#8
19 ноября 2018 г., 15:46
Я отправлял всё в бездну. Я говорил: "К чёрту тебя!" "К чёрту всех!". Но наступал новый день, Моя решимость угасала, И всё начиналось сначала (с) Black & White — «Бездна»
-1- Эдриан, сидевший за столиком, сделал глоток кофе и тут же выплюнул его обратно в чашку, заметив, как открываются двери ресторана, пропуская внутрь обладателей знакомых всё лиц. Очевидно, он был не единственным, кого встреча — уже не удивительная вовсе, а очередная — выбила из колеи. До сегодняшнего вечера ему удавалось избегать пересечения в отелях, но в Атланте удача решила от него отвернуться. Устроила своеобразную шахматную партию, намеренно сталкивая фигурки не только на едином поле, но и лбами. Выхватив салфетку, он тут же принялся стряхивать пятна кофе с рубашки. Но положение своими лихорадочными действиями не спас. Усугубил. Пятна никуда не делись — расползлись по ткани, напоминая творение не слишком талантливого художника, решившего поставить эксперимент, но провалившегося в своём начинании по всем фронтам. Надежды на игры в «Я тебя не заметил» сгорели. Нилан махнул остальным музыкантам, в сопровождении которых пришёл, откололся от их компании и направился к Эдриану. — Мне память изменяет, или кто-то собирался отправиться ближайшим рейсом в Нью-Йорк? — спросил, отодвигая стул и без приглашения устраиваясь напротив. — Я планирую объехать страну в отрыве от вашего тура, — произнёс Эдриан, на всякий случай отодвигая чашку от края. — Я не виноват, что маршруты совпадают. Он не удивился бы, случись ему опрокинуть её на себя. — Неужели? — Ты прекрасно видел, что стало с билетами на шоу. У меня нет пропуска на концерт. Фактически, я выбросил деньги в пустоту. Но у меня остались забронированные заранее билеты на самолёт. А ещё — бронь отелей, которую я в итоге решил не снимать, а покататься по городам в своё удовольствие. У вас отличный маршрут, я не придумал бы лучше. В Нью-Йорк я обязательно вернусь, но не сейчас. Может, я нахожусь в поисках вдохновения? — Клиентов, заинтересованных в сотрудничестве с гениальнейшим художником современности, больше нет? — Есть. Но мы обсуждаем их пожелания по сети. Не переживай, наследство позволяет мне бездельничать в своё удовольствие, от голода не сдохну, даже если долгие годы не буду ничего писать, — ответил Эдриан, сожалея о том, что до появления Нилана уже успел выкурить сигарету, а на них у него действовало ограничение. Не больше двух в неделю. Он пытался бросить вредную привычку, но выходило с переменным успехом. Первая улетела за считанные минуты в Шарлотте, после возвращения в свой отель. Вторая сгорела здесь, и окурок продолжал дымиться, не окончательно растёртый о край пепельницы. — Рисовать? — поправил Нил. — Да нет, именно писать. Картины, что б ты знал, Локхарт, пишут. Рисуют обычно что-то другое. Например, детскую мазню с мамой, папой, деревом и домиком, там, где все изображения похожи между собой. И папу не отличишь от дома, а маму от дерева. Либо наоборот. — Ты здесь?.. — Случайно. Сам не рад. Обычно мне везло и в отелях наши пути не пересекались. — Да-да. — Но раз нам довелось снова встретиться, и ты даже не тащишь меня на проверку, можем устроить подобие светской беседы. Как прошёл сегодняшний концерт? Джулиан находился в упадке и не смог нормально исполнить ни одной композиции? Захлебнулся желчью, направленной в мою сторону, потому гиг отменили? — Не устану повторять: ты преувеличиваешь свою значимость в его жизни. — Концерт прошёл хорошо, — резюмировал Эдриан. — Он прошёл восхитительно, — поправил Нил, выхватывая салфетку и принимаясь заново её складывать. — Поздравляю. — Спасибо. Если это искренне. — О, ну как ты мог усомниться? Самые искренние поздравления на свете. Кстати, раз уж мы по нашей любимой привычке заговорили о... Где потерялось лицо вашей группы? Вспоминает молодость и проводит время в компании стриптизёрш? — Выбирает победителя конкурса. — Похвально. Рад, что у вас всё хорошо и безоблачно. — Не то чтобы очень. Представляешь, не обошлось без очередного сюрприза. — Неужели? — Не знаешь, что бы это могло быть? — Мне память изменяет, или кто-то уже протащил меня через жернова и мельницы, заставляя отвечать на вопросы в присутствии постороннего человека? А после, получив отрицательный результат, и не подумал извиниться, — передразнил Эдриан. Комического эффекта у дразнилки не получилось. Он снова злился и стискивал зубы, вспоминая о допросе. О последнем, самом коварном пункте анкеты, на которую он ответил по инерции, запутавшись, а Нил теперь знал его тайну. Знал и втайне посмеивался. Хорошо, если втайне. Мог и явно, охотно делясь подробностями со своим закадычным приятелем. Откройся дверь раньше, появись Джулиан в момент, когда с пересохших губ сорвалось проклятое «да», Эдриан всерьёз задумался бы о перспективе — полезть в петлю. Правда, перед этим постарался бы задушить Нилана, ставшего причиной его позора. — Извини. Признаю свою вину. Погорячился, — усмехнулся Нилан. — В вагину прогуляйся со своими извинениями, — мрачно выдал Эдриан, вновь подтаскивая чашку и допивая остывший кофе. — Спасибо. — За что? — За то, что учитываешь мои предпочтения при посыле. — Не посчитай за наглость, но мне всегда было интересно: как твоя жена вообще живёт с тобой? — Душа в душу. — Повезло. Не ей с тобой, а тебе с ней. Она редкий человек, если может выдерживать такой мозготрах годами. — Кто бы говорил про мозготрах, но только не ты. Эдриан поднял глаза на собеседника, хмыкнул и вернулся к напитку, представлявшему куда больший интерес, чем долгие и нудные размышления о его невыносимом характере. Или о том, что он мается дурью, продолжая ездить по маршрутам, которыми обязательно прокатится группа Джулиана. Или о том, что он конченый мазохист, раз, прогуливаясь по городам проведения концертов, выискивает глазами афиши и подолгу смотрит на них, представляя, что Джулиан на взгляд отвечает. Правда, случись подобное наяву, улыбка стекла бы с лица. Скукожилась и слезла слоями, как слезает краска с картины, политой кислотой или обработанной растворителем. И не было бы больше призывного взгляда, говорившего: «Купи наш диск, слушай нас, обожай нас, ведь я и мои парни этого заслуживают». Для Эдриана у него нашлись бы слова обратные, предлагающие проходить мимо и никогда не прикасаться к творчеству грязными руками. — Кто-то прислал Джулиану сердце, — произнёс Нилан, откидываясь на спинку стула и принимаясь крутить в пальцах зажигалку. — Разве уже наступил день Купидона? Или в Атланте свой календарь, отличный от общепринятого? Хотя, о чём я. У фанатов собственное летоисчисление, они дарят сердца, независимо от даты. — Настоящее сердце. Не картонное, плюшевое или пластиковое, а самое настоящее. Из плоти и крови, — размеренно выдал Нил, отмечая, как Эдриан повторно давится кофе и начинает кашлять. — И ты снова обвинишь меня? — Не знаю, но не отметаю варианта, что ты можешь быть причастен. — Опять? — Снова, Эдди, снова. — Ты охренел, что ли, в шизанутого фанатика меня превращать? Сначала фотографии с выколотыми глазами, теперь вырезанное из кого-то сердце. Что я сделаю в следующем городе? Может, пришлю ему чей-нибудь член отрезанный, упаковку презервативов, тюбик смазки и предложу как-нибудь задействовать этот набор в сексуальных играх? Что ты так на меня смотришь? Ввиду нашего последнего разговора злободневно получится, очень к месту, очень в тему. Не будем ограничиваться полумерами. — Ты сказал, что любишь его. Сопроводительное письмо было... примерно того же содержания. — Я мог солгать. Насчёт любви. — Детектор посчитал иначе. — Подотрись своими результатами тестирования и запомни: я никогда ничего не посылал Синклеру. И посылать не буду. В конце концов, у меня ещё есть гордость, и я не побегу к нему по первому зову, если он поманит пальцем. Я... — Ты уже это сделал, — невозмутимо ответил Нилан, постукивая зажигалкой по столешнице. — Он написал альбом. Он тебя поманил. И ты прибежал, как миленький, несмотря на то, что прошло семь лет. Так что ещё неизвестно, кто тут больше от кого зависит. Ты от него. Или он от тебя. Миллионы не приносят радости, да? Жаль, что жажда обладания этими деньгами вскружила тебе голову, и в погоне за ними ты потерял... Эдриан медленно опустил чашку на блюдце и без предупреждения подтолкнул стул Нила, равнодушно наблюдая за чужим падением, сопровождающимся потоком мата. Разумеется, поток витиеватых ругательств перекрыл желание обличать кого бы то ни было. Нил позабыл, что там потерял Эдриан, и сосредоточился на перечислении его личных качеств. Прихватив пачку сигарет, Эдриан покинул ресторан. Зажигалкой пришлось пожертвовать. Но стоила она недорого, к разряду каких-то памятных штук не относилась, потому досталась Нилу, превзошедшему самого себя, в награду за красноречие. Он переступил через неумение много говорить и произнёс такую восхитительную речь, что удостоился, по мнению Эдриана, первого места на конкурсе ораторов имени Джулиана Синклера. -2- Историю, как известно, пишут победители. Подают информацию так, как выгодно им. Делятся своим видением, которое можно назвать одной стороной медали. Вторая имеет свойство оставаться в тени. Проигравшей стороне слова обычно не дают, или дают, но совсем мало. И затыкают рот сразу после того, как она начинает говорить нечто, противоречащее общей линии поведения. Стоя под душем, смывая с себя соль и усталость, Джулиан размышлял об этой особенности в контексте творческого пути группы «Black & White». Не то, чтобы они кого-то потеряли по дороге к славе, наступили на множество голов, а после позабыли выписать благодарность за содействие в продвижении. Не то, чтобы крали чужие хиты, а потом вычёркивали имена людей, создававших музыку и тексты, заменяя их своими. Не то, чтобы слизывали чужие наработки, начинали картинно возмущаться и втягивали «Эган-Медиа» в судебные тяжбы, заставляя авторов оригинала заплатить после длительных разбирательств. Нет. Ни одного из вышеозначенных грехов за ними не наблюдалось. Они никого не предавали, не крали, не устраивали казни, закапывая таланты молодых-неизвестных в землю. Они сами когда-то были молодыми-неизвестными, потому чувства начинающих исполнителей понимали и из солидарности не ставили им подножек. Говоря откровенно, они начинающих не замечали вовсе. Конечно, если последние не относились к числу молодняка, заключившего контракт с компанией семьи Эган, и не мелькали перед глазами в постоянном ритме. Однако, копаясь в прошлом, он неизменно констатировал: за историей группы стоят не два, а три человека. И последнему, неизвестному широкой публике, они обязаны появлением логотипа и знаменитой татуировки Джулиана. Третий наверняка об этом знал, но о причастности молчал. Источником вдохновения для создания логотипа была серебряная лилия, поблёскивающая на лацкане пиджака. Она подверглась коррекции, сменила цвет и стала — предсказуемо — чёрно-белой. Разделённой надвое посредине и раскрашенной в цвета монохроматиков. Татуировкой стал набросок, созданный Эдрианом. Он нарисовал дракона с экзотическим цветком, зажатым в лапах и клыках, во время одного из совместных походов в бар. Пока начинающая группа пыталась найти своё звучание и настроить инструменты, пока Джулиан пытался совладать с отчаянно хрипящей техникой, Эдриан водил карандашом по бумаге, создавая личный шедевр, перенесённый на кожу Джулиана сразу после того, как в его же карманах появилось достаточное для оплаты работы количество денег. Джулиан вышвырнул из жизни Эдриана, но его дракона в буквальном смысле вбил себе под кожу. Он не бросился к первому попавшемуся мастеру, а выбирал долго, тщательно, читая отзывы, опрашивая бывших клиентов. Поиск мастера был мучительным. Работа — продолжительной. Процесс — кропотливым. А результат — впечатляющим. Удивительно, но Эдриану набросок не понравился. Он собирался смять его и отправить в мусорку, Джулиан удержал его от опрометчивого поступка. — Что рисуешь? — поинтересовался, заглянув через плечо. — Чушь какую-то. — Посмотреть можно? — Не думаю, что это стоит внимания. — И всё-таки. — Смотри и не говори, что я не предупреждал. Я собирался это выбросить и... — Зачем? — Затем, что это оскорбляет моё чувство прекрасного. — Перфекционист, — хмыкнул Джулиан, внимательно разглядывая рисунок. Обещанной чуши не наблюдалось. Напротив, творение Эдриана притягивало к себе внимание с первых секунд. Завораживало и не отпускало. К нему хотелось возвращаться снова и снова. Джулиан думал, что из эскиза получится охренительная татуировка. Нужно было чуть-чуть переделать и определиться с цветовой гаммой, чтобы она раскрылась во всей красе. Хорошего мастера такая задача не поставила бы в тупик. — Не без этого. — Заберу рисунок себе, хорошо? — спросил, наклоняясь, убирая волосы назад и осторожно прижимаясь губами к шее. — Этот ужас? — вопросом на вопрос ответил Эдриан. — Шутишь? Это Шедевр. С большой буквы, — хмыкнул Джулиан, целуя увереннее прежнего. Раз, второй, третий. Эдриан стиснул в пальцах карандаш и прижался затылком к плечу Джулиана. Мгновение. Пальцы надавили на хрупкую древесину сильнее, в помещении раздался тихий хруст. Обломки карандаша упали на пол. Эдриан резко развернулся, оказываясь лицом к лицу с Джулианом, обхватывая его ногами и касаясь губ кончиком языка. — Детка разошлась не на шутку? — спросил Джулиан. Прихватил губу зубами. — Детка... Да, — хмыкнул Эдриан, обхватывая его лицо ладонями и целуя по-настоящему. Джулиан напору одновременно поражался и радовался. Зал был пустым, потому проявления чувств он себе позволял в полной мере, никого не стесняясь и не ограничиваясь обменом взглядами. Ему хотелось тактильного контакта. Как можно больше, как можно чаще. Хотелось прикасаться к Эдриану. Хотелось, чтобы Эдриан прикасался к нему. И он ничего не мог с собой поделать. По большей части, даже не пытался. Его чувства зажигались стремительно. От ненависти, появившейся в первую встречу, когда надменная тварь смотрела холодно, до умопомрачительной любви-одержимости, когда каждая минута, проведённая в разлуке, заставляла его дёргаться и нервничать. Когда Эдриан распахнул двери, ведущие в гостиную, в доме Бенджамина, Джулиану показалось, что вместе с этим человеком в комнату ворвалось ледяное дыхание Аляски. И сейчас комната моментально покроется инеем. Пол, стены, потолок, мебель. Даже чай в кружке застынет и превратится в кусок льда. Когда Эдриан принялся пить чай, он мысленно удивлялся, почему дух севера не тает, а продолжает стоять невредимым. Когда Эдриан разбил чашку и порезался, а из пальца закапала кровь, глупые мысли окончательно выветрились из головы. Эдриан был не духом севера, приносящим с собой снег и лёд, а самым обычным человеком. Хотя... Обычным? Едва ли. Когда Эдриан обнимал его, улыбался чуть надменно, как только он умел, прижимался близко-близко и дышал в губы, становилось так жарко, что ни о каком севере мыслей быть не могло. Его прикосновения были невозможными. Горячими настолько, что отсутствие ожогов на коже после того, как они усилием воли заставляли себя расцепить объятия, порождало недоумение и удивление. Когда целовал, Джулиану было жарко, как в аду, а в мыслях мелькало на повторе понимание: его личный рай горячий, как Инферно, и сладкий, как самый приторный ликёр, пить который неразбавленным противопоказано. Но если от липкости ликёра подташнивало, то здесь хотелось ощущать вкус снова и снова. Концентрация сладости вполне устраивала. Она была оптимальной, с толикой яда на кончике острого языка, что не уставал отпускать саркастические замечания. — Признай, ты пристрастился ко мне, — выдохнул Эдриан много позже, когда они лежали в одной кровати. Когда на губах остался привкус дешёвого виски, полившего их скомканную одежду, валявшуюся на полу. Когда между телами не было раздражающих слоёв ткани. Когда Эдриан больше не цеплялся за свою невинность и не говорил, что его мысли о сексе одновременно привлекают и страшат, а определился со своими желаниями окончательно и сказал: будь, что будет. Сказал: гори оно всё синим пламенем. Сказал: я до смерти хочу тебя, а на остальное мне наплевать. Давай сделаем это, когда мне стукнет восемнадцать, потому что больше ждать я не могу. И чего вообще ждать, если я действительно постоянно об этом думаю. Когда Джулиан не мог не признать правдивость услышанных слов. — Пристрастился, — повторил он эхом, и это слово ударило по ушам, оттолкнувшись от стен и разлившись по комнате. Эдриан лежал рядом, совершенно не вписывающийся в фактуру дешёвой гостиницы. Он быстро опылился. Привык к жизни в богатой семье. Стал своим среди, казалось бы, чужих людей. И о временах «Селтона» напоминали только следы сигаретных ожогов, обещавшие однажды стереться с кожи, окончательно вырвав из чужой биографии неприглядные, печальные страницы. — Ощущай мой вкус на языке, — прошептал Эдриан, перекатываясь на спину и потянув Джулиана на себя. — Вдыхай меня. Вгоняй меня под кожу. — Съешь меня, выпей меня? — поддразнил Джулиан. — Если посчитаешь нужным. Эдриан закрыл глаза, потянулся к губам и коротко вскрикнул, ощутив в себе твёрдый член. Провёл в отместку ногтями по плечу и подался вперёд, насаживаясь сильнее. Медленно-премедленно двинул бёдрами, приглашая к дальнейшим действиям, запрокидывая голову и шумно выдыхая. Сжимая зубы на припухшей губе, непроизвольно комкая простыню в кулаке. Памятка по применению была явно лишней. Джулиан не нуждался в дополнительных инструкциях. Он успел зазубрить её наизусть. Он уже вдыхал, ощущал, вгонял. И спровоцировал передозировку, от которой едва не сдох. Любить кого-то на грани было чрезмерно опасно для здоровья. Психического, в том числе. О вреде алкоголя, сигарет и наркотиков люди писать не уставали. О вреде чрезмерной любви отчего-то не предупреждали, хотя она была если не опаснее вышеперечисленного списка, то примерно на том же уровне. Эдвин, отчаянно прыгавший в первых рядах и примелькавшийся ему на концерте, был отличным выбором. При внешнем сходстве, он не был настоящим источником отвратительных воспоминаний, а, значит, и риск сорваться сводился к нулю. Джулиану казалось: вместе с обличительными текстами он выплеснул на бумагу все переживания. Записывая их в студии, хрипя, крича и шипя в микрофон, окончательно, с корнем, вырвал из себя. Исполняя со сцены и растаптывая под подошвами тысяч зрителей, осуждавших вместе с ним бессердечную куклу, убивал шансы на возрождение былых чувств. Но встреча, взгляд, прикосновение и очередная насмешка породили новую волну тёмной ненависти, от которой крышу понесло в далёкие дали. Она не просто шуршала шифером, она адски грохотала им и неслась на небывалой скорости. Выбравшись из душа, Джулиан надел халат и замер напротив зеркала. В глубине его плясали воспоминания о недавнем разговоре, насмешливом тоне и упоминании о статусе, неспособном помочь в деле привлечения желанного внимания. Не сами по себе. Они сосредоточились в образе, что никоим образом не мог действительно отражаться в амальгамной плёнке, но отчего-то стоял перед глазами. — Свали из моей головы и из моей жизни, Эдриан, — процедил Джулиан, прижимая ладонь к зеркалу, словно собирался раздавить его в пыль вместе с назойливым изображением. — Иначе в следующую нашу встречу тебе не поздоровится. -3- Ошибка. Фатальная ошибка. Общий типаж внешности, схожее имя, попадание туда, куда попадать не следовало и было себе дороже, непредсказуемые последствия, от мысли о которых становилось муторно. Ошибка, начавшаяся с его нелепых действий. Выйти из лифта этажом ниже, чем находился его собственный номер, было опрометчиво. Сунуться в коридор, а не остаться в лифте, осознав произошедшую ошибку, было глупо вдвойне. Вдвойне же дороже. Непродуманное действие, во многом походившее на тактику поведения героев классических фильмов ужасов, что старательно ищут неприятности на свои пятые точки и, что тоже закономерно, их обязательно находят. Какой монстр или серийный маньяк устоит перед храбрецом, бегущим за ним по пятам, сующим нос в ванную комнату, в которой дня два назад обнаружили труп, или останавливающим машину прямо посреди заброшенной трассы, в опасной близости от мрачного лесного массива, окутанного кровавыми тайнами? Разумеется, таковых не найдётся. Когда выпадает шанс, особы предприимчивые имеют обыкновение им воспользоваться, а не отпустить с миром, дав наставление на будущее, а в ответ получив обещание — больше никогда не бросаться в самое пекло. Он насторожился сразу, но отчего-то не повернул назад, а шагнул вперёд. — Мистер Синклер ожидает вас, — произнёс один из охранников. — Меня? — уточнил Эдриан. Почти не удивился. Выстроил логическую цепочку и не обнаружил в ней провисаний. Объяснение нашлось простейшее, примитивнейшее. Нил решил отыграться за своё падение и, несомненно, сообщил приятелю о неприятном соседстве на сегодняшнюю ночь. — Именно вас, — кивнул охранник. — Но перед тем как вы к нему попадёте, мне придётся вас обыскать. Ничего личного, просто работа. Обыск был непродолжительным. Не обнаружив ничего подозрительного, мужчина указал в сторону конца коридора. — Можете пройти. Эдриан медленно пересёк расстояние, отделявшее его от номера Джулиана. При этом успел несколько раз притормозить и оглянуться, удостоверяясь, что его ни с кем не спутали. Охрана оставалась на местах, за ним вдогонку никто не бросался, на пол не швырял, руки не заламывал и в покушении на убийство не обвинял. Последнее, впрочем, оставалось прерогативой Нила Локхарта. Тот за любым поступком, направленным в сторону Джулиана, видел личность Эдриана. И продолжал упорствовать даже после получения неопровержимых доказательств. Не было никаких мыслей насчёт возможной темы разговора. Всё, что Джулиан думал о нём, прозвучало в Шарлотте, и в повторении короткой лекции для лучшего запоминания Эдриан не нуждался. Он был открыт знаниям, с удовольствием к ним тянулся, но Джулиан вряд ли мог сообщить ему что-то новое и интересное. Всё красноречие уходило в оскорбления и попытки проехаться по воспоминаниям о прежних годах, окончательно уничтожив светлую сторону и возведя в абсолют тёмную. Вскинув голову и окончательно попрощавшись с сомнениями, Эдриан постучал в дверь. «Зачем?! — в ужасе вопрошал его внутренний голос. — Зачем ты это делаешь?». «Потому что я грёбанный мазохист, — подумал Эдриан. — Иначе бы меня здесь не было». Он собирался постучать повторно, но это не понадобилось. Джулиан крепко, до появления лёгких отголосков боли, схватил его за запястье и одним рывком втянул внутрь номера. Словно давным-давно ждал и уже порядком утомился. Словно начал испытывать по этому поводу раздражение и выместил его в одном коротком жесте. — Ну, здравствуй, детка. Продолжим с того момента, на котором остановились, или начнём сначала? — произнёс, прижимая Эдриана к двери. Хмыкнул многозначительно, окончательно вжившись в роль охотника, загнавшего жертву в угол и держащую её под прицелом. — Начнём сначала, — решил самостоятельно и, не дав ни слова сказать в ответ, заткнул Эдриану рот поцелуем. -4- Джулиан понял, что что-то не так, почти сразу. До последнего отказывался верить в реальность рокировки, о которой думал на протяжении вечера, но считал невозможной. У поцелуев Эдвина был липкий привкус фруктовой карамели и такой же жевательной резинки, шарик которой он перекатывал во рту до тех пор, пока Джулиан не поманил его к себе и не поцеловал в первый раз. Эдвин её выплюнул, сжал в пальцах и, приноровившись, швырнул в мусорное ведро. А привкус и липкость продолжали ощущаться. В настоящий момент на губах было послевкусие кофе и сигарет. Сам поцелуй вышел совсем другим, мало походившим на пошлые облизывания в гримёрной комнате. Они и сейчас были пошлыми, вызывающими донельзя, но при этом всё равно отличались. И он никак не мог отделаться от ощущения, что подобные прикосновения ему не смутно знакомы по мимолётному пробному использованию, своеобразному сексуальному тест-драйву, а известны хорошо. Пожалуй, слишком хорошо, чтобы он ошибся. Длина волос. Запах одеколона, осевший на одежде, когда Эдриан прошёл мимо. Прикосновение. Отмотать плёнку на несколько дней назад. Вспомнить обмен колкостями в коридоре, ногти, проводящие по щеке и смех. Сотни поцелуев из прошлой жизни. Дешёвую гостиницу, вкус и запах паршивого виски, показавшегося на фоне эйфории восхитительным. Шёпот, в котором мелькало что-то избитое о любви. И лёгкое касание пальцев, пробегавшихся вдоль позвоночника. Осторожное, сухое — губ, повторявших их путь. И щекотное — волос, когда они скользят по коже. Острые зубы, смыкающиеся на мочке уха и осторожно её покусывающие. Звонкий смех. Пристальный взгляд. Вспомнить. Просто вспомнить. Разобрать персональный ад на составляющие, пересмотреть их, провести ревизию и анализ. Представить разрушительную силу, с которой они воздействовали на него прежде и продолжали оказывать влияние теперь. Ощущай мой вкус на языке. Вдыхай меня. Вгоняй меня под кожу. Разве ты не знаешь, что наркотики разрушительно действуют на человека и уничтожают способность к контролю над своими поступками? Правда? Какая жалость. Надо знать... Джулиана основательно переклинивало, и он понимал, что чем дальше, тем меньше у него остаётся сил на самоконтроль. На то, чтобы включить свет, схватить бывшую любовь за шкирку и вышвырнуть в коридор, сопроводив свой поступок обличительной речью. Последнее, впрочем, смотрелось бы на редкость нелепо. Эдриан не таял в его руках, не растекался пластичным воском, предлагающим вылепить из него, что угодно. Не отвечал с восторгом и безграничной страстью на каждое новое прикосновение. Не льнул ближе, не обнимал, не пытался целовать в ответ, не стягивал с Джулиана одежду, не раздевался сам. Разве что разжал руку, позволив пиджаку упасть на пол, когда на запястье сжалась ладонь. Не шептал горячо о вечере мечты, о том, что давно хотел чего-то подобного. Не предлагал себя, зато целенаправленно отгораживался. Его поведение значительно отличалось от поступков послушного, мягкого, демонстративно порочного Эдвина, желавшего зарекомендовать себя, оставить приятное впечатление и, возможно, рассчитывавшего на продолжение в плане серьёзных отношений. История Золушки в современной обработке. «Мы проведём вместе ночь, ты в меня влюбишься, и мы будем счастливы вместе до скончания веков, пока в нашу совместную жизнь не вмешается смерть». Эдриан снова вживался в своё любимое амплуа, то самое, в котором нашлось место для льда, снега и эталонной невозмутимости. Для обжигающего холода, затягивающего не постепенно, а весьма и весьма быстро всё пространство номера. Он не отвечал на поцелуи — только на самый первый, да и то больше от растерянности, нежели от зашкаливающего желания. Он уходил от прикосновений, он отворачивался, пытался оттолкнуть Джулиана и хрипел: «Отпусти. Дай мне уйти». Когда он заговорил, и в номере впервые прозвучали звуки его голоса, осознание ошибки накрыло бесконечным потоком ледяных крупинок, похожих на мелкие осколки. Такие же острые, так же болезненно впивающиеся и заставлявшие кровоточить. Они обрушились на Джулиана разом, но только сильнее подстёгивали его к продолжению, которого, судя по всему, жаждал только он. Романтичного в его настрое не было. Только грязное и разрушительное. Ненависть кипела, рушила барьеры логики, заставляла действовать, наплевав на всё. Для Джулиана не осталось ничего, кроме желания раздавить, растоптать, уничтожить, размахнуться и разбить, чтобы проверить свою теорию. Посмотреть, насколько бессердечная куколка, состоящая из воды и снега, очеловечилась за годы молчания и наблюдения со стороны. Насколько острее стала воспринимать реальность, насколько больно ей будет, если надломить её. А если сломать полностью? Появилось ли у неё за время, проведённое на расстоянии друг от друга, сердце? Или он был прав, и люди с годами не менялись? Нилан обеими руками голосовал против встреч Джулиана с Эдрианом. Считал двусторонний посыл, пожалуй, самым благоприятным вариантом развития событий. Джулиан ненавидел его за такие прогнозы и считал, что друг преувеличивает масштабы возможного пиздеца. Но, кажется, Нил был прав. Не переоценивал, а недооценивал. Был лучшего мнения о Джулиане и не думал, что тот способен пойти на совершенно сумасшедший шаг, уложив в постель не того, кто сам по нему тёк и готов был раздвигать ноги по первой просьбе, не говоря уже о требовании. Того, кто старался уйти от взаимодействия, кто, собравшись с силами, всё же врезал Джулиану кулаком по челюсти, и тут же зашипел сквозь стиснутые зубы, когда Джулиан заломил ему руку, балансируя на тонкой грани, когда от хруста костей и перелома отделяют считанные мгновения. Это было что угодно, но только не секс по взаимному согласию и не удовольствие. Насилие во всех его проявлениях. Боль. Жгучая ненависть. Борьба. Не на жизнь, а на смерть. Списать на действие алкоголя свои поступки Джулиан не мог. Он был предельно трезв, отдавал себе отчёт в происходящем, но всё равно не мог вытравить из памяти картину, в которой Эдриан, его Эдриан, смеявшийся над словами о пристрастившемся наивном придурке, с лёгкостью отдавался Бенджамину. Эдриан, который увидев его, стоящего в дверях и потерявшего дар речи от увиденного, произнёс всего одно слово: — Уйди. Не мог забыть её. Не мог простить, несмотря на пролетевшие в одночасье годы. Не мог смириться с тем, что Эдриан, обнимавший его и нашёптывающий слова о своей любви, первой и единственной в жизни, после схватил его волосы на затылке и приложил лбом не о стену, а о стеклянную поверхность. При этом продолжал улыбаться, как ни в чём ни бывало. Зеркало пошло трещинами, разбилось, рухнуло с громоподобным звоном вниз, и ничего не осталось на память, кроме иссечённой осколками кожи, кроме залитой кровью комнаты и желания уничтожить. Звуки расстёгивающейся молнии и рвущейся ткани были столь же оглушительны, как падение зеркала. Когда оно упало, рама продолжала висеть на месте, а в пределах её вместо картины счастливой жизни дымилась чернота, манившая к себе, предлагавшая обмакнуть в неё пальцы, соединиться с нею. При её же содействии утопить того, кто однажды устроил шоу, играя на два фронта, сходя с ума от мыслей о деньгах, а с Джулианом забавляясь в собственное удовольствие. Сейчас туман, поднимавшийся с поверхности, был густым и тёмным, вязким. О том, чтобы пройти через него, оставшись незапятнанным, не шло и речи. Чернота крупными каплями стекала сверху, и они оба в ней пачкались. Погружались, выныривали, чтобы глотнуть воздуха, получив небольшую передышку, и снова шли ко дну. Эдриан, переставший сопротивляться. Джулиан, продолжавший причинять ему боль, но не испытывающий при этом никакого удовлетворения, а чувствовавший себя так, словно сильнее вгоняет в собственное тело острые лезвия — рассекает до самой кости. Эдриан. Когда-то его Эдриан. Уже не его Эдриан. Совсем-совсем не его... Чёртова ночь. Чёртова ненависть. Чёртово помешательство, которому нет конца. Ладонь, зажимающая рот, не позволяющая ни слова произнести, перемещающаяся на шею, сдавливающая. Отпечатки пальцев на плечах — россыпь синяков, свидетельствующих о грубом обращении. Захват и стремление потянуть за волосы. Раз, второй. Сильнее, грубее, словно заветное желание — увидеть в руке клок их, вырванный с корнем. И голова мотается туда-сюда, словно у тряпичной куклы, если схватить и потянуть, а потом оттолкнуть от себя, желая приложить затылком обо что-нибудь. Проблема — или же спасение? — в том, что подходящих поверхностей поблизости нет, лишь подушки. Приложить так, чтобы искры из глаз посыпались, равнодушие и сдержанность сдохли в агонии, не осталось причин раз за разом приходить на встречу. Чтобы не было больше этих столкновений, от которых внутри всё вывернутое, изрезанное и уродливое. Разведённые ноги, колено, вклинивающееся между бёдер. Попытка увернуться, заканчивающаяся поражением. Никакой подготовки, так, что и самому не в кайф. Но и не должно быть. Сумасшедшие толчки, без выверенного ритма, без попыток доставить удовольствие, без стремления его получить. Зато с желанием уничтожить окончательно то, что продолжает связывать с прошлым, напоминает о хорошеньком создании в чёрной униформе с лилией на лацкане. Том самом, что прижимается и гипнотизирует взглядом. Смеётся и целует. Отстраняется, прижимает палец к губам, не позволяя ничего сказать, и сам шепчет: — Ты пристрастился, Джулиан. Безумие рассеивается на время, когда в дверь стучат. И возвращается в трёхкратном размере, стоит послать незваных визитёров в самое дальнее эротическое путешествие, а самому сильнее схватить прядь светлых волос, наматывая их на руку. Замирая. Прижимаясь к губам без надежды на ответ. Разумеется, не получая его — разве что укус. Зубы столь же острые, как прежде. Раньше касались бережно, теперь не жалеют. Нежность за нежность, а за жестокость только жестокость. После такого на поцелуи не отвечают и не прощают, обливаясь слезами. После такого мечтают о мести, о том, чтобы больше никогда. Чтобы смерть всё-таки разлучила. Потому что такие истории счастливо не заканчиваются. Прочь из сознания всё то, что было прежде. Уходи, уползай, слушая грохот выстрелов, что звучат в голове. Вытекай вместе с мозгами из развороченного самым метким выстрелом виска. Умирай вместе с тем, кто сейчас находится рядом. Умирай вместе с тем, кого жаждал сломать столько лет подряд, раз уж роскошь обладания прошла мимо. Сначала — не по карману. Потом — не по силам. Потому что тебе указали бы на дверь. И правильно сделали, учитывая сегодняшнее кровавое шоу без зрителей. Убивай его своими действиями и умирай под тихий шёпот нелюбви, что бьёт по ушам и снова разрывает сознание. Разбивает его раз за разом, и осколки вгоняет туда, где давно уже нет живого места. Потому что лузер, несмотря на все свои достижения и общественный статус. Несмотря на ряд музыкальных наград, выстроившихся в ровную линию. Несмотря на признание. Потому что нахуй любовь этих миллионов, когда единственный человек, чья любовь была нужна, оказался тем, кто вытер о преданного, как собака, поклонника ноги, махнул рукой на прощание и свалил в закат к тому, у кого были внушительные счета в банке. Сука. Какая же ты сука. В мыслях. Какая же ты сука. На губах. Не его. Сука, сука, сука, блядь, Синклер... Больно, тварь ты конченая. Давай. Давай же! Рассыпься на осколки, как то зеркало. Закричи. Или затолкай все слова обратно в глотку и продолжай молчать, потому что твои слова ничего не стоят. Не стоили. И стоить не будут никогда. Потому что ты меркантильная тварь. Что прежде, что теперь. Потому что, если ты скажешь, что тебе больно, поверить всё равно не получится. Потому что притворство всегда было у тебя в крови. И верить твоим словам может только идиот, не отличающий белое от чёрного. Неяркий свет вспыхнул, освещая пространство номера и позволяя оценить размах катастрофы. Джулиан смотрел куда угодно, но только не в лицо человеку, которого только что изнасиловал, хотя изначально собирался провести приятную ночь в компании приятного парня. Окажись на месте Эдриана кто-то другой, пусть и очень похожий, он повёл бы себя иначе, но нелёгкая принесла к дверям Джулиана именно его. Не было бы желания причинить боль, ожесточённой борьбы с заломленными руками, синяком, наливающимся на скуле, над попыткой замаскировать который гримёрам придётся основательно потрудиться. Тьмы царапин, отпечатка зубов на коже. И не просто отпечатка, а вполне себе раны. Эдриан не прихватил слегка кожу, он вцепился в неё, как бешеная собака, желающая оторвать кусок мяса, и Джулиан с трудом сдержал крик, рвущийся из горла. В итоге промолчал, как молчал и Эдриан, не пытавшийся звать на помощь, и даже не оскорблявший больше. Проведя пальцами по плечу, там, где огнём горело место укуса, Джулиан удостоверился, что ему прокусили кожу. Цветок, что держал в лапах дракон, был красным теперь не только от чернил, но и от выступившей на месте укуса крови. Последнее, что увидел Джулиан, было лицо Эдриана. Чрезвычайно бледное из-за своеобразного освещения, на фоне которого приоткрытые окровавленные губы смотрелись ужасно нелепо, броско, вульгарно, пугающе. Как призрак, тянущий вперёд свои прозрачные ладони, а после — сжимающий их на горле и ломающий шею. Эдриан, кажется, именно такой вариант дальнейшего поведения и рассматривал. Джулиан ждал, что его схватят за горло, но Эдриан продолжал лежать под ним практически неподвижно. Облизав губы, поморщился. Стёр остатки крови пододеяльником. — Добро пожаловать в мою жизнь, ублюдок, — сказал, сплёвывая. — Снова. — Не понравилось? — Лучший секс за все двадцать шесть лет, что ты. Я почти в раю. До седьмого оставалось одно небо, но, к сожалению, рухнули мы раньше, чем добрались до него. — Если не нравится моя кандидатура, мог бы представить на моём месте дядюшку Бена. Меня не радует новость о каком бы то не было сходстве, но, говорят, мы в чём-то похожи. — И, знаешь, не обманывают. У вас много общего. Слишком много. — Что ты имеешь в виду? — Я бы сейчас жизнь отдал за сигарету, — произнёс Эдриан доверительным тоном, как в разговоре с лучшим другом; тему при этом стремительно сменил, не желая вдаваться в подробности. — Жаль, что недельную норму уже скурил, да и твой приятель тиснул у меня зажигалку во время встречи в ресторане. А высекать огонь щелчком пальцев я, при всех своих талантах, не умею. — Ты куришь? — спросил Джулиан, хотя знал ответ. Когда он целовал Эдриана в первый раз за вечер, губы хранили привкус сигарет. Слабый, но вполне различимый. Вряд ли это был сигаретный дым, переданный с поцелуем другим человеком. — Да. — Давно? — Лет семь, наверное. Но не скажу, что курю постоянно. Скорее, балуюсь периодически. Диалог был престранный. При таких обстоятельствах, таком раскладе и итоге — почти светская беседа. Интерес к чужой судьбе, попытка узнать о продолжительности жизни вредных привычек. Куколка без сердца, неспособная чувствовать, продолжала подтверждать свой статус. На глазах не было слёз. Сам он не забивался в угол, не сжимался в комок. Зато улыбка надменная, ледяная, знакомая до мельчайших деталей, тронула его тонкие губы. В ней не было безумия, когда смех сквозь слёзы. Его случившееся действительно забавляло, когда любого другого напугало бы, и заставило почувствовать себя грязным ничтожеством. Во всяком случае, Джулиан представлял ситуацию так. Окажись он на месте Эдриана, он бы точно почувствовал. А тот продолжал жить, как ни в чём не бывало. Замазал сколы, заполировал трещины и пошёл дальше. — Ещё? — спросил Эдриан, подтаскивая подушку и устраивая её под головой. — Что? — не сразу понял Джулиан. — Ещё? — невозмутимо повторил Эдриан. — Секс, Джулиан. Секс. Не в темноте, а при включённом свете. Глядя в лицо, выжигая глаза взглядом, наслаждаясь криком и радуясь тому, что мне больно. Для полноты картины, а то ведь в первый раз были одни ощущения, с визуалом как-то не сложилось. Можешь наверстать упущенное и сделать всё лучше. А то даже как-то цивилизованно получилось. Гений ты мой предусмотрительный. Гондон надел, задницу мне на удивление не разорвал. Никакого удовлетворения от мести. Плохо. Ужасно. Нельзя всё оставлять в таком несовершенном виде. Исправь недоработки. Можешь даже на лицо мне потом кончить и сказать, что я — шлюха. Это же твои любимые слова. Я так и быть, потерплю ещё минут десять твоё присутствие рядом и во мне. Правда, у меня к тебе имеется небольшая просьба. Надеюсь, ты будешь так любезен и позволишь воспользоваться твоей ванной. Не хочу возвращаться обратно в столь неприглядном виде. — Я могу вышвырнуть тебя из номера прямо сейчас, вместе с твоими тряпками, не дав времени одеться. — Можешь, — согласился Эдриан. — Никто не запретит. Но потом не удивляйся, увидев себя такого прекрасного в сюжете CNN о звёздах, совершавших сексуальное насилие. У твоего продюсера полные трусики радости будут, когда придётся заминать скандалы не только с пылью, но и с такими вот происшествиями. А уж когда в дело вмешается мой адвокат... Не завидую тебе. — Адвокат, с которым ты трахаешься? — не удержался от шпильки Джулиан, получив в ответ ещё одну снисходительную улыбку. — Какая осведомлённость о моей жизни. Надо же. Истон, конечно, адвокат, с этим не поспоришь, но я не смешиваю личную жизнь с деловыми интересами. Хотя, можно и поступиться принципами один раз. В любом случае, мой адвокат не хуже тех, что трудятся на благо «Эган-Медиа». Подумай о благодетельнице, побереги нервы людям, которые вытащили тебя из дерьма и грязи. И не нервируй их лишний раз. — Ты меня шантажировать, что ли собираешься? — Нет. Даю совет, не более того, — заметил Эдриан, бережно проводя кончиками пальцев по месту укуса, размазывая по нему кровь и удовлетворённо хмыкая. — Ювелирная работа, да? Его клыки, мои зубы. Чудное совпадение. Случайность и находка в плане цветового решения. Перебей этот фрагмент. Сделай тёмно-красный оттенок вместо алого. Бордовый красивее смотрится в сочетании с этими цветами. Мне, как автору виднее. Он был самим воплощением невозмутимости. И тем выносил мозг сильнее. Джулиан отстранил его руку от своей шеи, сдавил запястье, прижал к кровати, продолжая нависать сверху. Внимательно разглядывая, пытаясь отыскать минимальное проявление эмоций. Намёк на их существование. — Ответь мне на один вопрос. — Касательно чего? — Всё тот же. Какого хрена ты здесь делаешь? — В этом мире и в этой жизни? Ну, однажды я родился, с того всё и началось. Пришёл совершить нечто великое. Например, революцию в искусстве. Или ты не в глобальном смысле? В твоей кровати? Ты сам меня в неё затащил, наплевав на сопротивление. Пиджак — три тысячи долларов. Рубашка и брюки — по полторы тысячи. Всё ныне в печальном состоянии. Выплатишь компенсацию? — А разве не ты первый ввалился ко мне? — усмехнулся Джулиан. — Придя ночью в чужой номер, на что ты рассчитывал? На партию в шахматы? Или, может, в покер? — На разговор. — Неужели? — Думаю, произошла ошибка, и твоя потрясающая охрана с кем-то меня спутала. Они ведь даже не спросили удостоверение личности или что-то вроде того, — хмыкнул Эдриан. — Просто сказали, что мистер Синклер ждёт именно меня. И я очень сочувствую тому парню, что собирался натянуться на твой член этой ночью, если бы под горячую руку не попал я. У бедняги была бы травма психологическая на долгие годы и траты на еженедельные визиты к психотерапевту. Валиум горстями на завтрак, обед и ужин. Но, если твои охранники так легко пропустили меня, значит, внешне мы с тем парнем похожи. Значит, ты всё ещё зависим от меня. Эти песни, и всё остальное, и... — И закрой рот, — посоветовал Джулиан, склоняясь низко и прижимаясь лбом ко лбу Эдриана. — Пока я не заставил тебя харкать кровью. Кто бы тут ещё распинался о зависимости. — Мне откровенно наплевать. — Настолько наплевать, что ты таскаешься за нами в туре, как долбанная группис, готовая дать по первому зову. Ну да. Расскажи дивную историю своему психиатру. Может, он поверит. — Ты полощешь историю моей жизни на каждом углу, я имею право знать, как она звучит со сцены и как подаётся. — Это и моя история, — возразил Джулиан. — В большей степени, моя. — С тем, что альбом — твоя история, соглашусь в некоторых моментах. Всё-таки не удержусь и внесу поправки. Это наша история, рассказанная однобоко. Наша история, переосмысленная тобой и полная чёрных пятен, потому что ты выливаешь свои обиды, не зная и половины всего, через что пришлось пройти мне, — заметил Эдриан, отталкивая Джулиана, поднимаясь с кровати и замирая рядом с туалетным столиком. — Но тебя это никогда и не интересовало, потому что ты зациклился на себе. Себя же жалел. Это всё, на что ты способен, к огромному моему сожалению. И тогда, и теперь. Он стоял неподвижно. Силуэт в полумраке. Бесконечно завораживающий, к которому тянуло, к которому хотелось прикоснуться, погладить, ощутить теплоту кожи под пальцами. Почти, как тогда. Только события-предшественники были иные. И те, что дальше, обещали отличиться. — Жаждешь справедливости? Хочешь, чтобы я раскаялся и принёс публичные извинения? — предположил Джулиан, продолжая неотрывно смотреть Эдриану в спину, как будто собирался просверлить дыру между лопаток. — Нет. — Тогда?.. — Ничего. От тебя я не хочу ничего. Вообще, — отчеканил Эдриан и, подхватив свои вещи, направился в ванную.
Примечания:
Достоверность тут - в плане того, что охрана товарищей перепутала - слегка подкурила и вышла погулять. Признаю. Но на то и существует художественное допущение.
