвать в обычное время. Осаму даже ни разу не заикнулся про суицид! Познакомившись с Андо и узнав у нее, к кому из семпаев можно обратиться за помощью с обучением, он за вечер выучил основы медленного вальса.       — У вас отлично получается, Дазай-сан, — нежно улыбнулась девушка, танцующая с ним в паре и рассказывающая, как нужно двигаться.       — Когда-то давно меня учили вальсу... Но я уже многое позабыл, Мацуи-сан, — ответил Осаму, отстраняясь от нее, чтобы передохнуть.       — Потанцуйте с Накаджимой-саном, он научит вас женской партии, — сказала Мацуи, вставая у хореографического станка. — Я для этого немного низковата.       Ацуши, услышав, как кто-то произнес его имя, смутился, но поднялся с коврика, покончив с растяжкой.       — Можете продолжать, Дазай-сан? — спросил он осторожно.       — Я еще не настолько стар, чтобы уставать после пары танцев, — усмехнулся Осаму, делая шаг вперед и уже собираясь положить ладонь на верхнюю часть лопатки Ацуши, но одернул себя — женская партия.       — Вы и так знаете, что надо делать, не так ли? — усмехнулся Накаджима, беря его правую руку в свою левую.       — Хех, только в теории. — Дазай приблизился, и они наконец встали в стойку. — Веди меня, Ацуши-кун.       Они начали медленно, с тихим счетом вслух и осторожными шагами, которые Накаджима мимолетно комментировал, со временем их движения становились увереннее и чуть быстрее, и танец наконец вошел в нужный темп, мягкий и плавный, но весьма определенный. То ли Осаму так быстро учился, то ли Ацуши чего-то о нем не знал — в любом случае получалось у них просто отлично, мальчик-тигр даже чуть не закрыл глаза, искренне наслаждаясь их слаженными шагами.       Это было... Весело. Весело и совсем не смущающе, как он ожидал. Занятие прошло замечательно, и в раздевалке один шумный парень по имени Ито громко заявил, размахивая футболкой, что все они идут в раменную похлебать саке; на то было два повода. Первый, конечно — вступление Дазая в их ряды, а второй — последняя суббота месяца. Это была традиция, пришедшая к ним еще от прошлых поколений, и никто ее не нарушал до сих пор, потому что, откровенно говоря, она была довольно приятной. Накаджима совсем расслабился, разнеженный приятной компанией и теплым алкоголем, он лениво слушал, как Осаму рассказывали о соревнованиях в Токио, которые должны были пройти в следующем месяце, и почти что мурчал, лениво прикрыв веки.       — О, о, Ацуши-кун! — Ито вырвал парня из полудремы и хлопнул его по плечу, обращая на себя внимание. — Порычи!       — М-м, ребята, может, не надо? — но остальные ребята тоже стали его подначивать на грозный тигриный рык, и Ацуши тяжело вздохнул. Дазай с интересом наблюдал за ним. Как только рот парня открылся, по раменной разнесся громогласный рокот, и все радостно заулюлюкали, широко улыбаясь.       — Еще саке Тигру из «Сольвейг»!       — Эй, прекратите распугивать посетителей, — усмехнулась официантка, но по ней было видно — ей этот рык тоже понравился.       — Ну все, не надо, — махнул рукой Ацуши, смеясь. — На сегодня мне уже хватит.       — Только не говори, что ты уже бросаешь нас, — надулся Тамура, но мальчик-тигр уже достал деньги, чтобы заплатить за себя. — Э-эй!       — Да ну, не держи его. Тигру нужно порезвиться, — Ито поиграл бровями, и Накаджима, поднявшись, слабо ударил его кулаком в плечо с глупой улыбкой.       — Замолчи.       — Я с тобой, Ацуши-кун, — подал голос Осаму, и Ацуши уже хотел было потянуться к кошельку, чтобы заплатить за него — Дазай всегда просил его об этом, где бы они ни были — но в этот раз мужчина заплатил сам за себя. Никаких «кажется, я забыл деньги дома» или «я потом верну, честно-честно».       Заплатив, Дазай поднялся, поклонился ребятам в знак прощания и ушел за Накаджимой, накидывая на плечи плащ. Отчего-то Ацуши почувствовал, что теперь можно свободно вздохнуть, хотя до этого он не чувствовал какого-то особого напряжения — просто наедине с Осаму всегда становилось легко и беззаботно, у него словно была аура этого умиротворения, теплящая душу.       — Хм... Дазай-сан? — спросил Накаджима, поворачивая в его сторону голову.       — Да?       — Вы сегодня... ни разу не заговорили о суициде, — подметил парень; на это было сложно не обратить внимания, ведь обычно Осаму только и делал, что трещал о самоубийстве.       — Хах, ты заметил, — усмехнулся Дазай, довольно щуря глаза, и легкий порыв ветра всколыхнул пряди его волос.       — Есть какой-то повод для этого? — осторожно поинтересовался Ацуши, складывая руки за спиной.       — Ну, в основном я делал это ради тебя. Тебе же не хотелось бы, чтобы я опозорил тебя перед твоими друзьями? — просто и честно ответил Дазай, и Накаджима зарделся, поджимая губы, но сразу поспешил ответить:       — Ч-что вы, я не!..       — Не обманывай хотя бы самого себя. Все хорошо, — убедил его Осаму, глядя в темно-синее небо с брызгами мелких звезд, — я понимаю. Я не мог позволить себе поставить тебя в неловкое положение, а играть на людях кого-то, кроме себя, я уже давно привык, так что...       Улыбка Дазая надломилась, но он продолжил улыбаться; Ацуши не решился что-нибудь ему возразить, потому что мужчина был прав. Накаджима действительно боялся, что Осаму будет вести себя странно, но парень ни за что не попросил бы своего наставника взять себя в руки: возможно, потому что боялся обидеть его.       — Эй, Ацуши-кун, — сказал Дазай мягко, поворачивая голову в его сторону, — а давай научимся танцевать танго?       — Ох... — Эта просьба не была странной, тем более, Осаму говорил, что всегда хотел этому научиться. В их группе танго изучалось самым последним из европейской программы, Дазая в любом случае научили бы его танцевать, но смысла отказывать не было: какая разница, рано или поздно это должно произойти? — Ну, я не против. Почему нет? — ответил Накаджима, неловко улыбаясь.       Это не должно было быть сложно: несколько обучающих видео, сайты с теорией, а на следующем занятии можно будет спросить подробности выполнения техник у других учеников или сенсея Андо. Когда они разошлись у общежития по своим комнатам, Ацуши сразу лег спать, чувствуя себя слишком утомленным, чтобы хоть что-нибудь изучать, но наутро за завтраком он подтянул к себе ноутбук, всматриваясь в иероглифы на экране.       Танго — страстный и чувственный танец, не удивительно, что Осаму хотел ему научиться, возможно, он думал, что сможет с его помощью покорить сердце девушки, которая согласилась бы совершить с ним двойное самоубийство. Думая об этом, Накаджима испытывал странные чувства — то ли желание закатить глаза, то ли желание рассмеяться; в любом случае он не осуждал своего наставника и был рад энтузиазму, который тот проявлял. Парень не знал, к чему в итоге это все приведет, но ему нравился сам процесс обучения, так что... Как он сам и сказал, «почему нет?»       Встретившись на работе, они почти сразу заговорили о танго и своих впечатлениях о нем — как оказалось, Дазай тоже углубился в его изучение на выходных. Коллеги странно на них косились, не понимая, что на них нашло, но в целом они старались делать вид, что ничего не происходит, впрочем, как и всегда.       На следующее занятие они пришли подготовленными, наверное, поэтому учить названия фигур и последовательность движений было так просто. Мацуи, обучавшая Осаму вальсу, не смогла им помочь, честно признавшись, что танго ей никогда не удавался и она вечно путалась в ногах партнера, так что им помогли Хираи и Андо.       — Я так понимаю, вы решили изменить порядок изучения танцев в своей программе, Дазай? — Шизуку не злилась, но и не то чтобы была довольна — учить новичков лично в период перед соревнованиями ей было довольно тяжело.       — Из-ви-ни-те, но это так интересно!.. — Дазай театрально приложил руку к сердцу, и женщины усмехнулись, добродушно улыбаясь.       В итоге Хираи взяла Ацуши в пару, чтобы научить его женской партии, а Андо начала учить Дазая мужской; после этого парни смогут заниматься вместе и учить друг друга, и Шизуку не придется разрываться между ними и ребятами, готовящимися к соревнованиям, к которым относилась и Хираи.       Бальное танго требовало четкости движений, правильности положения головы и тела и строгих последовательных шагов, Накаджиме было легко заучивать танцевальные фигуры, а вот Осаму все норовил импровизировать, на что Андо ему говорила, что импровизация — для аргентинского танго, которому в их группе не должны были обучать. К концу занятия они оба выдохлись, но оба были в восторге и даже пробовали вышагивать бальдосу и салиду в раздевалке, провоцируя старших парней, наблюдающих за ними, давать им рекомендации и наставления.       — Ацуши-кун, это было прекрасно! — воодушевленно заявил Дазай, как только они покинули студию. — Мы обязаны потанцевать еще!       — К-конечно, — замялся Накаджима, — на следующем занятии...       — Нет, не на занятии, до занятия еще слишком долго! — пожаловался Осаму, и Ацуши в очередной раз удивился его неожиданно вспыхнувшей страсти к танцам. — Давай встретимся завтра и позанимаемся еще? Пожалуйста-пожалуйста?       — Даже если я соглашусь, где мы будем заниматься? — спросил Накаджима, разведя руками. — У нас нет таких мест, в которых можно было бы развернуться так же, как в студии.       — Не думай об этом, я все решу, — махнул ладонью Дазай. — Я так хочу научиться делать пьернасо! — с горящими глазами выдал он и встретил недоуменный взгляд Ацуши.       — Пье... Что? Нам об этом еще не говорили, что это? — поинтересовался парень.       — Ну, как объяснить... — Осаму задумался. — Это когда ведущий партнер разворачивает ведомого к себе спиной, а ведомый обвивает его ногой.       — Я-я... — Накаджима отчего-то покраснел. Картинка моментально встала у него перед глазами, и зрелище это показалось ему очень смущающим, если не сказать, интимным. — Я думаю, вам лучше научиться делать это с девушкой. И вообще, разве это не фигура аргентинского танго?       — С чего ты взял?       — Потому что нам о таком не говорили!       Они общались всю дорогу до общежития, как и всегда; их восторженные голоса эхом прокатывались по улицам, когда они в порыве энтузиазма повышали голос. Дазай пригласил Ацуши к себе, они посидели за ноутбуком, попивая саке и обсуждая детали того, чему они хотели бы научиться, Осаму даже предложил несколько песен, под которые они могли бы заниматься вне студии. Это была классика жанра: Ди Сарли, Д’Арьенцо; Накаджима предложил выбрать время после работы и отправиться искать место для танца.       У Дазая все было схвачено.       Это был заброшенный портовый склад, большой и полупустой, один из таких, в которых могли бы вестись темные дела под покровом ночи. Было непривычно танцевать в таком месте: высокие потолки, сильное эхо, опасения оказаться пойманными с поличным, словно какие-то преступники; Ацуши долго не мог сосредоточиться и все озирался по сторонам, словно страшась чего-то. Осаму старался отвлечь его, до самого заката вышагивал с ним основные фигуры, вырывая его из его мыслей своим мягким голосом, и вскоре парень достаточно расслабился, чтобы теперь указывать на ошибки Дазая в его технике и лишних движениях.       Танцевать на складе у них получалось два-три раза в неделю. В пятый раз это окончательно перестало их смущать, и они даже стали чаще брать с собой ноутбук, чтобы всегда иметь возможность уточнить па или включить музыку. Нередко Накаджима прихватывал с собой перекус и делился им с Дазаем. Они стали задерживаться, не стесняясь прикрикивать счет в быстром темпе: «Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре!» — следили друг за другом и за своими ногами, но... Как будто чего-то не хватало. Они многому научились, они запросто смогли бы станцевать на милонге, однако это казалось недостаточным.       — Ну что, Ацуши-кун, завтра попробуем целиком? — спросил Осаму, усевшись на краю всеми забытого заколоченного ящика, и сделал глоток воды из бутылки.       — М? — Накаджима застегивал рубашку — он переодевался на время их импровизированного занятия. — Ах, да. Конечно. Без разминки? Без счета? Сразу с музыкой?       — Без разминки никуда, но... да, — кивнул Дазай. — Хочу наконец увидеть то, что мы уже наработали.       — Гм... Ага.       Ацуши нервничал. В последнее время они с Осаму сильно сблизились, и не то чтобы это смущало, просто... было странно. Тело к телу, рука в руке и чужое дыхание на шее, до мурашек и нервной дрожи, до ломоты в конечностях и сбившегося дыхания. Они кружили друг друга и закидывали друг на друга ноги, они хлопали друг друга по плечам и громко смеялись над собой, оступаясь и совершая ошибки. По-дружески. Тепло и бесконечно приятно.       Танец привносил в их жизни что-то новое, непонятное... Тревожное. То, что нельзя было объяснить словами, но что можно было почувствовать под кожей, ощутить на кончиках пальцев, когда эти самые пальцы сжимали чужие.

***

      Пятница. Брезжущий за раскрытыми настежь дверьми склада закат. Дазай и Ацуши уже закончили с разминкой и повторением основных движений, которые они собирались использовать в сегодняшней попытке исполнить танец полностью, без отвлечений и запинок, и теперь стояли друг напротив друга в ожидании. Осаму нервно сглотнул, делая шаг вперед, но не чтобы начать — чтобы встать в стойку, осторожно взяв в руку чужую и положив ладонь Накаджиме на талию; по сути это были объятия. Нежные, теплые, успокаивающие объятия. Мужчина прижал Ацуши к себе, уткнувшись носом ему в висок, и замер, прикрыв глаза. Молчание напрягало.       — Ацуши-кун, мы сделаем это, — сказал Дазай, и его слова эхом отскочили от стен. Парень тоже сомкнул веки и положил голову ему на плечо — это не было странным, они делали и вещи постраннее, пытаясь повторить фигуры из аргентинского танго, которые Осаму так хотел разучить.       — Конечно, Дазай-сан, — шепнул Накаджима, боясь нарушить тишину.       — Смотри на меня. Хорошо? — Они отстранились друг от друга. — Я включаю музыку.

Carlos Di Sarli y Orquesta Típica — La morocha

      Они часто танцевали под эту композицию и уже знали, как она начинается и как под нее нужно двигаться. Быстрые шаги настречу друг другу, мимолетное поглаживание по щекам со стороны Осаму и привычная стойка; у Ацуши потеплело лицо от смущения, но... Он смотрел. Смотрел ему в глаза, прерывисто дышал, переставляя ноги вслед за его ногами и вскидывая болео, шел, ведомый им, восхищенный им. Они шагали, делали повороты и наклоны, приближались друг к другу, почти не оставляя друг между другом ни сантиметра расстояния, а потом остранялись и продолжали, кружа по полупустому помещению склада. Жар опалял внутренности всякий раз, когда удавалось выполнить каждое новое па, строгая техника окончательно надломилась и ушла в пешее эротическое — Накаджима повернулся к Дазаю спиной, обвил его ногой, сделав то несчастное пьернасо, которого в их танце быть не должно, и вновь повернулся к нему лицом; танец продолжался. Становилось тяжелее дышать, но не из-за усталости, Осаму вынудил Ацуши закинуть ногу на свое бедро, коснулся носом его лба и отпустил, шагая назад, утягивая за собой, пока горел этот огонь, пока они оба жарились в своих собственных чувствах. Пока хотелось быть так близко.       Музыка притихла, сойдя на более мягкие и нежные переливы, их движения стали плавнее и размереннее, но резкость вернулась вместе с сильными аккордами скрипки, и так продолжалось, продолжалось, пока они совсем не потерялись в танце. Эмоции пронизывали их до костей. Слова дрожали на кончике языка, но говорили их тела, вытесняя все мысли. Дазай подхватил Накаджиму за талию, переставил его и вновь взял за руку, нависая над ним, а затем вернулся в исходное положение, притягивая к себе; пара вжалась друг в друга корпусами. Еще. Еще. Никаких барьеров, все остальное — потом; сейчас были только они, музыка и стук их шагов, гулким эхом разносящийся по складу.       Обычно Ацуши закрывал глаза, увлекаясь танцем. Он был увлечен, танцуя сейчас.       Но он даже не моргал, плененный взглядом Осаму.       Интенсивность музыки вновь начала нарастать, они закружились в беспамятстве, чуть не сбились, но продолжили, шагая быстро и уверенно. Ацуши едва сумел вдохнуть, они прошли очередную салиду, и Дазай вновь прижал к себе ногу парня, задержав руку на его бедре и приостановившись на четыре такта. Пульс забил в самом горле, перекрывая кислород, Накаджима прерывисто вздохнул, невольно выдав скомканный сдавленный звук, и Осаму повел его дальше, опалил жарким дыханием его щеку. Последние шаги, последнее объятие, решительный поворот, и... Тишина. Они смотрели друг на друга. Они крепко сжимали влажные ладони друг друга.       Между ними пылало пламя. Их глаза горели и светились счастьем, жарким, безудержным, пульсирующим в висках и груди. Секунды застыли расплавленным стеклом в венах, Дазай и Ацуши даже не моргали, сверля друг друга обнаженными взглядами, неловко, но завороженно — они не могли отвести друг от друга глаз. Они были во власти страсти, которую сами же и породили. Их лица начали приближаться друг к другу, никто из них не знал, кто сделал первый шаг, но на самом деле все произошло одновременно, синхронно — это был порыв, которому они не могли сопротивляться. Веки сомкнулись. Неровное дыхание опалило кожу. Губы медленно коснулись губ, мягко и осторожно, словно в первый раз, хотя этот поцелуй ни для кого из них не был первым. Теплое сухое соприкосновение приоткрытых ртов, дурман в голове, пустота разгоряченного разума и тягучее волнение в низу живота. Накаджима медленно расцепил замок их пальцев, нерешительно укладывая ладонь Осаму на плечо, и тот обнял его за талию, чуть проскальзывая языком по уголку его губ, неуверенно, будто на пробу.       Ацуши не понимал, что происходит. Ацуши не знал, что ему делать.       Поэтому ответил и приоткрыл рот, касаясь чужого языка своим, медленно ведя им глубже, чтобы сплестись и обнять мужчину за шею.       Они целовались до беспамятства, до безумия, не смея отрываться друг от друга и едва успевая вдохнуть, но все хорошее рано или поздно заканчивается — Накаджима медленно отстранился, пряча взгляд, спустил руки с чужих плеч и прикрыл рот дрожащей ладонью, отворачиваясь от Дазая. Только теперь он осознал, что только что произошло. Только теперь до него дошла вся неловкость ситуации, и сейчас он чувствовал не страсть и трепет — ужас. Один поцелуй ничего не значил, тем более, они взрослые люди, и проигнорировать этот странный неожиданный порыв не составит для них труда. Пусть они и парни. Пусть и... Ацуши возбудился от одного этого поцелуя со своим собственным наставником.       — Я-я, гм... — стыд жег щеки, пока он пытался что-то сказать. Как ему теперь смотреть Осаму в глаза? — Хорошо станцевали, Дазай-сан, — сказал Накаджима дрожащим голосом и чуть повернулся с тонкой улыбкой, стараясь не встречаться с мужчиной взглядами.       — Ох... Да. — Осаму тоже был в смятении, он неловко почесал затылок, усмехаясь. — Конечно, не классическое бальное танго, но...       — Это все из-за вашего желания импровизировать. Андо-сан этого бы не оценила, — с укором улыбнулся Ацуши и прошагал к их сумкам, собираясь взять из своей бутылку воды. Что говорить? Что делать? Как себя вести?!       — Но получилось же неплохо. Ты сам сделал пьернасо! Такой лицемер! Техника, техника, — начал причитать Дазай, — а сам-то!       — Это из-за вас!       Осаму рассмеялся, и Накаджима тоже не смог сдержать смеха; напряженная атмосфера разрядилась, оставив после себя лишь легкий след недосказанности, но это не отменяло того, что они действительно поцеловались. На самом деле Ацуши был рад, что они не будут об этом говорить — он не знал, как объясняться, ведь найти объяснение случившемуся было той еще задачкой. Это просто произошло. Они просто сделали это.       Пара решила не задерживаться и отправилась в общежитие, как только стемнело. Казалось, все вернулось в привычную колею: разговоры о работе и предстоящем занятии в субботу, перекус по дороге, шуточки Дазая про суицид... Он даже пригласил Накаджиму к себе, и тот как всегда согласился, только забежал в свою квартирку, чтобы сбросить вещи и коротко поздороваться с Кекой.       — Я так полагаю, вы снова будете пытаться меня споить? — усмехнулся Ацуши, сев на край футона за низенький стол, пока Осаму рыскал в кухонных шкафчиках в поисках алкоголя и закуски.       — Ацуши-кун, ты же знаешь: если кто-то приходит ко мне в дом, он обязан со мной выпить, — ухмыльнулся мужчина и поставил на стол бутылку саке и пару сакадзуки, а спустя несколько мгновений к ним добавилась и открытая баночка крабовых консервов.       Парню ничего не оставалось, кроме как смириться, тем более он почти привык к таким посиделкам с Дазаем — алкоголь расслаблял тело, а приятная компания ласково пригревала тревожную душу, однако в этот раз тревога не торопилась уходить: губы до сих пор горели пламенным поцелуем, и нельзя было не вспоминать о том, как приятно и постыдно это было. Они вели неторопливую беседу, постепенно уменьшая количество алкоголя в бутылке, Накаджима про себя надеялся и верил, что они не коснутся той злосчастной темы, но его надежды рассыпались, а сердце похолодело, когда Дазай, уже навеселе, мягко сказал, обняв его за шею и практически повиснув на ней:       — Мы и дальше будем притворяться, будто ничего не произошло?       Ацуши подавился воздухом и нервно дернулся, спуская ладони со стола и сжимая их между коленей.       — Н-ну, это... — он замялся, глядя куда-то в сторону в попытке скрыть свой смущенный взгляд. — Э-это из-за танца! Просто... порыв. Я н-не хотел.       — Ну, знаешь, я тоже не хотел, — произнес Осаму, надув губы. — Но...       — Давайте просто забудем об этом, — выпалил Накаджима, чувствуя себя до жути некомфортно в чужих непрекращающихся объятиях. Он словно оказался в ловушке: в чужом доме, напоенный чужим саке, заключенный в чужих руках — и ведь не выбраться из этого капкана!       А потом Дазай подлил масла в огонь неловкости:       — Я видел, у тебя встало.       Ацуши зарделся с новой силой, все-таки вырываясь из его объятий. Парень так пытался скрыть это тогда, отворачивался, учтиво складывал руки в замок напротив паха, он смог облегченно вздохнуть только когда переоделся после их танца, будучи уверенным, что его привычные мешковатые бриджи смогут все спрятать.       — Вы знаете, как это бывает! — возмутился он, краснея до кончиков ушей, и вжал голову в плечи. — Такое... случается, в самый неподходящий момент, само по себе, хах, — Накаджима нервно усмехнулся, чувствуя, как закружилась голова, и это было не от алкоголя.       — Я знаю, — Осаму вновь придвинулся к нему, вжимаясь плечом в его плечо. — Как будто у меня такое никогда не случалось, — буркнул мужчина. Он замолчал, будто решая что-то для себя или думая о чем-то, но затем нарушил тишину, проговорив: — Ацуши-кун, закрой глаза.       — А... А? — парень все-таки посмотрел на наставника, непонимающе и с опаской. Слишком близко! Слишком странно!       — Ты доверяешь мне? — спросил Дазай, и Накаджима вздрогнул, его сердце зашлось частым гулким биением, застрявшим в глотке, и он... Он правда не знал, что ему делать. — Закрой глаза, — повторил мужчина шепотом, и Ацуши после недолгих сомнений и внутренних терзаний все-таки сомкнул веки.       Страшно. Страшно...       Осаму коснулся кончиками пальцев его щеки.       Страшно!       — Д-дазай-сан, это неправильно! Это н-не... — он дернулся, порываясь вовсе отстраниться, но мужчина удержал его, переместив ладонь ему на затылок.       — Какая к черту разница?.. — выдохнул Осаму, опалив дыханием чужой рот, и коснулся губами губ, едва проскальзывая языком.       «Какая разница, какая разница, какая разница», — завертелось у Накаджимы в голове, он замер, не в силах двинуться, не в силах вздохнуть или вновь возмутиться; что за ужасный... нечестный... способ заткнуть его?       И правда, какая разница?       Ацуши неловко ответил, мелко двигая губами, будто украдкой, Дазай углубил поцелуй, перехватывая его дыхание, и положил ладонь ему на колено, ведя языком по его языку. Трепетно. Жарко. Преступно приятно. Накаджима совсем расслабился, чувствуя тягучее напряжение в низу живота, он ерзнул, поворачиваясь к наставнику корпусом, чтобы им стало удобнее, и обнял его за плечи, отвечая смелее, горячее — почему нечто настолько неправильное может быть таким... возбуждающим?       — Дазай-сан, — шепнул парень ему в губы, едва отстранившись, но не прекратив его целовать, не имея в себе сил остановить это безумие. Он словно пытался достучаться до чужого рассудка и здравого смысла, но Осаму совсем не собирался отвечать на его отчаянную недосказанную просьбу прерваться.       Мужчина отвечал, сжимая пальцами его бедро.       К черту.       Ацуши обнял Дазая крепче, тихо и мягко простонав, торопливо запустил руки ему в волосы, разводя колени шире, вжимаясь грудью в его грудь, даже стеснение отошло на второй план. Они были во власти страсти, которую сами же и породили. Они были голодны по тем чувствам, которые вызывали друг у друга.       Осторожно уложив Накаджиму на футон, Осаму подобрался ближе и навис над ним, не прекращая гладить его по щеке, не прекращая тискать его бедро, целуя до жаркого исступления, сворачивающегося кипящим комком между внутренностей. Глухо прозвенела молния ширинки. Ацуши разорвал поцелуй и с неподдельным ужасом посмотрел вниз, между своих ног, между их телами — Дазай трогал его поверх брюк, а затем его пальцы начали скользить прямо к белью...       — Ха-а... — выдохнул Накаджима, напрягаясь и чуть сводя бедра, но только крепче прижимая к себе Осаму. Тот коснулся свободной рукой его шеи.       — Ацуши-кун, — прошептал Дазай. — Не смотри. Смотри мне в глаза, хорошо? — хрипло выдохнул он, целуя его в уголок губ. — Смотри на меня.       С большим трудом Накаджима оторвал взгляд от чужой руки между своих ног и уставился на Осаму, глухо сглатывая. Мужчина провел рукой по его белью, обводя рельеф твердого члена, и Ацуши подавился воздухом, крепче сжимая в кулаках чужие темные прядки. Парень едва отвел глаза, но тут же вернулся ими к чужим, блестящим, горящим желанием. Дазаю правда нравится... такое? Нравится делать это с ним? Накаджима застонал и закусил губу, страшась издать хоть звук — Осаму касался его мягко, осторожно, тер подушечками пальцев головку и под ней, размазывая по ткани белья пятно смазки, Ацуши терялся в пьянящих ощущениях, пылая теплым от румянца лицом, но продолжал смотреть. Смотреть в глаза наставника, который делал ему так приятно...       Дазай невольно облизнулся, сжал пальцы под чужой челюстью и задрал голову парня, припадая губами к его шее; на этот раз Накаджима не смог сдержать стон, трепетный и тонкий, такой милый, что голова пошла кругом от этого кажущегося невинным звука. Ацуши прикрыл глаза, поводя дрожащими бедрами. Осаму просунул ладонь под ткань его трусов, и парень простонал вновь, обнимая мужчину за шею, прижимая к себе ближе. Дазай обвел пальцами его губы, отстранился и коснулся его рта новым поцелуем, мерно двигая ладонью под бельем по всей длине, заставляя Накаджиму трястись от удовольствия. Сознание заплыло, наполнившись чистой горячей похотью — теперь хотелось больше, смелее и явственнее, теперь бедра двигались сами по себе, чтобы толкаться в чужую руку и изнывать от неистовой бури желания.       — Д-дазай... — шепнул Ацуши, мокро целуя мужчину в шею, и тот прерывисто вздохнул, взял его руку в свою, перемещая ее на свой пах.       Дурея под чужими ласками, Накаджима не смог сопротивляться и поэтому покорно смял пальцами плоть Дазая через ткань брюк, касаясь его в ответ, не отдавая себе отчета в том, что он делает, и простонал, когда губы заклеймил новый, влажный, торопливый поцелуй, со сплетающимися языками и стукающимися зубами. Ацуши потянул вниз собачку молнии, касаясь ладонью жаркого влажного белья, и ему сорвало крышу — он спустил резинку трусов и взял член в руку, двигая немного несмело и неловко, но с абсолютным желанием сделать так же приятно, как делали ему. Осаму хрипло ахнул, прикрыв глаза, но, разомкнув веки, вновь посмотрел на парня под собой. Как можно быть таким красивым в такой ситуации? Закусив губу, Дазай мягко отстранил от своего паха чужую ладонь, чтобы прижать их члены друг к другу, сомкнуть их в кольце своих пальцев и примять, потереться головками. Застонать вместе в унисон, поддаваясь новым ощущениям. Накаджима что-то горячо шепнул, плавясь от раскаленных чувств, погладил Осаму по щеке, коротко его целуя, и тихо явственно сказал, глядя ему в глаза:       — Быстрее... Пожалуйста...       Дазай не мог сопротивляться этому надрывающемуся сиплому голосу. Дазай задвигал рукой чаще, уткнувшись лбом в лоб, смотря на Ацуши пьяно и вожделенно. Сейчас, в эту самую секунду... Этот парень целиком и полностью принадлежал ему. Накаджима сладко взвыл, запрокидывая голову и напрягаясь, чувствуя, что он вот-вот кончит, Осаму принялся вылизывать его шею, целовать за ухом, покусывать мочку, и Ацуши, поглядев на Дазая в последний раз, обхватив влажными ладонями его лицо, излился, подрагивая и не смея отвести глаз от чужих, не желая этого. Осаму кончил следом, продолжая влажно тереться и похлюпывать семенем между своих пальцев; они оба перепачкались, они оба перегорели, разнеженные острым наслаждением.       Но в них горел огонь.       А вскоре и вспыхнул стыд.       Когда Дазай лег на спину рядом, потеснив Накаджиму на футоне, парень отчетливо прочувствовал весь вкус ситуации, и он был далеко не сладким, как могло показаться. С одной стороны, ему хотелось глубоко наплевать на то, что это не должно было произойти, что это было ошибкой, а с другой... Было так приятно и горячо, что это не хотелось отпускать просто так. В любом случае он не знал, что теперь будет между ними. В любом случае он понятия не имел, что нужно будет сказать, чтобы вернуть все в привычное русло.       — Ай! — Ацуши вскрикнул, когда Осаму ударил его по голове ребром ладони. — З-за что?..       — Слишком много думаешь. Иди сюда, — буркнул Дазай и повернулся к парню, чтобы обнять его и прижать к своей груди. Было немного странно обниматься с расстегнутыми штанами, кое-где заляпанными каплями спермы, но это... было нужно им. Немного тепла, немного спокойствия в руках друг друга.       Всего лишь... танец...       Их привел к этому один только танец.       — Гм, я... — У Накаджимы не было подходящих слов, чтобы выразить, как хорошо это было, как сильно он был смущен сейчас и как ему было страшно думать о том, что будет дальше.       — Не хочу двигаться. Принесу салфетки или полотенце чуть позже, ты не против? — разморенно, но ласково проговорил Осаму и погладил парня по щеке. Ацуши проглотил слова, которые хотел, но не мог сказать, и тихо ответил:       — Н-не против...       — Хорошо. — Дазай вплел пальцы в мягкие светлые прядки Накаджимы, поглаживая его по голове, и прикрыл глаза, расслабленный и довольный. — Чтобы ты знал, я не считаю это ошибкой. — Ацуши стыдливо закусил губу — он думал ровно о противоположном. — Ты чувствуешь вину? — спросил мужчина и, не успев получить ответ, продолжил: — Не нужно. Было хорошо, верно?       Накаджима вымученно улыбнулся в чужую грудь — Осаму видел его, как раскрытую книгу, и от этого даже... становилось спокойнее. Дазай всегда умел поддержать, пусть отстраненно, зато явственно — само его внимание уже было хорошей и воодушевляющей поддержкой, а в его объятиях, таких редких из-за его натуры, Ацуши чувствовал себя абсолютно защищенным. Поэтому... Будь что будет.       Собравшись с силами, Накаджима поднял голову и, сгорая от смущения, мягко поцеловал Осаму в губы — и тот не отстранился!       А затем парень посмотрел на него. И прикрыл глаза, удовлетворенно вздыхая.