#9
26 ноября 2018 г., 18:22
Ты рисуешь безрадостные картины Своей жизни. И капли тёмной краски Пишут твою историю. Королева печального образа. Любительница дешёвых спецэффектов (с) Black & White — «Королева драмы»
-1- — Презираю тебя, — произнёс Джулиан, прислонившись спиной к одной из стен душевой кабинки. — Аналогично, — отозвался Эдриан, стоя у противоположной стены, плотно прижимая ладони и изредка постукивая по ней пальцами. — Презираю и ненавижу. — Так говоришь, будто я тебя люблю, — хмыкнул Эдриан, выключая воду. — Смешно. Потянулся за полотенцем, обернул его вокруг бёдер и полез в предложенную аптечку. Бросил флакончик с антисептиком Джулиану, себе взял салфетку, разорвал упаковку и принялся обрабатывать царапины. Джулиан вылил почти половину флакона на место укуса, поморщился и зашипел. — Сука кусачая. — Выбей мне зубы, — посоветовал Эдриан, продолжая колдовать над царапинами. — А смысл? — Я всё ещё буду сукой, но уже беззубой и представляющей куда меньшую опасность. Разница, как видишь, есть. Добраться до некоторых было сложно. Он потянулся раз. Потянулся два. Понял, что не достанет, и протянул салфетку Джулиану. — Давай, — произнёс, повернувшись спиной, но продолжая кривляться и наблюдать за совместным отражением в зеркале. — Старайся. Обрабатывай каждую, тщательно. Может, станешь ближе к тому, что называется прощением и искуплением. Сомнительно, но, кто не рискует... — Тот пьёт виски и наслаждается жизнью. — Наслаждается? — Думаешь, меня мучает совесть, и я тут с ума схожу от самобичевания? — Не рассчитываю ни на что такое, но где-то глубоко в душе надеюсь. Учитывая, сколько я тебя знаю, делаю это напрасно. — Вот только на жалость бить не пытайся. — Я не пытаюсь. Если мне хочется это сделать, я действительно бью. И не на жалость, а просто так, — ответил Эдриан, напоминая о том, как недавно всадил кулаком по челюсти. — Слушай, ты... — начал Джулиан, схватив его за плечо и резко развернув к себе. — Слушаю внимательно. Что ты хотел мне сказать? — огрызнулся Эдриан, и взгляд его весьма красноречиво намекал, что вскоре содержимое флакона может быть выплеснуто Джулиану в лицо. — Ничего. — Так-то лучше, — одобрительно улыбнулся Эдриан, вновь подставляя спину под обработку. Джулиан вылил на салфетку дополнительную порцию антисептика и приложил её к ране. Эдриан с шумом втянул воздух и прищурил один глаз. — Похоже, кто-то всерьёз собирался содрать с меня кожу, — добавил, когда с первой медицинской помощью было покончено. — Похоже, кто-то это заслужил. — Похоже, кого-то стоит держать в клетке. В наморднике и на цепи, чтобы лишний раз на людей не бросался. В них же выводить на сцену, чтобы не подвергать зрителей опасности. — Похоже, кто-то... — Что? — спросил Эдриан. — Что ты пытаешься мне доказать? Или я в чём-то неправ? Считаешь своё поведение нормальным? Думаешь, что поступил правильно, и это был единственный вариант взаимодействия? Продолжай заблуждаться. Оставив полотенце на полу, он принялся одеваться. Попыток заговорить с Джулианом больше не предпринимал. Практика показывала, что разговаривать нормально они разучились. Судя по наблюдавшимся ныне тенденциям, заново учиться искусству общения друг с другом, никто не планировал. Если планировал, то получалось из рук вон плохо, энтузиазм угасал, и всё возвращалось в знакомый режим. Начни обвинять, оскорблять, смешивать с содержимым канализации, добейся успеха в своеобразном соревновании, насладись полученным эффектом. Проваливай со сцены, пока собеседник-противник не потребовал реванша и не вызвал на ещё один поединок. Если бы Джулиан специализировался не на альтернативной музыке, и экстрим-вокалу предпочитал читку, их общение вполне можно было бы сравнить с рэп-баттлом. Оно и сейчас больше всего именно на эти столкновения походило, когда в ход шли упоминания родственников до седьмого колена, стиль жизни и тяжесть поведения. Выглядели вещи после того, как над ними поработал Джулиан, довольно жалко. Пиджак, правда, не пострадал вовсе. Зато рубашка лишилась разом всех пуговиц, а в джинсах молния сломалась. Благо, ехать через полгорода не пришлось. Достаточно было пересечь коридор и подняться на этаж выше. Засунуть пострадавшие вещи на самое дно сумки и постараться не замечать до окончания поездки. Сделать вид, что их не существует. Как и этого дня. Вернувшись в Нью-Йорк, пойти по привычному пути и развести большой костёр, в котором шмотки проживут последние минуты своей жизни. — Сделай милость, больше не попадайся мне на глаза, — произнёс Эдриан на прощание. — Услуга за услугу, — ответил Джулиан. — И? — Ты тоже не появляйся в моей жизни. — С превеликим удовольствием, — хмыкнул Эдриан. Задержался ненадолго у двери. Протянул руку. Прикоснулся. Не к щеке, а к пострадавшему от укуса месту. Цокнул языком, оценивая свой поступок. Очертил границы крупного лепестка, отмечая, как темнеют глаза Джулиана при каждом новом взаимодействии. Наверное, Джулиана происходящее нервировало, и он отчаянно хотел скинуть с себя руку. Как минимум. Как максимум, не отказался бы переломать каждый палец, чтобы они больше не касались его никогда. Ни под каким предлогом. — Ты был прав, — заметил Эдриан на прощание. — В чём? — Рисунок вышел отличный. -2- Ты отлично играешь В любовь и верность. Куколка без сердца С вечной улыбкой На порочном лице. Причина моей ненависти... Голос Джулиана в наушниках был важной составляющей его путешествия. Официальным саундтреком, в котором каждая тщательно подобранная песня соответствовала посещению нового города. Для Атланты Эдриан, положившись на интуицию, выбрал «Бездну», в неё же там и провалился. Неожиданно, но метко. Для Майами случайный выбор треков, включённый в плеере, предложил «Причину моей ненависти». Говорящее название. Ещё одна попытка Джулиана погладить себя несчастного по шёрстке, рассказав миру о том, как одна отдельно взятая сволочь разломала его розовые очки, иллюзии и способность любить с той же лёгкостью, с какой ломала в пальцах карандаши. Жизнь в золотой клетке Не приносит счастья. Однажды она уничтожит тебя. Однажды двери захлопнутся, И ты услышишь: «Добро пожаловать в ад...» Слушая эти строки, впору было поверить, что на самом деле Джулиан знает, куда больше, чем видится на первый взгляд. Жить в золотой клетке, попутно носившей гордое звание дома, в котором обитает искусство, было совсем не так сказочно, как многие могли подумать. Внешняя сторона, разумеется, производила неизгладимое впечатление, наталкивая на мысли о настоящем райском уголке, где люди горя не знают и наслаждаются каждым прожитым мигом. Наполнение прекрасного особняка больше напоминало сточную канаву. Гнилая вода, и в ней столько всего омерзительного, что в процессе устанешь перечислять. Гнилая вода, рядом с которой постоянно находился Эдриан. Вдыхал ядовитый воздух, пробовал эту воду на вкус, набирал побольше воздуха в лёгкие, учился дышать под водой, зная, что его в любой момент могут макнуть туда головой. И неизвестно, как долго продлится экзекуция. Хватит Бенджамину мимолётной демонстрации и заверений, что урок усвоен, повторение и закрепление материала для лучшего понимания не требуется. Или он настроился на полноценное шоу, потому полоскать подопытного кролика будет до тех пор, пока не устанет. В этом плане приёмный отец оставался человеком непредсказуемым. Иногда ему хватало пары минут наблюдения. Иногда он входил в раж и устраивал многочасовые перфомансы, наслаждаясь своей находчивостью и изобретательностью. Веря, что таким образом впишет своё имя в историю мирового искусства. В представлении Эдриана, он походил не на творца, создающего шедевры, а на сумасшедшего, размазывающего фекалии по стенам, но при этом неустанно, фанатично вещающего о великой миссии и сиянии, которое нужно беречь, если жизнь была так щедра к тебе и наделила небывалым талантом. Рассуждая об этих понятиях с придыханием, Бенджамин как будто не замечал странностей своих и своего окружения. Иногда Эдриану, вынужденному присутствовать на суаре, организованных приёмным отцом, казалось, что он находится не в среде творческих людей. Тратит бесценное время среди массово сбежавших из соответствующего заведения пациентов, в чьих головах рождаются тошнотворные идеи. Неудивительно, что перфомансы, как таковые, а так же организаторов их и завсегдатаев Эдриан ненавидел. А «Ритм 0», о котором вспоминал с завидным постоянством, находил одним из самых показательных явлений в истории мирового искусства. Человек, получивший контроль над телом другого человека, не получающий при этом сопротивления, не чувствующий гнёта ответственности за совершённые поступки, очень быстро перейдёт от нежности к жестокости. Просто потому, что нет никаких ограничений. Тариф «безлимитный». Такие же возможности. Нежное касание розовых лепестков и лёгкие поцелуи, составляющие основу в самом начале, уже к середине сменятся гвоздями, лезвиями, наслаждением при виде крови. Первобытным восторгом, которого в цивилизованном обществе быть, по идее, не должно. И — в финале — заряженным пистолетом, приставленным к виску. Если не вмешаться и не остановить, грянет выстрел. Когда воспитанники «Селтона» пытались учить его основным правилам поведения в крысином обществе, а к пальцам прижимались тлеющие сигареты, он не плакал и не звал на помощь, отлично понимая, что сотрудники интерната спасать его не прибегут. В самом запущенном случае сделают виноватым, отыскав провокацию в словах или действиях, в факте существования на этом свете. Он учился переживать все самые гадкие моменты в молчании, строил планы мести и утверждался во мнении, что жизнь — самое настоящее дерьмо. Встреча с Бенджамином его уверенность не пошатнула, а преумножила в разы. Подозрения оправдались, благие намерения привели прямиком в обещанный Джулианом ад, а психика долгое время пребывала в состоянии раздрая. Окажись на месте Эдриана другой лабораторный экземпляр, обладающий не столь крепкими нервами, прогноз на будущее вышел бы намного печальнее. А так... Он справился. Пережил. Почти сумел избавиться. Не стёр окончательно, но перечеркнул несколькими линиями. И продолжал активно работать над корректировкой прошлого. Да, Бенджамин всё ещё снился ему. Но уже не так часто, как в самом начале. И власти над ним тоже уже не имел. Пытался, тянул руки, к которым были привязаны нити, заставляющие послушную марионетку плясать в нужном ритме. Не замечал, что нити давно истончились, и Эдриану ничего не стоило — разорвать их лёгким движением. Кровь на лице и руках в пределах мира сновидений можно было пережить без лишних загонов. Особенно ему, имевшему представление о том, как это происходит в жизни и неоднократно сравнивавшему. Он видел руки, покрытые кровавыми разводами во сне и наяву. Разница была в том, кому она принадлежала. Во сне по коже струилась гнилая кровь Бенджамина. Наяву пальцы окрашивала его собственная кровь. Не единожды. Простить такое, перейдя к тактике «О мёртвых либо хорошо, либо никак», он не мог. Не пытался, зная, что мероприятие обречено на провал с самого начала. Ты отлично играешь В любовь и верность... Пожалуй, Джулиан был близок к истине, выдвигая предположение. Актёрская игра Эдриана заслуживала внимания и долгих, бурных оваций. — Видимо, действительно отлично играю, если ты продолжаешь верить, что я мог любить Бенджамина, — со вздохом произнёс Эдриан, поставив плеер на паузу и поправляя лямки рюкзака, бесконечно норовившего сползти с плеча. Осмотрелся по сторонам, пытаясь примерно понять, где находится и как вообще умудрился здесь оказаться. Ему не доводилось бывать в Майами прежде, города он не знал, определённых целей в списке посещения не значилось. Он выбрался на прогулку только потому, что сидеть безвылазно в номере надоело. Погода прогулкам не слишком-то благоволила — на город обрушился ливень, потому большую часть вылазки Эдриан провёл не на улицах, а в торговых центрах, бесцельно слоняясь по этажам и в парочке кафе, откуда наблюдал за потоками машин и пешеходов, с которыми его разделяло стекло. Полноценного знакомства с городом не получилось, зато на глаза попалась неизменная афиша, приглашавшая на концерт. Эдриан не удержался и показал изображению средний палец, мысленно понимая, что поступает довольно глупо. Джулиан этот жест всё равно не увидит. А увидел бы, посмеялся и не воспринял всерьёз. В последнее время поведение Эдриана вообще не блистало разумом. Он не относил себя к числу тех, кто искренне считает, что в изнасиловании вся тяжесть ответственности в обязательном порядке ложится на плечи жертвы, и вместо сочувствия она получает тонны грязи, суть коих сводится к тому, что она виновата сама. Сказала что-то не то, сделала, посмотрела или посмела засмеяться — спровоцировала. Из любых правил существовали исключения. И он относил себя к их числу. Это ни в коей мере не оправдывало Джулиана, тем не менее... В их случае Эдриан ничего не успел ни сказать, ни сделать — сразу оказался прижатым к двери и вместо того, чтобы врезать Синклеру по яйцам, вырваться и сбежать, подался вперёд. Потом, конечно, начал вырываться, но на старте... Всё началось с того, что он вышел не на своём этаже. Продолжилось тем, что занял чужое место. Закончилось вовсе не попыткой разговоров по душам. Но! Снова всплывали бесконечные «но». Нужно было быть слишком наивным, чтобы всерьёз поверить, будто разговор между ними возможен. Нормальный, серьёзный разговор, в ходе которого они разберутся с недопониманием, покрывшимся огромным слоем пыли. В котором перестанут нападать друг на друга с обвинениями, а позволят выговориться и поймут, как далеко субъективное представление о правде может находиться от правды объективной. Нужно было быть конченым идиотом, чтобы постучать в ту дверь и думать, что Джулиан обнимет его, а потом скажет, что в период вынужденной разлуки бесконечно скучал, история, случившаяся с ними много лет назад, больше не имеет власти, и он хочет вернуть времена, когда всё было... Так, как было, пока не вмешался Бенджамин. Эдриан тяжело вздохнул и снова потянул рюкзак вверх. На город стремительно опускалась чернильная темнота. Она растекалась по улицам, расползалась по закоулкам, расстилалась туманом в самых потайных уголках. Место, в котором Эдриан находился, не походило на гетто, ставшее пристанищем мигрантов или агрессивных банд, но и доверия не внушало. Бесцельно таскаясь по городу, Эдриан умудрился забрести куда-то... не туда. Может, у него не было представления о том, каким должен быть идеальный пункт назначения, но и в тёмных подворотнях оказаться он не желал. «Разворачивайся и уходи», — доверительно посоветовало подсознание. Горький опыт прошлого чему-то, но должен был научить. Эдриан не хотел возвращаться домой, но пришёл и спровоцировал приступ безумия у Бенджамина. Не хотел пересекаться с Джулианом в отеле, но пошёл к нему и спровоцировал настоящий взрыв, разнесший номер в щепки. Точнее, номер-то как раз остался целым, а они... Отношения, долгое время находившиеся в подвешенном состоянии, вдруг сдвинулись с мёртвой точки. И как сдвинулись! Он не хотел задерживаться здесь и на сей раз прислушался к внутреннему голосу. Решил не заниматься самодеятельностью в надежде, что пронесёт, а брать ноги в руки и мотать из непонятного, не внушающего доверия места. Уже потом, когда леденящая тревога, превращающая его в изваяние, отпустит, попытаться определить местоположение с помощью телефонного приложения. Прежде чем хвататься за телефон, следовало избавиться от тревоги. Он понимал: томным вечер быть перестаёт. Понимал и сделал шаг в сторону выхода из арки, но тут заметил в отдалении неяркий огонёк. Сигарета. Некто затягивался, и медленно тлеющий кончик вспыхивал ярче, чем прежде. Некто выдыхал дым, и свет становился тусклее прежнего. Выдыхал-затягивался. Выдыхал и снова затягивался, а его сигарета была подобием маяка, светившего вдали. Правда, сулила не спасение, а большие и болезненные неприятности. Эдриана не пугало возможное столкновение с незнакомцем. Гораздо сильнее его впечатлило, пробрало до глубины души и встряхнуло осознание, что рядом с этим человеком находится собака. Огромная, злобно рычащая и готовая в любой момент растерзать кого-то, ей неугодного. Например, некстати попавшегося на пути туриста. Разумеется, эти двое могли быть всего-навсего припозднившимися местными жителями, выбравшимися по темноте на прогулку, но Эдриан, при всех своих попытках в оптимистичное восприятие реальности, склонялся к мысли об иной расстановке сил. Он мёртвой хваткой вцепился в лямки рюкзака и, развернувшись, зашагал в обратную сторону, не желая проходить мимо человека с собакой. Но тот его тоже заметил. Вероятнее всего, записал в потенциальные жертвы, и просто так отпускать её не планировал. Огонёк сигарет погас. Эдриан сжал ладонь в кулак. — Эй! — окликнули его. Он ускорил шаг. — Эй! — повторно крикнул собачник. — Мистер, вы заблудились? Может, вам нужна помощь? — Спасибо за заботу. У меня всё отлично, — ответил Эдриан, потянув козырёк бейсболки, и оценивая вероятность того, что ему удастся уйти отсюда без потерь. Арка впереди пустовала, но тоже не внушала доверия. Там мог притаиться кто-то ещё. Если владелец собаки был преступником, то у него наверняка имелись подельники, готовые составить компанию во время ночных прогулок. — Тогда почему вы убегаете? — не отставал мужчина. — Вы шли в другую сторону, а теперь повернули обратно. Уверены, что не заблудились? Я с удовольствием провожу вас и покажу нужную дорогу. — Боюсь представить, сколько стоит твоя экскурсия, — едва слышно выдохнул Эдриан, снимая рюкзак с плеча и наматывая лямки на ладонь. — Не думаю, что готов заплатить такую цену за пару шагов, а дальше ты меня не проводишь. Он почти добрался до выхода из ловушки, когда впереди, как и ожидалось, появился ещё один силуэт. Тихий щелчок недвусмысленно намекнул, что Эдриан мыслил в верном направлении. Подельники у собачника имелись. Притом, подельники вооружённые. Этот звук Эдриан узнал бы из сотни и тысячи — сам неоднократно размахивал ножом перед лицом тех, кого следовало именовать товарищами по несчастью, и кого он называл исключительно непечатными словами. — Не так быстро, малыш, — произнёс мужчина, державший наготове нож. — Если ты не возражаешь, мы всё-таки немного с тобой поболтаем. — А если возражаю? — спросил Эдриан. Мыслей у него в голове почти не осталось. Два главных слова этого вечера — или этого момента — выстроились в линию, определяя порядок действий. Остальное отошло на второй план и могло подождать до лучших времён. — Тебе понравится в нашем обществе, — усмехнулись ему в ответ. — О, да. Мне уже нравится, — хрипло сказал Эдриан. Два слова. Бей. Беги. Не теряй время даром — промедление будет стоить тебе карточек, телефона, плеера, часов, жизни. Давай же! Бей. Беги. В стенах «Селтона» эта простейшая тактика поведения его часто спасала. Раз за разом. Удар за ударом. Иногда срабатывало отменно, иногда на пальцах появлялись ожоги, иногда он праздновал победу, с нежностью поглаживая сбитые костяшки, иногда сам оказывался побеждённым и лежал на земле, ощущая щекой её прохладную поверхность, а чья-то подошва плясала у него на виске. Удар стремительно обрушился на голову мужчины, нож вылетел из его рук. Любитель лёгких денег, полученных в подворотнях у заблудившихся прохожих, взвыл, получая ещё один удар. Прижал ладонь к подозрительно хлюпающему носу — новое подтверждение тому, что удар вышел точным, в дополнение к хрусту костей. Эдриан не стал забирать трофей. Отшвырнул нож носком ботинка куда-то в сторону, а сам бросился бежать, понимая, что эти удары не только не усмирили чужой пыл. Раззадорили сильнее, и если его всё-таки догонят, последствия будут в разы хуже. Земля горела под ногами, в ушах ниагарским водопадом шумела кровь. Но даже через этот жуткий шум Эдриан услышал слова, прозвучавшие для него приговором: — Цербер, взять его. Фас! Чёртова псина и не подумала ослушаться хозяина. Зарычав, сорвалась с места и стрелой полетела за Эдрианом, желая принести его голову своему владельцу. -3- Когда ему было пять лет, он мечтал завести собаку. Огромную, злую, совершенно безбашенную, которую можно выдрессировать должным образом и при необходимости натравить на каждого из обидчиков. Смотреть с затаённой радостью, как она треплет их, а они, растеряв свой пыл и осознав, что есть в мире кто-то сильнее, заливаются слезами. Когда урок будет усвоен, отдавать приказ, чтобы прекратила. И уходить, позвав защитницу. С каждым годом это желание становилось всё сильнее. Эдриан часами торчал в библиотеке «Селтона», бродя по сети и с жадностью поглощая знания о собаках. Их было превеликое множество, начиная от миниатюрных и умилительных, пускающих слюни на диван и созданных не иначе как для передвижения в чьих-то сумочках, заканчивая огромными, но добродушными, вроде самоедов. Ни первые, ни вторые ему не подходили. Он отчаянно нуждался в собаке бойцовской породы. Продолжал мечтать о компаньоне, способном сравнять его недругов с землёй, справив шестнадцатый день рождения. Когда он стал ещё на год старше и переехал из «Селтона» в особняк приёмного отца, мечта о собаке отпала сама собой. В ней больше не было необходимости. Обидчики остались в интернате, а на новом месте ни тайных, ни явных врагов, способных демонстрировать тот же уровень агрессии, что бывшие соученики, не появилось. Все они были куда более сдержанными в плане выражения эмоций и пакостили мелко. На их фоне Эдриан, готовый в любой миг ослабить поводок и решать проблемы насильственным методом, смотрелся бы как беспринципный ублюдок с ярко выраженным девиантным поведением, достойным внимания квалифицированного специалиста в области психиатрии. В восемнадцать мечта окончательно ушла в небытие. Эдриан возненавидел собак. Сам начал их бояться, а острые клыки, с которых капает ядовитая слюна, стали обязательным элементов картин, написанных в рамках серии «Демоны прошлого». Особое место в комнате персональных страхов, очередная заслуга Бенджамина, отличавшегося неуёмной фантазией. Неуёмной и весьма извращённой. Эдриан понятия не имел, откуда в особняке взялась собака. Не знал. И знать не хотел. Он отмокал под душем долго-долго, не менее трёх часов, и ему было абсолютно наплевать на то, что вода холодная, кожа — синяя, а зубы выбивают рваный ритм. Он не чувствовал холода. Не осознавал, что происходит. Мыслями он всё ещё оставался в гостиной, распластанный на полу, лежащий на холодном покрытии, ощущающий прикосновение руки к волосам. Бенджамин сидел рядом. В неизменном своём костюме. Он их носил всегда, если не работал в студии, а потому походил больше не на художника с творческими тараканами в голове, а на представителя делового мира, совершенно случайно прославившегося в иной области, отличной от торговли природным сырьём, акциями, технологиями, информацией и прочим особо ценным контентом, существующим в этом мире. Бенджамин связывал Эдриана. Целовал его. Гладил. И занимали действия целую вечность. Эдриан мечтал, чтобы это закончилось, как можно скорее. Но Бенджамин не торопился, смаковал каждый новый момент, затягивал процесс. Упивался той ненавистью, что лилась в его сторону. Он наверняка её чувствовал. Не мог не. — Лежать, — прошипел угрожающе. Эдриан попытался уйти от прикосновения. — Лежать! — рявкнул Бенджамин. — Не смей дёргаться, иначе я оставлю тебя, но отсюда не уйду. Я буду наблюдать, а на моём нынешнем месте будет он. Как думаешь, что лучше? Эдриан плотно сжал губы. Он и без дополнительных напоминаний не мог отделаться от мысли о присутствии в комнате постороннего. Пытался мысленно абстрагироваться от происходящего, залить горящую надпись краской. Хотелось заткнуть уши, но руки были связаны, запястья затекли, а верёвки впились в кожу, причиняя боль. Приходилось слушать рык, от которого кровь в жилах леденела. От которого сбивалось дыхание, на лбу выступал пот и хотелось закричать во всю глотку, срывая голос, уподобляясь безумной банши и уничтожая криком всё вокруг, раз уж иных методов не было. Заорать в приступе ужаса так, чтобы раскололись зеркала, чтобы предметы падали, разваливаясь на части, чтобы рухнул потолок, погребая под ним Бенджамина. Самого Эдриана он бы тоже уничтожил. Но, выбирая между вариантами: умереть и пережить совокупление с собакой, Эдриан без колебаний выбирал первое. — Так что лучше? — повторил Бенджамин, и ласкающая прежде рука отвесила Эдриану звучную пощёчину. — Не ответишь, исполню обещание прямо сейчас. Если молчишь, значит, согласен, чтобы мы поменялись местами. Может, ты будешь рад? Может, тебе понравится моё предложение? Думаю, вполне. Ты ведь действительно больше не сияешь. Ты теперь просто грязная сука. Снова рык. Глаза, налитые кровью. Оскаленные клыки. Длинный розовый язык. Язык, что б его. Эдриан вздрогнул, когда Бенджамин целомудренно поцеловал его в щёку, прикусил подбородок, провёл языком по шее. Коснулся ключицы, сжал пальцами сосок. Сдавил до боли, вонзил в кожу ногти. — Он будет тебя трахать, я буду смотреть, — выдохнул, кусая за плечо. — Или я буду трахать, а он смотреть? Скажи, что тебе больше нравится? Кого ты выбираешь? Чья ты сука, Эдриан? Его или моя? Нить слюны на клыках. Оглушительный лай. Цокот когтей в беспрерывном режиме. Царапающий звук от соприкосновения их с паркетом. Попытка сорваться с цепи и перезвон металлических звеньев, звучащий траурным маршем. Что нужно было натворить в жизни, чтобы заслужить такое? Родиться в этом грёбанном мире... Всего-навсего. Эдриан продолжал молчать. Бенджамин хлопнул в ладоши, поднялся с места и направился к псу, явно собираясь отцепить поводок и устроиться в первом ряду зрительного зала. Не забыть попкорн. И смотреть, с одержимостью во взгляде, с жадностью, с восторгом. Его ладонь легла на застёжку ошейника. — Последний шанс, — предупредил. «Что б ты сдох», — подумал Эдриан, закрывая глаза. — Твоя, Бен, — выдохнул обречённо. — Твоя. Бенджамин удовлетворённо хмыкнул. Но цепь всё равно зазвенела. Эдриан услышал и ощутил шумное смрадное дыхание у своего лица. Ненавистный родственник всё-таки притащил к нему пса. — Мы можем сделать это все вместе, — протянул Бенджамин насмешливо. — Ты так долго не отвечал, что я подумал: возможно, ты колеблешься. Не можешь выбрать. Почему бы не предоставить тебе шанс. Сравнишь и выберешь. — Убери! Убери его от меня! — закричал Эдриан, когда на лицо ему упала первая капля слюны. Чаша отчаяния переполнилась. Перевернулась. Язык прошёлся по коже, оставляя на ней противную липкую плёнку. Бенджамин засмеялся, наблюдая и наслаждаясь чужой беспомощностью. — Убери!!! Поступившись принципами, Эдриан всё-таки закричал, но, вопреки ожиданиям, не случилось ничего, о чём он так отчаянно мечтал. Потолок остался прежним, предметы стояли на своих местах, зеркала висели в рамах невредимые. И только пёс рвался к нему, видя перед собой не человека, а самку, которую нужно повязать. И только он сам рассыпался на части, как статуэтка, упавшая на пол и покрывшаяся сетью трещин. Они углублялись с каждым мгновением сильнее, и от него откалывалось по кусочку, а то и по два. Ему не нужны были реальные действия. Чтобы начать сходить с ума, ему хватало мысли о том, что обещание приёмного отца станет реальностью. Вой, наполнивший комнату, оборвался резко. Зазвенела цепь и раздался выстрел, больше похожий на хлопок — глушитель делал своё дело. Скулёж. И новый выстрел. Наличие пистолета в доме настораживало, но не удивляло. Среди почитателей художественного гения были разные люди. Нашлись и те, кому не составило труда — подарить Бенджамину интересную игрушку. Он доставал её нечасто, но если уж она шла в ход, то запоминалось это надолго. Эдриан распахнул глаза, невидяще глядя перед собой. Бенджамин держал в руках пистолет. Собака была мертва, по полу быстро и необратимо растекалась внушительная багровая лужа. Бенджамин восторженно улыбался. — Ты дал правильный ответ, Эдриан, — произнёс с нежностью, наступая в лужу и растаскивая природную краску по паркету. — Ты моя сука. Моя. И только моя. Пока ты это понимаешь, у нас всё будет замечательно. Ты не можешь контролировать чувства и инстинкты других, но можешь работать над собой. И себя же удерживать в определённых рамках. Как сегодня. Ты ему понравился. Он хотел тебя покрыть. Он к тебе рвался, не замечая меня. Знаешь, удержать его было трудно. Я смог. Потому что я всегда защищаю своё. — Ты... — Я делюсь своим лишь с теми, кто мне нравится. Он не нравился. И Джулиан мне тоже не нравится. Потому запомни: так будет с каждым, кто покусится на моё. Не играй чужими жизнями. Не подвергай опасности тех, кого любишь. Не нужно. Иначе на твоих руках будет кровь. Много крови... — хмыкнул Бенджамин, проводя пальцами по поверхности тёмной лужи, подходя ближе, опускаясь на одно колено и кладя грязную ладонь ему на область сердца. Для начала. А после уверенно и вдохновенно разрисовывая кожу Эдриана, словно холст. Губы, плечи, руки, бёдра... Тёмные хаотичные мазки. Вой, продолжавший звучать в ушах. Нарастающий запах смерти. — Много-много крови, — произнёс Бенджамин удовлетворённо, потянув Эдриана за волосы и прижимаясь к его губам. -4- Победительницей конкурса оказалась хмурая и чрезвычайно серьёзная девушка. Обладательница острого пера, любительница рок-музыки, чужих печальных историй и еды, созданной специально для быстрых перекусов. Она не хотела ехать в ресторан, несмотря на то, что победа в конкурсе предлагала любое заведение, платила всё равно компания-организатор. Можно было выбрать нечто фешенебельное с внушительными ценниками, навешанными на микроскопические кусочки, но девушка решила, что оптимальным решением станет посещение «Макдональдса», и Джулиан не стал оспаривать этот выбор. В конце концов, победитель забирает всё и имеет право не некие причуды. В ближайшие несколько часов Джулиану предстояло попробовать себя в роли личного волшебника и исполнять желания собеседницы. В разумных рамках, конечно. Глядя на неё, ощущая исследовательский, задумчивый взгляд, он и без того не сомневался, что желания будут исключительно разумные. Никаких неприличных предложений, никаких попыток очаровать, вроде тех, что предпринимал во время концерта Эдвин. Одета она была неброско. Не как девушка, собравшаяся на свидание мечты. Как человек, решивший совершить вечерний променад в библиотеку, но по счастливой случайности столкнувшийся во время похода с известным исполнителем. А тот оказался настолько услужливым, что предложил провести время в его компании. В итоге библиотека пошла побоку, а наряд, для неё предназначенный, остался. К слову, общаться с Пайпер было приятно. Она не грозилась завалиться в обморок, не обмахивалась ладонью ежесекундно, не зажимала ладонью рот, давя в себе счастливый писк, крик или визг. Она деловито пожала ему ладонь в самом начале встречи, словно это он участвовал в соревновании, а не она. Словно общение с ней — главный приз. — Надо же, — произнесла, внимательно разглядев Джулиана. — Фотошопа на фотках минимум. — Внезапно, — хмыкнул он. — Ты не очень-то похожа на счастливую фанатку. Судя по реакции, я бы подумал, что ты принимала участие в конкурсе ради смеха, но так вышло, что твоя история понравилась мне сильнее остальных. — Вы же сами говорили, что терпеть не можете слово «фанат», — напомнила Пайпер, выразительно вскинув бровь. — Потому, да, я не отношу себя к их числу. Предпочитаю называть это любовью к творчеству. У вас, кстати, есть повод порадоваться, что конкурс выиграла именно я, а не кто-то другой. Я избавила вас от необходимости выслушивать поток восхищения в неадекватной форме. Достаточно зайти в сеть, чтобы посмотреть на всё это... Есть люди, которые рады моей победе. Но есть те, кто смешал мою историю с грязью и с жаром доказывают, почему жюри, проводившее отбор, ошиблось в выборе. — Историю выбирал я сам. — Правда? — Само собой. — Не говорите им об этом. Они подумают, что я вас подкупила. Или, что я ваша родственница. Или что-нибудь ещё, в том же духе, — засмеялась Пайпер, и их разговор постепенно начал завязываться нормально. Слово за слово, и они уже активно обсуждали музыкальную индустрию, как современности, так и далёкого прошлого, принципы работы журналистов, литературу и многое-многое другое. Пайпер была довольно любопытна, но интересующие вопросы задавала, не переходя допустимые границы вежливости и не начиная потрясать в воздухе грязным бельём, не припоминая Джулиану ошибки прошлого, но зато очень тепло отзываясь о настоящем времени и новом туре. — Спасибо за общение. Вы оказались очень приятным человеком, — произнесла в конце вечера. — Это неожиданно? Она пожала плечами. — Сложно сказать. Я не так часто общаюсь с людьми, вроде вас. Точнее, это вообще первый раз, когда мне повезло в конкурсе. В любом случае, я умею разделять творчество и его автора. Если бы встреча заставила меня разочароваться в вас, как в человеке, я бы всё равно продолжала любить музыку. Как-то так. — Спасибо за честность, — хмыкнул он. — И концерт. Концерт вчера был очень крутой, — сообщила она, выходя из машины. — Тоже не ожидала, как и в случае с обработкой фото? — Были подозрения, но рада, что они не оправдались. Ни подписи, ни совместных фотографий Пайпер не попросила. Попрощавшись, скрылась за воротами частного дома. Оставшись без собеседницы, Джулиан впервые за вечер ощутил огромную усталость, которой не замечал прежде. — Поехали в отель, — сказал, обращаясь к телохранителю. Тот послушно кивнул. Джулиан прикрыл глаза. Очень приятный человек. Да... Как будто. Очень приятный человек, набросившийся на Эдриана. И не отпустивший его после первой озвученной просьбы, а продолжавший навязывать свои ненужные чувства в чрезмерно агрессивной форме. Узнай кто-то об этом происшествии, карьере Джулиана настал бы конец, а те, кто вчера оглушительно хлопал и признавался ему в любви, сегодня смешали бы его с грязью и потребовали устроить жестокую казнь в присутствии огромного количества свидетелей. Декаданс-шоу перешло бы в шоу "Мортем". Но вряд ли он стал бы спорить с ними, протестовать и требовать пересмотра дела. С большей вероятностью, он признал бы вину и добровольно поднялся на эшафот, ожидая появления Эдриана, выступающего в роли персонального палача. Мимо проносились смутно знакомые улицы. Джулиан выступал в Майами трижды. И в первые два приезда стабильно выбирался на экскурсии. Не сказать, что всё хорошо запоминал, но кое за что глаз цеплялся. Во время первого тура Джулиан закидывался алкоголем после каждого концерта, потому многое в памяти откладывалось с большим трудом. Болела голова, да ещё и голос такого отношения к себе не прощал, периодически срываясь. Тогда Джулиан отлично звучал в записи, а на сцене — редкостно херово, несмотря на то, что звукооператор им достался с поистине золотыми руками, способными любую технику настроить до уровня совершенства. Во втором туре просветлений было больше. А выступления по типу «сначала стафф выносит на сцену стулья, потом — артиста» из культурной программы исчезли. В первом туре... случалось несколько раз. Однажды он перебрал так, что попросту не мог стоять на сцене. И не стоял. Пролежал больше часа на полу, катаясь от одного края сцены к другому и тщательно натирая его собой. В интернет потом не лез почти неделю, чтобы лишний раз не наткнуться на отчёт о столь знаменательном событии из жизни падающей звезды. Во всех смыслах падающей. Во время этого путешествия Джулиан, подсевший не по собственной инициативе на детокс-программу и перебивавшийся водой, чаем, газировкой, мог уделить время прогулке по городу, но погода была паршивая, а желания не было вообще. Единственным мероприятием, ради которого он вытащил себя из номера, стала встреча с победительницей конкурса. И оно уже закончилось. Дальнейшая программа вечера не поражала воображение размахом, была скучна и предсказуема. Но планы имели свойство рушиться, события — меняться с невероятной скоростью, а некоторые люди — появляться в неожиданных местах, буквально бросаясь под колёса машин, проезжающих мимо. Джулиан видел, как из-за угла выскочил парень, явно уходивший от погони, но не обратил внимания на происходящее на улице. Пока они не сократили расстояние, и парень, притормозив, не повернул голову на шум. Увидев машину, Эдриан выбежал прямо на дорогу и взмахнул рукой, при этом зажмурившись. То ли от слепящего света фар, то ли от мысли, что машина пролетит мимо, а он останется лежать, раскатанный по асфальту. Поступок его был рискованным. И мог стоить ему жизни. Кажется, Эдриан готов был к кому угодно в салон запрыгнуть, не задумываясь, что в попутчики ему может достаться маньяк. Из огня в полымя. — Останови, — произнёс Джулиан. — Мистер Синклер... — попытался воззвать к его разуму телохранитель. — Останови немедленно! — приказал Джулиан. Эдриан рванул к машине и молниеносно нырнул на заднее сиденье, не сомневаясь в правильности поступка. — Спасибо огромное, — выдохнул, бросив рюкзак на пол и пытаясь отдышаться. Дыхание его было тяжёлым и прерывистым, будто у загнанной лошади. Сделав несколько частых вдохов, Эдриан обхватил себя руками и согнулся так, словно его ударили в живот, а он безуспешно пытался унять боль. Когда машина тронулась с места, Джулиан обернулся. В заднем стекле отразились силуэты двух мужчин и собаки. Собака благополучно замерла на том месте, где недавно стоял Эдриан. Они действительно гнались за ним. Путешествие, судя по событийному наполнению, выдалось интересным не только у Джулиана. — Не за что, — произнёс Джулиан, окидывая Эдриана изучающим взглядом. Посмотрев на него сейчас, редкий человек поверил бы, что находится в обществе молодого миллионера и знаменитого художника в одном лице. Внешний вид Эдриана оставлял желать лучшего; одежда была усеяна грязными пятнами, словно он практиковал помимо бега остальные компоненты программы военного лагеря. Ползал на животе, но место для оттачивания навыков выбрал неподходящее, вот и измазался с ног до головы. На одной руке были сбиты костяшки, от штанины кто-то, — с большей болей вероятности, та самая адская псина, — оторвал кусок. Эдриан, пытавшийся успокоиться и отделаться от мыслей о погоне, при первых звуках голоса затаил дыхание и теперь, кажется, не дышал вовсе. Продолжая обнимать себя, он медленно повернулся к своему спасателю. Увидел, осознал, заржал, уткнувшись лбом в колени. — Блядь, — просипел, выпрямляясь и откидываясь на сиденье. Джулиан стянул с него бейсболку, глядя на отражение в тонированном стекле. — Ага, привет, — отозвался, изобразив полуулыбку. — Ебло вытри. Выглядишь как трубочист со стажем. Эдриан снял парку, вывернул наизнанку и несколько раз провёл ею по лицу, усугубляя и без того неблестящее положение. — Нас, похоже, сама судьба сводит, — продолжил Джулиан. — В самых неподходящих для этого местах. — После такого невольно начинаю задумываться, что нам суждено вместе всю жить провести, — саркастично выдал Эдриан, оставив измочаленную парку в покое и закрывая лицо волосами. Отгораживаясь от назойливого наблюдателя. — Как тебя угораздило? — Пару раз свернул куда-то не туда и встретился с этими благородными джентльменами. — И они сразу, без предупреждения, за тобой погнались? — Они предложили экскурсию. Но цена была слишком высокой, и я сказал, что справлюсь своими силами. Они не приняли отказ и продолжали навязывать своё общество. Пришлось обратиться в бегство. — На месте тебе не сидится? Свалил бы уже в Нью-Йорк, тратил время на свою мазню, наслаждался жизнью. Но нет, простой и понятный путь не для нас. Мы продолжим действовать на нервы другим людям и попадать в переделки. В каждом городе теперь будешь искать приключения на задницу? — Сегодня я нашёл их на ноги, — поправил Эдриан, вырывая из рук Джулиана бейсболку и вновь её надевая. — На задницу — внезапно — никто не покушался. Вещи моих случайных собеседников сильнее интересовали. — Это результат общения с собакой? — спросил Джулиан, указывая на пострадавшую штанину. — Ты вообще знаешь, что убегать от них опасно? — У меня не оставалось выбора. — Так это, правда, она? — Нет. Снять с меня брюки пытался забор, через который пришлось перелезть. — Некоторые лезут от отчаяния на стену. Ты лезешь на забор. Оригинальничаешь, куколка. — Остроумно. — Я знаю. — Заткнись и не беси меня. — О, благодарность хлещет через край. Может, стоит вернуться обратно и оставить тебя в компании весёлых новых друзей? — предложил Джулиан. В него метнули убийственный взгляд, но промолчали, осознавая шаткость своего положения. Джулиан не собирался ничего подобного проворачивать, но Эдриан имел полное право подозревать его во всём, что только на ум придёт, и он этим правом активно пользовался. Вместо активного участия в перепалке он попытался восстановить душевное равновесие. Повторно обхватил себя руками и принялись чередовать размеренные вдохи с тихими, еле различимыми выдохами. — Ненавижу собак. Боюсь и ненавижу, — прозвучало в наступившей тишине. Проходное замечание, не приглашающее к обсуждению? Памятка на будущее, которую стоило принять к сведению? Информация, подходящая для возрождения разговора? К чему он это сказал? Джулиан не верил, что с ним хотят разговаривать, но не удержался от ответной ремарки: — Правда? Помнится, раньше ты мечтал завести себе четвероногого друга. Защитника, который всех твоих врагов на клочки бы разрывал. — Мечтал, — эхом повторил Эдриан. — Но с тех пор многое изменилось. Слишком многое. Сказал и замолчал. Теперь уже окончательно.
