#5
29 октября 2018 г., 17:00
Цветная рябь на запястьях — Глупая история моей юности. Невидимая глазам посторонних, Напоминает мне об ошибках прошлого (с). Black & White — «Лезвие бритвы»
-1- На столе перед ним лежала карта Соединённых Штатов. Он изредка отвлекался от созерцания, сверяясь с датами, отражёнными на экране смартфона, тянулся к подушечке, вытаскивал иголки по одной и втыкал их в названия городов, прослеживая географию тура. Открыв маркер, он обозначил путь не только иглами, но и толстой красной линией. Вышло довольно символично. Дорога, политая кровью. Кровь. Рождение. Взаимосвязанные понятия. Сегодня рождается легенда. И он сделает всё, чтобы этот процесс вышел запоминающимся, а не потускнел через пару дней, сменившись другими новостями. Он постарается развернуться в полную силу, чтобы люди говорили, как можно больше. О Джулиане. И о нём. Но о Джулиане предпочтительнее. Он не настолько тщеславен, чтобы рваться на первый план, ему и в тени постоять несложно. Всё на алтарь чужой жизни. Всё на благо другого человека. Он провёл маркером по коже, представляя иную картину. Когда-нибудь это станет реальностью. Когда-нибудь он будет стоять, растирая меж пальцев не краску, а кровь, и тот день станет лучшим днём его жизни. Триумфальным. Он потянулся, чтобы закрасить названия двух городов, выделяя их особо. Майами и Лас-Вегас. Города, в которых мит-эн-грит с группой не состоится. Там сыграют по особым правилам. Подведут итоги конкурсов и подарят везучим поклонникам шанс — провести с фронтменом «Black & White» куда больше времени, чем полчаса. Победитель первого конкурса поужинает с Джулианом, и сколько продлится этот ужин — неизвестно. Лимита времени не предполагается. Хоть час, хоть три. Победитель второго получит приглашение на закрытую вечеринку. И снова сможет провести время со своим любимым исполнителем. Будет это задушевная беседа или романтическое свидание? Никто не может знать наверняка. Он оторвался от созерцания карты, улыбнулся, глядя на фотографии Джулиана, временно приклеенные скотчем к стене. — Свидание? — произнёс, усмехнувшись. — Как же, как же, любовь моя. Сомневаюсь, что кто-то из них способен пробудить интерес к своей персоне. Тебе будет невыносимо скучно с ними. Я бы мог избавить тебя от их общества, включившись в игру, но нам пока нельзя встречаться. Мистер Никто придерживается своего кодекса чести и не светит лицом перед толпой. Он засмеялся. Сначала совсем тихо. С ехидцей. Позже — захохотал в голос. Протолкнул в рот таблетку и принялся медленно её рассасывать. Да, пожалуй... Пожалуй, он действительно мог попытать счастья, а не стоять в стороне. Он знал, что в деле сочинения слезливых историй равных ему нет, потому само решение об участии уже на стадии планирования напоминает избиение младенцев. Участие стало бы не только избиением. Поступком, отмеченным грифом «повышенный уровень жестокости». Он даже пару раз открывал текстовый редактор и начинал набирать текст. Но в голове щёлкало, он снова менял принятое решение и стирал всё написанное. Он не должен был появляться раньше времени. Он не должен был попадаться на глаза и запоминаться. По этой же причине ни разу не нажал он на покупку пакета «мит-эн-грит». Выдерживал дистанцию. Он должен был стать тенью. Мягко крадущейся тенью, что сливается со стеной и вершит свои тёмные дела, пока все пребывают в состоянии обманчивого покоя. Взяв со стола фонарик, несколько раз включил его и выключил, направляя свет в глаза фотографии Джулиана. Таблетка растворилась окончательно. Обкусанные губы расплылись в счастливой — восторженной — улыбке. — Нравится? — спросил он, потянув ворот рубашки в сторону, царапая кожу ногтями и наслаждаясь мимолётными вспышками боли; кнопки расходились, на теле алели красноватые полосы, но он продолжал надавливать сильнее, до появления крови. — Я точно знаю, что тебе всё это безумно нравится. А если нравится, продолжай смотреть. Смотри неотрывно. Смотри сегодня вечером только на меня. Иначе я обижусь и... ослеплю тебя. -2- Спустя семь лет, Бенджамин всё ещё продолжал являться ему во снах. Во снах, способных с лёгкостью пополнить список самых страшных кошмаров и стать достойным дополнением антологии ужасов. Но если прежде Эдриан просыпался после таких ночей, захлёбываясь криком и слезами, то с годами его реакции изменились, а вместе с ними подвергся корректировке и событийный ряд сновидений. Эдриан больше не боялся приёмного отца, выплёвывавшего ему в лицо угрозы, не превращался рядом с ним в послушную собаку, не бросался выполнять то, что от него требовали. Вместо этого обводил комнату взглядом, замечал необходимое, хватал с каминной полки тяжёлый подсвечник, размахивался и наносил удар. Сначала один, не слишком сильный, но ощутимый. Бенджамин кричал и молил о пощаде. А Эдриан усмехался торжествующе и размахивался повторно. Ещё, ещё и ещё раз. Кости хрустели. Что-то омерзительно хлюпало. Его лицо и руки были в крови, но он продолжал бить, не замечая этого, не придавая значения, не чувствуя характерного запаха. И только удостоверившись, что Бенджамин стопроцентно мёртв, выпускал орудие убийства из рук. Подсвечник падал, с громким стуком опускался на пол и катился к стене. Эдриан смотрел на ладони, политые неестественно яркой алой жидкостью, не веря, что действительно мог сотворить нечто столь жестокое. И широко распахивал глаза в реальности. Уже без крика. Смотрел в потолок с мрачной сосредоточенностью и осознанием, что во сне убивает он не человека, как такового, а свои страхи, с этим человеком прочно связанные. Убивает, но всё никак не убьёт, потому что оно впаяно в подсознание. Вбито. Выжжено там. Эдриан кусал губы. Закутывался в одеяло, надеясь согреться. Дрожал от аномального — потустороннего — холода, всё ещё чувствуя, проживая, будто наяву, события давних лет. Ощущал, спустя годы, как Бенджамин хватает его за плечо, встряхивает и, не дав ни слова произнести в защиту или оправдание, тащит подопытного кролика в ванную комнату. Топит, заставляет захлёбываться водой, не позволяет вырваться из захвата, а потом с размаха впечатывает головой в край ванны. До тех пор, пока кожа на лбу не лопается, и не начинает течь кровь, заливающая ресницы, заставляющая жмуриться и стремительно выходить из состояния опьянения. Бенджамин бил его о край ванной с таким же остервенением, с каким Эдриан платил ему по счетам во сне. Не думал останавливаться. Вид ран его лишь раззадоривал. Эдриан слышал треск рвущейся ткани, родом из момента, когда Бенджамин стремительно сдирал с него мокрые, покрытые кровавыми разводами вещи, и толкал под душ. Бенджамин поливал его ледяной водой, тёр тело жёсткой мочалкой, которая больно царапала кожу, швырял её в сторону. Хватал Эдриана за волосы, заставляя запрокинуть голову, начинал шипеть, прогоняя по кругу одни и те же слова, словно остальные им позабыты, а словарный запас ограничился пятью или шестью фразами: — Ты грязный. Ты пустой. Ты ничтожество. Ты больше не созидатель. Ты расходный материал. Раз за разом. Ты грязный. Ты пустой. Твоё сияние погасло... Сегодня холода не было, зато жары — сколько угодно. Эдриан проворочался половину ночи, стараясь не то что уснуть, хотя бы задремать, но при такой температуре о сне получалось лишь мечтать. Простыни были влажными, сам он проснулся с мерзким ощущением, что всё тело затянуто липкой плёнкой пота. Кондиционер он отключил осознанно. Проснуться с больным горлом хотелось куда меньше. Пот запросто смывался, горло требовало лечения. Не долгосрочного и не дорогостоящего, но слегка обременительного. В путешествии — особо нежелательного. Каждый раз, вставая под воду и ощущая на коже первые прохладные капли, Эдриан вспоминал длительную экзекуцию, наполненную оскорблениями. Обхватывал себя руками и подолгу стоял, застыв неподвижно в одной позе. До тех пор, пока не щёлкало и не отпускало окончательно. Он коллекционировал прикосновения, воспоминания, ассоциации. И неосознанно сравнивал мужчин одной семьи, оказавших влияние на его жизнь. Джулиан снимал с него одежду, шепча пространные, немного обезличенные, универсальные, но всё равно приятные слова о красоте, и, определённо, претендовал на роль заботливого возлюбленного. У них была комната в гостинице, невнятные простыни, видевшие задолго до их визита слияние множества тел, неловкость, переходящая в смех, украденная из бара бутылка неразбавленного виски, который они пили маленькими глоточками. Нарушая все существующие законы и правила, негласно установленные определённым человеком. Они праздновали восемнадцатилетие Эдриана и строили наполеоновские планы, касавшиеся пока несуществующих миллионов, которые они однажды заработают. Один — мозгами, второй — голосом. Что ж, у Джулиана мечта исполнилась адекватнее. И миллионы свои он действительно заработал пением, а не задницей, как некоторые. Показывать пальцем и уточнять, о ком речь, наверное, не имело смысла. Бенджамин, сдёргивал с него вещи так, что пуговицы, вырванные с мясом, летели во все стороны, рикошетили от стен и падали на пол с оглушающим стуком; демонстрировал тлеющую ярость, пробудившуюся буквально на пустом месте. Чем больше понимал, тем сильнее злился. Шмотки Эдриана были изрядно измяты, а ещё — воняли алкоголем, насквозь пропитались ароматом пролитого виски. Открытая бутылка стояла на полу, рядом с кроватью. Кто-то из них — не имело значения, кто, но, кажется, всё-таки Джулиан, — неловко взмахнул рукой. Бутылка опрокинулась, содержимое тонкими ручейками разлилось по полу, перепачкав валявшиеся там вещи. Бенджамин простил бы ему это. Он сам не проходил с надменным видом мимо спиртного, не был поборником пьянства, кривящимся от любого упоминания. Временами он черпал в алкоголе вдохновение, чего не скрывал. Он коллекционировал вина, ликёры и разные виды коньяка. Он занимался дегустацией под настроение и предлагал принять участие в этом веселье приёмному сыну. Вино точно несколько раз Эдриану наливал, попутно читая лекции о выдержке и гранях вкуса, которые прослеживаются только в по-настоящему хороших винах, а не той дряни, что стоит на полках супермаркетов. В бешенство Бенджамина привело не то, что Эдриан сбежал из колледжа, прогулял занятия и приполз домой значительно позже обычного времени. Не то, что за ним шлейфом тянулся густой запах дешёвого алкоголя. Бенджамин вспыхнул, как спичка, заметив засос над ключицей, оставленный Джулианом в порыве ненужного вдохновения. Ты грязный. Ты пустой... При непосредственном участии Джулиана Эдриан потерял невинность. Он не жалел об этом. Нет. Если бы его поставили перед выбором и предложили снова определиться с дальнейшими действиями, он поступил бы точно так, как сделал в первый раз. Повторил путь от первого до последнего шага. Сбежал из колледжа, увидев Джулиана, стоящего у ограждения, позволил бы прижать себя к каменной стене и поцеловать в центре города, боясь, что кто-то может их увидеть, и одновременно наслаждаясь количеством адреналина, выброшенным в кровь. Отключил бы телефон, отправился на репетицию. Получил в подарок песню, написанную специально для него, разделил с любовником, не тянувшим на роль героя, бутылку виски. Позволил уложить себя на застиранные простыни, позабыв о бесконечных наставлениях приёмного отца, вкладывающего ему в голову понятия об истинной аристократичности. О том, что себя нужно любить, ценить, ограждать от соблазнов разного рода. Не расходовать свет на остальных, бережно оберегать и направлять его в творческое развитие. Он бы повторил, несомненно. Но после — не вернулся бы домой. Сбежал, куда глаза глядят. Едва ли жизнь при таком раскладе изменилась бы в худшую сторону. С Бенджамином Эдриан потерял себя. Не от большой любви, само собой. В их отношениях место нашлось бы для многого, но не для неё. Джулиан считал, что Эдриан проводил в постели его дядюшки всё свободное время, но на деле данное представление сильно разнилось с реальностью. Бенджамин куда сильнее любил женщин, а грязного и пустого человечка, с переломанным в нескольких местах хребтом, использовал в иных целях, именуя эту грязь искусством низменным. Эстетикой уродства. Обратной стороной идеальной монеты. Сам же спал с Эдрианом всего два раза. Первый раз без свидетелей. Почти. Второй — на глазах у Джулиана, когда прозвучало коронное: «Вау», и Эдриан потерял право голоса. Третьего не случилось. И хорошо, что так. Они не обсуждали это с Джулианом. Синклер не выслушал защиту, а сразу обвинил, осудил и наложил запрет на разговоры. Эдриан был мёртв для него, а мёртвые не имели голоса. Он всё додумал самостоятельно, не позволив объяснить, вместо этого достроил историю своими силами, посчитал приемлемой и принял на веру. Поделился соображениями с приятелем. Тот запомнил и тоже внёс в чёрный список. Не телефонный, правда. Жизненный. Эдриан думал, что добавить номер Локхарта в блэк-лист — не самая глупая мысль. Сидя на террасе, он пил сок, жевал кунжутный бейгль со сливочным сыром и гипнотизировал взглядом экран. Минимум действий, и Нил никогда до него не дозвонится. Так просто. Так легко. Поколебавшись, Эдриан всё же отложил телефон в сторону. Зато второе решение сомнениям не подвергал. Достав из кармана дорожной сумки билет на сегодняшний концерт, методично разорвал глянцевую бумагу на мелкие кусочки, а за ним — ещё два. Чтобы соблазна не возникало. Бросил обрывки, походившие на чёрно-белое конфетти, обратно в сумку. Потянул молнию, застёгивая. — Сегодня без меня, Синклер. Прости. Или не прощай, как ты всегда и делал. -3- Общаясь с коллегами по цеху, Джулиан успел вывести для себя определённую формулу, в основе которой лежало утверждение: артисты делятся на два типа. Те, кто любят музыку, но ненавидят сцену. Те, кто обожает и первое, и второе. Разумеется, деление это не было строгим, не являлось единственным верным и подразумевало наличие нескольких подтипов, у которых отношения к музыке и сцене варьировались в разных пределах и смешивались в разных пропорциях. Но основная мысль, в общем-то, была проста и понятна. Нил, например, при всей его открытости в общении с фанатами и дружелюбии, не слишком любил привлекать к себе внимание. Ему нравилось находиться в тени, прячась за спиной Джулиана, успешно торговавшего лицом и получавшего от происходящего мало с чем сравнимое удовольствие. А, может, и вовсе несравнимое, потому что сцена и выступления, определённо, стояли в жизни Джулиана особняком. Это была его судьба, призвание, страсть, в какой-то мере, даже религия. И он не уставал об этом повторять. У жизни знаменитости было немало неприятных составляющих, заставляющих усомниться в правильности сделанного выбора. Пойти в кино с приятелями или посетить концерт кого-то из коллег, оставшись при этом незамеченным вовсе, было теперь отнюдь не так просто, как в годы безденежья и простаивания за барной стойкой, но наличие телохранителей, готовых останавливать особо ретивых поклонников, делало желание выбраться на прогулку не таким уж несбыточным. Это, определённо, было в разы сложнее, но не невозможно. При любом раскладе Джулиан видел в карьере успешного музыканта куда больше плюсов, чем минусов. Потому, слыша рассказы об усталости и раздражении, спровоцированном выступлениями и публикой, удивлялся. Он не кривил душой, когда приветствовал зрителей в каждом городе и говорил, что искренне по ним скучал. Он действительно скучал по этим крикам. По толпам, в едином порыве повторяющим слова его песен, по счастливым улыбкам и отчаянным рыданиям, сопровождавшим исполнение той или иной истории. В самом начале творческого пути его немного пугала бурная реакция. Когда на одном из концертов первого тура девушка, стоявшая в первом ряду, залилась слезами, он едва не потерял дар речи. Когда музыка стихла, он даже обратился к поклоннице. — С тобой всё хорошо? — спросил заботливо, опустившись у края сцены на колено и неотрывно глядя на незнакомку. — Всё... Всё замечательно, — отозвалась она. — Просто... — Что? — Просто я счастлива. — Хэй, спасибо, — хмыкнул он и протянул ей руку. Она не сразу поняла, чего от неё хотят, но, когда осознала, ответила на приветственный жест. Ладонь её была немного липкой и влажной. Джулиан, не испытывающий никакого благоговения перед любимыми исполнителями, звёздами какой величины они бы не были, столь бурной реакции не понимал. Но ему, несомненно, льстило, что он способен подарить кому-то море впечатлений одним фактом своего существования. После концерта ему довелось наткнуться на эмоциональный отклик девушки, оставленный в социальной сети. Читая каждое слово, он проникался её впечатлениями и переживаниями, пропускал их сквозь себя, как она пропускала творчество группы, и чувствовал, как на губах расплывается счастливая улыбка. Он лайкнул тот пост, чем вызвал ещё больший восторг. А для себя решил, что нет ничего лучше эмоций, не скованных рамками. Безудержных, бесконтрольных. Искренних. Именно они позволяют понять, что проделанная работа не была напрасной, что каждое слово, использованное в лирике, стало тем самым топором, расколовшим замёрзшее море и позволившим отпустить себя на волю. Он ведь писал песни не просто так. Он писал их с расчетом на реакцию. Он не хотел стоять в тени — надеялся на отклик. И получал его. С годами его страсть к сцене не ослабевала. Напротив, росла, крепла. Становилась всё сильнее, несмотря на то, что прежде казалось, будто любить её сильнее, чем теперь невозможно. Но потом случался очередной круг музыкальной жизни. Альбом, бессонные ночи в студии, поиск того самого единственного аккорда, которого так не хватает для наиболее цепляющего звучания, измаранные листы с текстами. Большая часть их останется только на бумаге, но некоторые пойдут дальше. Процесс записи. Сведение. Микширование. Промо. Релиз. Дальнейшее продвижение. Туровая деятельность. Выступление на церемониях вручения наград. Возможные номинации и триумф. Отдых. Начало нового витка истории. И любовь расцветала с новой силой, доказывая, что предела у неё в этой области нет совершенно. В это было сложно поверить, но в бытность свою дилетантом, выступающим на сценах клубов, где публики было — от силы человек триста, да и те в состоянии подпития разной степени, он сцену ненавидел. Он путал слова, а то и вовсе забывал их, смотрел себе под ноги и жаждал поскорее свалить оттуда. Видимо, не последнюю роль в этом играл контингент слушателей. Сложно получать удовольствие от выступления, чувствуя на себе напряжённые взгляды, попутно моля судьбу о том, чтобы кто-то из посетителей не додумался швырнуть тебе в голову пустой бутылкой или банкой. Некоторые могли вскарабкаться на сцену. Некоторые, значительно перебрав, могли полезть в драку, если исполняемые треки не соответствовали их представлениям о прекрасном музыкальном сопровождении. Пока у исполнителя не было звёздного статуса, его никто не спасал от неадекватных представителей рода человеческого — отбиваться приходилось самостоятельно. Однажды они с Ниланом провели ночь за решёткой, поскольку Джулиан не удержался и всё-таки сбросил со сцены мужчину, настойчиво требовавшего исполнить ему «Enter Sandman», либо проваливать ко всем чертям и уступить место на сцене нормальным исполнителям. Джулиан, конечно, тоже не был прав. Они могли исполнить этот кавер и забыть всё, как страшный сон, но, когда тебе в лицо тыкают стеклянной розочкой, петь вообще не особо хочется. Завязавшаяся потасовка привела к массовой драке, начинающие артисты попали в переплёт. Правда, разрешилось всё благополучно. Утром их отпустили. Была и отрицательная сторона. Выступать больше не приглашали. После потери дополнительного заработка Джулиана и посетила идея об участии в нелегальных боях. Это было опасно, но денег давало в разы больше. Нилан пытался отговорить его, но успеха не достиг, переубеждению Джулиан тогда не поддался. Может, и хорошо. В конце концов, не прими он участие в том поединке, встреча с миссис Эган находилась бы под вопросом, а об определённых сроках и речи не велось. Они не оставляли контактов в сети, подписываясь исключительно будущим названием группы, потому на поиски их могло уйти приличное количество времени. А тут судьба столкнула их лбами, фактически вложила Джулиану в руки лотерейный билет, дарующий ему фантастический джек-пот. Да, Джулиан действительно любил сцену. И компанию, осуществившую его мечту, любил тоже, идя вразрез с общественным мнением, считавшим любимое детище семьи Эган демоническим творением и прямым филиалом ада на земле. Потому любое их безумное решение не оспаривал, а принимал как данность. К официальному конкурсу, позволявшему выиграть ужин с Джулианом, «Эган-Медиа» прямого отношения не имели. Это была инициатива компании-партнёра, занимавшейся организацией тура, но без одобрения сверху явно не обошлось. Не сказать, что Джулиана развернувшаяся перспектива радовала, но и ничего дурного он в этом не видел. Его не заставляли жениться на победителе, ему просто нужно было приехать в определённое время в определённое же место, поболтать с поклонником, опционально — расписаться на всех предложенных мерч-поверхностях и свалить в далёкие дали, оставив на память о себе отличные воспоминания. По возможности. Всё же случаи бывали разные. Но Джулиан в успехе не сомневался. Он легко находил общий язык с людьми. За двадцать семь лет в его жизни нашлись всего два исключения, вспоминать о которых не очень-то хотелось. Их личности в дополнительных представлениях не нуждались. Обожаемый дядюшка Бен. И его чёртов протеже. Едва ли призрак Бенджамина взялся бы катать письмо с того света ради участия в конкурсе. Эдриана из списка потенциальных участников Джулиан тоже вычеркнул без сомнений. Эдриан в бытность их чуть больше, чем друзьями, тяги к сочинительству не демонстрировал, да и творчество группы много лет подряд своим вниманием благополучно обходил. После двух пилотных концертов тура лихорадка Джулиана отпустила, и он с некоторым облегчением отметил: Эдриан больше не ходит за ним по пятам и не мерещится в толпе во время выступлений. Да, отпустила. Как будто. Чувства Джулиана не поддавались однозначному описанию. С одной стороны, стало проще. С другой, он сожалел, что видение исчезло настолько быстро, и он не успел в полной мере насладиться играми сознания, выдававшего желаемое за действительное. Чтобы занять себя чем-то и перестать цепляться за невозможное, Джулиан взялся за ознакомление с участниками ивента. Суть конкурса была максимально понятной. Каждому из участников предлагалось написать собственную историю, способную вписаться в концепцию недавно вышедшего альбома и стать одним из треков. Опубликовать её в любой из предложенных социальных сетей, проставить определённый хэштег, скрестить пальцы, надеяться на удачу и ждать объявления результатов. Историю победителя Джулиан обещал действительно превратить в трек и выпустить это творение незадолго до наступления рождественских праздников. Подарок поклонникам, двойной подарок автору истории, чьё имя обещали в обязательном порядке напечатать в буклете, отметив особую благодарность за неравнодушие к жизни группы и её творчеству. Заметив, что не станет читать истории, а выберет первую попавшую, Джулиан лукавил. Что-что, а тыкать наугад он точно не собирался. Ему следовало понять того, кто станет ему своеобразным соавтором. Прожить это вместе с ним. Или найти что-то, перекликавшееся с его жизнью. То, что поразило бы его до глубины души или не оставило равнодушным. Историй было немало, ознакомиться со всеми он просто не мог физически, потому был не единственным членом жюри, принимавшим участие в отборе. Тем не менее, какую-то часть действительно читал. Пытался отыскать среди многообразия рассказов о несчастной любви, попытках подросткового суицида и неудачах в начинаниях, связанных с профессиональной деятельностью, то, что его по-настоящему зацепит. Суицидальные истории он отклонял сразу, не читая. Они находились от него слишком далеко, несмотря на то, что явление это он стороной не обходил. К остальным присматривался внимательнее. Некоторые истории были чрезмерно эмоциональными, некоторые — предельно сухими, словно авторы боялись рассказать больше положенного, а потому ограничивали себя в словах, некоторые, напротив, захлёбывались их многообразием. Были трогательные, были те, в которых мелькало нечто совершенно сумасшедшее. Джулиан действительно собирался выполнить свою часть соглашения. Не отказывался от данных слов. Перед ними стояла цель: написать новый хит. Не просто прилипчивый мотивчик с простыми для запоминания словами, а нечто глубокое, личное, на разрыв аорты. Но чем больше историй и жизней проходило через его руки, тем чаще он приходил к выводу: ни одну из них он не сможет прочувствовать столь остро и передать столь ярко, словно каждое слово пишет собственной кровью. Как ту, в списке действующих лиц которой значился Эдриан Соммервиль. -4- — Блядская муть, — прорычал Джулиан, открывая дверь ногой и вваливаясь в гримёрку. Он продолжал закрывать глаза ладонью, а потому с трудом ориентировался в пространстве. Нил ухватил его за рукав, подтащил к дивану и, надавив на плечо, жестом предложил сесть. — Сука, — процедил Джулиан сквозь зубы. — Ёбаная блядь, что б её... — Это мог быть парень. — Мне плевать, кто это был. Независимо от пола, он... — Возьми. Выпей водички, — предложил Нилан, протягивая Джулиану открытую бутылку. — Ты действительно считаешь, что водичка мне поможет? — Не факт, но можно попытаться. — Дай сюда, — прошипел Джулиан, поднимаясь, хватая предложенную пластиковую тару, резко переворачивая её и выливая содержимое на голову. Ощутил, как ледяной поток растекается вдоль позвоночника, и попытался проморгаться. Силуэты по-прежнему слегка расплывались, и он подслеповато прищуривался, но постепенно ситуация приходила в норму, несмотря на то, что сначала это происшествие воспринималось Джулианом, как катастрофа локального масштаба. Шутки некоторых зрителей едва не стоили ему сорванного выступления. К счастью, единственной ценой, которую он заплатил сегодня, стали испорченные нервы и слезящиеся глаза. — Вообще-то я предлагал тебе её выпить, — напомнил Нил. — Вообще-то я предпочёл бы вискарь или водку, но раз в моей жизни наступили времена сухого закона, придётся обойтись без неё, — произнёс Джулиан, тряся головой, подобно собаке. Капли полетели во все стороны, и Нил закрылся от них рукой. — А теперь по порядку. Что произошло? — Какое-то безмозглое дерьмо придумало дополнительное развлечение и направляло лазер мне в глаза. Последние песен пять, а, может, больше, — произнёс Джулиан. — Не знаю, не считал. Я всё время думал о том, как не запороть исполнение, на том и сосредоточился. Не скажу, что было легко. — И охрана этого не заметила? — удивился Нил. — Я ебу? — зло огрызнулся Джулиан. — У охраны и спроси. Вдруг они думают, что это безумно приятно, когда тебе светят прямо в лицо. — Может, они подумали, что это спецэффекты и освещение? Красного света было полно. — Я. Не. Знаю, — мрачно отчеканил Джулиан. — И даже не спрашиваю, что за херня творится в голове тех, кто это делает, потому что всё равно никогда не смогу разобраться. Это выше моего понимания. Прихватив ткань майки, он потянул её, снимая. Стёр с лица остатки воды, отшвырнул майку и шумно выдохнул. Выходка одного из зрителей порядком омрачила ему сегодняшний вечер. Джулиан находился на взводе и отчаянно хотел разломать что-нибудь, раскрошить, разбить, позволив злости вырваться на свободу, а не разрушать его изнутри. Ограничился тем, что снова схватил опустевшую бутылку и смял, с наслаждением слыша, как хрустит под пальцами пластик. — Дерьмо, — сделал лаконичное заключение, снова смаргивая, в надежде, что глаза перестанут слезиться. — Дерьмо, — настороженно согласился Нилан. Он не слишком приветствовал постоянное использование нецензурной лексики и вообще временами напоминал Джулиану человека, что ошибся дверью. Собирался отправиться в консерваторию, на концерт классической музыки, в оперу или хотя бы на просмотр задорного мюзикла, но что-то пошло не так, и высшие силы забросили его в среду рок-музыкантов. Он там отлично прижился благодаря своим талантам, но моментами напоминал белую ворону, неспособную играть по правилам данной субкультуры. Чтобы развести его на эмоции, крики, вопли и сквернословие, следовало хорошо постараться. И если он сейчас признал, что ситуация — полное дерьмо, значит, так оно и есть. И спорить бесполезно. Да никто и не собирался вступать в перепалку. Разумеется, непредвиденные обстоятельства давали знать о себе не только на их концертах. Через это многие артисты проходили. Кому-то присылали письма с угрозами, к кому-то, продравшись через стену охранников, запрыгивали на сцену и пытались задушить. Иногда в объятиях, иногда просто. Наплевав на запреты, некоторые зрители всё равно нарушали правила. Приносили с собой лазерные указки и использовали их, считая такие поступки невероятно смелыми и нереально оригинальными. Джулиан всерьёз озадачился вопросом, насколько скучной должна быть собственная жизнь, чтобы захотелось испортить её другим. Вопрос получился риторическим, ответа на него не последовало. В голове, однако, всё равно не укладывалось, как кто-то может потратить деньги на концерт ненавистного исполнителя, прийти, прослушать большую часть, а потом начать мстить за неизвестные промахи. Возможно, реальные. Он не отметал варианта, в котором случайно толкнул кого-то, или подрезал на дороге, нарушив правила, потому что очень спешил. Или прикоснулся к ладони чьей-то девушки. Однажды на него пытался наброситься какой-то ревнивец, посчитавший соприкосновение рук откровенным домогательством и пришедший на разборки. Возможно, существовавшие лишь в голове мстителя. Первых можно было оправдать, попытаться войти в их положение, проникнуться мотивами. Вторые оставались за гранью понимания. — Есть повод порадоваться, — заметил Джулиан, глядя на запястье. Чёрный цвет татуировки ничто не могло испортить. Её он видел замечательно. Никаких размытых границ. Чёткость. Длинный драконий хвост, оплетающий запястье. Тщательно разделённые тонкими линиями серебристой краски чешуйки. — Какой? — Это оказалась всего лишь игрушка, а не огнестрельное оружие, — размеренно произнёс Джулиан, потерев переносицу. Нилан открыл рот, но сказать ничего не успел. В дверь постучали. — Нил? Джулиан? — позвал менеджер. — Здесь. Войдите, — разрешил Джулиан, вновь ощущая неприятное покалывание вдоль позвоночника, спровоцированное вовсе не потоком ледяной воды, обрушившейся на него. Очередное напоминание интуиции. Очередная попытка пробуждения спящих страхов. Продолжение истории с аэропортом. — У меня новости, — произнёс менеджер, и голос его выдавал волнение. Сообщить он собирался нечто безрадостное. — Шутника, конечно, не нашли, — резюмировал Джулиан. Он не рассчитывал на успех, но какой-то процент допускал. Что ж, следовало признать: ублюдку повезло. Джулиану, наверное, тоже. В противном случае, он не сдержался бы и спустил любителя дополнительных световых эффектов с лестницы. Падение, в равной степени, могло оказаться, как удачным, так и не очень. — Шутника — нет, а кое-что другое — да. — И что это? — спросил Нил, отмирая. — Говори, не тяни кота за предмет гордости, — предложил Джулиан. — Вообще-то мы не хотели сообщать тебе об этом, но, посовещавшись, пришли к выводу, что ты имеешь право знать правду. — Давай, — поторопил Джулиан. — Это было спланировано заранее, — произнёс менеджер, положив на стол конверт без единого опознавательного признака. — Кто-то передаёт тебе привет. И едва ли ограничится одной выходкой. Потому будь начеку. — А охрана теперь просто так деньги получает? Они не в состоянии избавить меня от подобных проблем? Мне казалось, обычно охрана поступает иначе и старается сохранить от звезды в секрете, что она в опасности. Хьюстон, у нас, похоже, проблемы. — Нет, не просто так, но... — Ясно. Заткнись, — выдал Джулиан. Нахмурившись, он распотрошил конверт, не зная, что там, но хорошего не ожидая. На колени выпала его собственная фотография. Снимок, как снимок. Если бы не одно «но». Перед тем, как спрятать его в конверт, отправитель выколол изображению глаза. На обратной стороне распечатки обнаружилось послание, объясняющее смысл этого действа и нанесённое на бумагу с помощью жидкости, подозрительно похожей на кровь. «Этим вечером смотри только на меня, возлюбленный мой. Иначе я ослеплю тебя».
