#11
10 декабря 2018 г., 19:00
И если ненависть действительно разрушает, Как вышло, что она давала мне силы жить? Как получилось, что она Помогала мне двигаться вперёд? (с) Black & White — «#ЛюбовьНенависть»
-1- «Секрет таинственной блондинки раскрыт!» «Таинственная блондинка оказалась мужчиной» «Джулиан Синклер: По-прежнему одинок и счастлив». Недавно общественность всколыхнули фотографии, на которых фронтмен популярной рок-группы Black & White, Джулиан Синклер, был запечатлён в компании таинственной блондинки. Папарацци застали парочку у входа в отель, когда они выходили из машины. И вскоре фотографии из Майами облетели всю сеть, вызвав ожесточённые споры. Предположений о личности таинственной девушки было немало. Одни полагали, что это победительница литературного конкурса, другие, что просто поклонница, сумевшая привлечь внимание звезды. Нашлись и те, кто соотнёс образ незнакомки с образом девушки, фигурирующей в истории написания лирики к альбому «Limitless». Первая любовь мистера Синклера, ставшая его музой и источником вдохновения. Так ли это на самом деле? Кто из них был прав? Верный ответ: никто. Нам удалось связаться с представителями артиста, и они дали исчерпывающие комментарии, призванные развеять все возникшие сомнения. Вы удивитесь. Таинственная незнакомка оказалась мужчиной. Эдриан Соммервиль — художник, прославившийся не в последнюю очередь своим эпатажным поведением в области искусства. Написав двадцать потрясающих полотен, он сжёг их все, до единого, сразу после того, как в музее современного искусства с успехом прошла его персональная выставка. Напомним, что Эдриан приходится сыном другому деятелю искусства — Бенджамину Соммервилю, а тот, как известно, близкий родственник Джулиана. Его дядя по материнской линии. Недаром говорят, что талантливые люди талантливы во всём. Представители семейства Соммервиль-Синклер доказали это на собственном примере. Успешные выставки, ставящие рекорды по уровню посещаемости, не менее успешные музыкальные альбомы, покоряющие чарты. Чего-чего, а таланта у молодых представителей этой семьи действительно предостаточно. Многих удивил тот факт, что до недавнего момента родственники нигде не появлялись вместе и предпочитали проводить свободное время порознь. Как же получилось, что теперь они практически неразлучны и постоянно появляются на людях вместе, то и дело попадая в объективы вездесущих папарацци? Мы задали этот вопрос самому артисту. С его ответом вы можете ознакомиться ниже. «Жизнь — довольно непредсказуемая штука, потому сложно предположить, как она однажды повернётся, и к чему приведёт. Да, мы действительно не общались на протяжении долгого периода времени. О причинах молчания я распространяться не хочу. Позвольте мне немного личного пространства. Просто между нами однажды возникли неразрешимые разногласия. Неразрешимые на тот момент, но благополучно разрешившиеся теперь. Это важно. С годами всё переосмысливаешь и начинаешь воспринимать иначе. Мы оба поняли, что молчание — не выход из ситуации, потому решили наладить дружеские отношения. Да, я сам пригласил Эдриана составить нам компанию в туре, и он согласился. Сейчас мы продолжаем путь вместе. Определённые люди из прошлого постепенно возвращаются ко мне, и, признаться, я этому рад. Нет, адресата нашего крайнего творения эта тенденция не коснулась, потому что это невозможно, независимо от силы желания. Нет, правда. Перестаньте искать девушку, которой посвящён альбом. Я говорил уже, но, кажется, придётся повторить эти слова неоднократно. Не существует определённого человека, есть собирательный образ, а потому я вряд ли смогу быть счастлив вместе со всеми своими бывшими. Мне и в одиночестве неплохо, а несчастная любовь... Об этом многие творческие люди говорят, и я их поддержу. Несчастная любовь — отличная основа для созидания, потому я ни о чём не жалею». Комментарий от: Mike Dalton в 17:42 Да вы прямо философ, мистер Синклер. /Нет/. Твою мать, кто все эти люди и зачем это вообще публикуют? Я захожу на сайт, чтобы прочитать важные новости, а натыкаюсь на эту ерунду. И она, между прочим, висит на главной странице. Это, что, самая важная новость нашей страны? Кто-то всерьёз интересуется подобным? Кто это читает? Комментарий от: Fairy Child в 18:01 Mike Dalton, кто читает? Вы, например. Забавно, правда? Но вообще-то я согласна с вашим мнением. Не подумайте, что я поклонница или хуже того — фанатка, раз мой ответ вам начинается с саркастического замечания. Нет, я не понимаю всеобщего помешательства на группе и её фронтмене. Довольно посредственной внешности человек. С довольно посредственным голосом. Спасибо, что речь более или менее развита — не экает постоянно, как многие современные селебрити, и два слова связать в состоянии. За это респект, а остальное внимания не стоит. И, да... Представители семьи талантливы? Действительно? Насколько омерзительным вкусом нужно обладать, чтобы считать эту попсу с гитарками интересной музыкой? Тем более, чтобы называть её роком, от которого там нет ничего. Вообще ничего. По-настоящему интересных исполнителей уже лет двадцать не появлялось. Осталось одно дерьмо собачье в блёстках. Куда катится наш мир, если настолько беспомощное барахло становится лидером продаж? О втором герое сюжета ничего не знаю, потому промолчу. Хэй, здесь есть эксперты в области творчества? Комментарий от Hardcore в 18:07 Талантливая семья? Сколько вам заплатили за упоминание этой характеристики в тексте? Мазня этого, с позволения сказать, художника в сотню раз беспомощнее, чем музыка его братишки. А ещё, если мне память не изменяет, младший... специалист по мужикам. Говорят, в семье не без урода, а тут их несколько на выбор. Не знаю, кто из них хуже. Сходу не определить. Оба отличились. Педик и наркоман. Какая прелесть. Великолепная подобралась компания. Комментарий от Cindy Vortex в 18:22 Знаете, понятие таланта у всех, конечно, своё. Но, допустим, я считаю, что они оба действительно талантливы в своих областях. И добились массового признания не просто так, по щелчку пальцев, а упорным трудом. Не удивлюсь, если кто-то из вас, неуважаемые Fairy Child и Hardcore, самозабвенно дрочит на семейку Кардашьян-Дженнер, считая, что вот они, ваши кумиры, истинные гении в своей области. О, судя по интересам в ваших профилях, действительно, не обошли вниманием этих мегаталантливых женщин. Хотя, что там гениального, я не понимаю. И не пойму никогда. Mike Dalton, чувак, не хочу тебя разочаровывать, но, кажется, ты ошибся адресом. Откуда взяться важным новостям на развлекательном портале? Ты, правда, не заметил разницы в контенте или просто таким образом троллишь? Вместо того чтобы задавать тупые вопросы, потрать пару секунд и загугли. Раз протираешь штаны в сети, строча свои высокоинтеллектуальные сообщения, значит, клавиатурой и мышью пользоваться умеешь. Поисковая система — внезапно! — знает, кто все эти люди, и радостно поделится с тобой знаниями. Джулиан делает отличные шоу, Эдриан пишет своеобразные, но, по-своему притягательные картины. А что делают Ким или Кайли? Выставляют напоказ свою жизнь и бельишком в кадре трусят? Лучше сочинять песни и писать картины. Это куда больше достойно внимания и уважения, чем голая целлюлитная жопа, политая растительным маслом, в Инстаграме. Удивительное достижение — звание мировой знаменитости за счёт публикаций такого вот «добра». Меньше желчи и зависти, ребят. У вас когда-нибудь тоже всё будет ОК. Если пересмотрите отношение к жизни. А то мало ли... Вдруг подавитесь своей злобой. Комментарий от White Flattershy в 18:25 Cindy Vortex, красотка!!! Тысячу плюсов в карму и тысячу поцелуев тебе. Сколько читаю комментарии на этом сайте, столько и не устаю поражаться людям, лезущим под каждую статью со своим очень ценным /нет/ мнением. Причём, куда не зайди, везде одно и то же. Под рецептами джема, под новостями о звёздах, под статьями о супружеской измене... Везде одни лица, везде блевотина вместо нормальных откликов. Люблю «Black & White», люблю «попсу с гитарками» (тм), обожаю Синклера. Очень харизматичный мужик с охуеннейшим голосом. Пусть он и его команда выпустят ещё много-много-много альбомов. О его братце ничего не знаю, но пусть у него тоже всё сложится замечательно. А у их хейтеров пусть сгорят задницы. Судя по адским пляскам в комментариях, до этого знаменательного события совсем недолго осталось. Кто-нибудь вызовите пожарных. Там людям плохо. Открыть остальные 129 комментариев. -2- — Сложно поверить, что большая часть тура осталась позади, не так ли? Эдриан, не ожидавший появления поблизости посторонних и полностью сконцентрировавшийся на наблюдении, невольно вздрогнул. Не обязательно было поворачиваться, чтобы понять, кто с ним заговорил. Обладателя этого голоса он узнавал с лёгкостью, несмотря на то, что теперь разговоры между ними были редкими и не слишком информативными. Впрочем, раньше они тоже были такими. А, может, хуже в несколько раз. Крутились вокруг одной темы, действовали на нервы, шли по кругу. Словно, решись они с Локхартом сменить заевшую пластинку и поговорить о чём-то нейтральном, мир вдруг раскололся бы на куски, и вся вина за случившееся легла на их плечи. Стоило удивить всех своим решением и присоединиться к группе в туре, как подозрительность Нила испарилась в неизвестном направлении. Она исчезла так легко и просто, словно её рукой сняло. Они больше не спорили о причастности или непричастности Эдриана к сомнительным презентам. Зато совместными усилиями отсчитывали дни до окончания североамериканской части тура. Правда, делали это по разным причинам. Нил скучал по семье, о чём не уставал рассказывать, постоянно нагружая своих попутчиков рассказами о дочке, проявившей талант в той или иной области. За что Джулиан незамедлительно прозвал лучшего друга сумасшедшим папашей, а все остальные это определение радостно подхватили и растиражировали. Нил хмурился, обещал больше не поднимать тему детей в разговорах, но проходило несколько дней, и он возвращался к своему любимому амплуа. Кто-то слушал из вежливости, кто-то в итоге действительно заинтересовался темой, поскольку у многих в окружении были дети. У кого-то племянники, у кого-то младшие братья и сёстры. Эдриану в этом плане сказать было нечего, потому он сидел в молчании, либо утыкался носом в книгу, либо бесцельно листал новостные ленты, просматривая сводки главных событий наступившего дня. В конечном итоге, всегда приходил туда, куда заглядывать не собирался — в календарь. Он считал дни не потому, что хотел поскорее вернуться к тем, кто его ждал. Он считал их потому, что с завершением поездки, заканчивалась и его насыщенная жизнь. Нила должны были встретить любимые, дорогие, близкие, коими он успел обзавестись за время обитания в Нью-Йорке. С окончанием тура его шансы на продолжение общения с Джулианом резко снижались. Прямо как котировки акций компании, попавшей под санкции и оказавшейся на грани разорения. После шоу в Нью-Йорке их дороги обещали разойтись на неопределённое количество время. По самому очевидному из существующих сценариев — навсегда. Эдриана в родном городе ждала тишина пустовавшей всё это время студии. Запасы чёрной краски, приготовленной для создания новой партии картин сомнительной ценности. Недописанные холсты, которые он так и не отправил в кладовку, не изрезал на куски, не сжёг. Работа не двигалась с мёртвой точки, и он решил, что допишет её после возвращения. Или не допишет, а уничтожит. Толп поклонников, способных создать иллюзию важности и нужности, у него тоже не наблюдалось, потому он проникался чужой жизнью, примерял её на себя и наслаждался, стараясь жить днём сегодняшним. Не загадывать и не забегать наперёд. — Сложно, — согласился Эдриан. — Дни пролетают незаметно. Насладиться ими я толком не успеваю... — Жалеешь? — спросил Нил, останавливаясь рядом и прислоняясь плечом к противоположной стене. С места, на котором они находились, открывался отличный обзор на сцену, приготовленную к вечернему шоу. Джулиана пока не было, но он обещал появиться с минуты на минуту, чтобы провести саунд-чек вместе со всей группой, и если что-то будет не в порядке, попытаться исправить технические накладки до наступления заветного часа. Вчера они уже приезжали сюда, но устроить репетицию по ряду причин не удалось. Джулиана это взбесило, и он едва не послал организаторов. Сделав это, спровоцировал бы огромной силы скандал. В работе он не терпел проволочек, а необязательных людей, из-за которых концерт мог сорваться, ненавидел. Каким-то чудом в нём умудрялись уживаться раздолбай, клавший на всё и на всех, и профессионал, дававший концерты с полной самоотдачей. Это одновременно удивляло и восхищало Эдриана. — О том, что дни пролетают? — О том, что не успеваешь ими насладиться. — Без комментариев, — произнёс Эдриан, усмехаясь. — Быстро учишься давать правильные ответы на неудобные вопросы. — Схватываю на лету, — ответил Эдриан, и между ними вновь повисла тишина. Не сказать, что гнетущая, не неудобная. Она действительно выбивала из колеи, заставляя Эдриана желать провалиться под землю. Или оказаться не один на один с Нилом, а в компании хотя бы из трёх человек. Когда рядом отирались посторонние, он не чувствовал себя насекомым с оторванными лапками, лежащим на увеличительном стекле под микроскопом. Когда рядом находились другие парни из группы или кто-то из танцоров, ему дышалось легче и свободнее. Не в последнюю очередь потому, что они, в отличие от Нила, находились в счастливом неведении о формате отношений, связывающих Джулиана с их новым временным соседом. Их познания ограничивались рамками распространённой точки зрения. Родственные отношения, переживавшие кризис в прошлом. Попытка заново построить мосты и наладить общение. Приглашение, озвученное одной из сторон, и вот Эдриан уже путешествует с ними, изучая кухню гастрольной жизни изнутри. Вряд ли ему однажды понадобятся эти познания, но для общего развития лишним не будет. К тому же, всем давно известно, что походная жизнь сближает. А у них как раз что-то вроде неё. Постоянное пребывание в дороге, смена декораций, смена лиц. Неизменно только одно — любовь зрителей, пришедших посмотреть на новое шоу. Нил знал всё в исходном виде и посматривал на странные игры приятеля со снисходительной улыбкой. Вероятно, вспоминал тестирование на детекторе и свою импровизацию. — Готов поспорить, тебе эта идея с самого начала не понравилась, — произнёс Эдриан, складывая руки на груди и выглядывая в зал. Охрана прочёсывала территорию, Эдриан наблюдал за их действиями. — Идея с твоим появлением в нашей немаленькой компании? — уточнил Нил. — С ним самым. — Каюсь, не оценил полёт мысли. Но ты всё равно вырастал у нас на пути. Потому не вижу особой разницы между путешествием вместе и по отдельности. Единственное, что меня занимает — это тур. Я хочу, чтобы он прошёл хорошо, и компания нами гордилась, а не экстренно заминала скандалы. У нас были тёмные времена, а сейчас они вроде бы прошли, и я надеюсь, что светлая полоса задержится с нами надолго, — сообщил Нил. — Твоё общество меня не раздражает. Не выдумывай. Мы неплохо ладили, когда были подростками. Почему сейчас я должен тебя ненавидеть? — Из-за Джулиана, — лаконично ответил Эдриан. — Он — увлекающаяся натура, и тут я бессилен. Изменить что-то не в моей компетенции. — И? — Ты не худший вариант. Пока он увлекается тобой, а не выпивкой или пылью, я буду только «за» обеими руками. Главное, чтобы ваши сомнительные авантюры не привели к очередной трагедии. И не толкнули его на скользкий путь в попытке забыться после неудач в любви. Потому что в противном случае, боюсь, оторву тебе голову. — Боишься? — Я не настолько кровожаден, чтобы желать этого, потому, да, боюсь. Не хотелось бы применять насилие, но если другого выхода нет, придётся пожертвовать хрупким душевным равновесием. — Во имя дружбы? — Во имя дружбы, — подтвердил Нил. — Иных причин у меня нет, но и эта достаточно весома. Или ты считаешь иначе? — Нет, полностью поддерживаю и разделяю мнение. Ты отличный друг. — Замечательный. Я в курсе. Мне об этом миллион раз говорили. И скажут в дальнейшем не меньше. — Плюс ко всему, очень скромный. — Ну, от этого пока никто не умирал, так что... — Страшная тайна. — Какая? — Не хотел в этом признаваться, но иногда я завидую Джулиану. В том плане, что у него есть друг, готовый прийти на помощь в любое время дня и ночи. Не только раздавать пустые советы, но и реально вытаскивать из переделок. У меня таких людей не было. — Никогда? — Вообще, — подтвердил Эдриан. — Врагов сколько угодно, на любой вкус. Начиная от надоедливой моли, которую взмахом руки отгоняешь, заканчивая теми, с кем воюешь по-настоящему. Агрессивно и без жалости. Они нападают, ты бьёшь в ответ. Это мне знакомо, а обратная ситуация — нет. У меня был только Джулиан, но это всё равно не то. — Был, пока ты сам всё не испортил. Неудачная тема разговора снова напомнила о своём существовании и постепенно начала проталкиваться на первый план. Она была плоха по многим показателям, но благодатна в том плане, что диспут этот никогда не устаревал и не терял актуальности. Сочетание того, что сочетаться, по идее, не должно. Эдриан сжал руку в кулак, осторожно постукивая им о стену. Сдерживаясь, чтобы не ударить в полную силу. Снова что-то доказывать? Или усмехнуться презрительно и сказать, что не сожалеет о прошлом? Гордится случившимся, считает выбор оптимальным. Между любовью и деньгами неизменно выбирает второе? Потому что деньги, на самом деле, куда важнее, чем эфемерные чувства, которые ни потрогать, ни увидеть невозможно, в то время, как серовато-зелёные бумажки с лёгкостью откроют тебе дверь в прекрасный мир роскоши. И кто, находясь в здравом уме, выберет шаткое убежище вместо королевского дворца? Тот, у кого с головой не всё в порядке? Да, наверное. Другие подумают о будущем и ухватятся за блистательный шанс, постараются пробиться наверх, не упуская возможности и не рассчитывая на расплывчатые и оторванные от реальности формулировки «однажды нам повезёт». — Тогда... Знаешь, я удивился, услышав от Джулиана историю о тебе и о... сам понимаешь, ком, — внезапно начал Нил. — О том, кого нельзя называть в присутствии Джулиана? Нил кивнул. — Я не уверен, что хорошо разбираюсь в чужих чувствах, но наблюдение со стороны какое-никакое представление давал. Наблюдал я много и часто, мы ведь тогда неразлучной троицей были. Ты сам знаешь, как события разворачивались, и что мы собой представляли. Классическое трио. Влюблённая пара и страшненький одинокий друг, ожидающий появления своей главной поклонницы, которую потом позовёт замуж. Так вот, наблюдая за тобой, я не замечал притворства. Мне до последнего казалось, что ты не играешь. В противном случае, ты бы с самого начала игнорировал Джулиана, не пытался ему помогать, не таскался вместе с нами по притонам, в которых тебе, говоря откровенно, было не место, не тратил время на тех, кто тебя недостоин. Общался бы с представителями своего круга и горя не знал. Тем не менее, ты прогуливал занятия, чтобы побывать на репетициях, просил помочь Джулиану, когда мы были на мели и отчаянно нуждались в деньгах. Ты всегда был рядом с Джулианом. Одно с другим в этой истории не вяжется. Бенджамин вытащил тебя из маргинальной среды, отмыл от грязи, нарядил по своему вкусу, озаботился обучением манерам, приобщил к искусству. Он превратил сомнительный исходный образец в выставочный экспонат, и ты наверняка питал к нему признательность и благодарность за содействие. При таком раскладе он наверняка должен был быть для тебя авторитетом, а слово — законом. Он недолюбливал Джулиана, тебе следовало делать то же самое... Его рассуждения набирали обороты. Логические цепочки выстраивались одна за другой. Притом, мыслил Нил в верном направлении. Жаль, что припозднился со своими умозаключениями, опоздал лет примерно на семь. Когда-то они могли спасти положение — к мнению лучшего друга Джулиан наверняка бы прислушался. Сейчас в них уже не было необходимости. Поезд ушёл, резво полетел вперёд и не добрался до конечного пункта, превратившись в груду покорёженного металла где-то на середине пути. Или немногим ранее. — Это всё в прошлом, — произнёс Эдриан. — В прошлом пусть и остаётся. Там ему самое место. Покинув наблюдательный пост, он вышел на сцену и посмотрел по сторонам. Зал производил впечатление, когда пустовал. Когда все места занимали зрители, ощущения человека, стоявшего на сцене, наверное, были невероятные. Осознание, что они собрались здесь ради тебя. Попытка поймать их настроение, оказаться с ними на одной волне. Волновать их, гипнотизировать, вести за собой, вдохновлять и становиться примером для подражания. Магия в повседневности, как есть. Особенности человеческой психики — любить образ, не зная человека. Считать тех, кто добился признания миллионов, идеалом, превозносить его и не замечать тёмных пятен на солнце. Впрочем... Не Эдриану было осуждать поклонников «Black & White» и любых других знаменитостей. Он знал Джулиана. Знал лучше, чем кто-либо. Видел в его поступках множество промахов, а в характере — недостатков, со многими из них сталкивался напрямую, но продолжал отчаянно любить, несмотря ни на что. — Зима — время мёртвых белых бабочек, — пропел, прикрывая глаза и вспоминая концерт в Далласе. Единственный из череды выступлений, просмотренный от начала и до конца. Пробудивший очередной поток мрачных воспоминаний. Не столько из-за текстов, сколько из-за собственных ассоциаций, спровоцированных определёнными элементами нарядов танцовщиц, изображавших погибающих белокрылых насекомых. — Что-то случилось, — обеспокоенно произнёс Нил, и Эдриан тут же широко распахнул глаза. — Где? — Там. Кажется, охрана нашла что-то подозрительное. Пойдём и спросим. — Но... — слабо запротестовал Эдриан. — Идём, — Нил потянул его за рукав, приглашая составить ему компанию. — Предупреждён, значит, вооружён. — Думаешь, снова проделки того шутника? — Говоря откровенно, я под тем шутником всё ещё подразумевал тебя. Посуди сам. Он присылал подарки с любовно-безумными текстами, и ты постоянно становился у нас на пути. Стоило тебе присоединиться к нам, и послания прекратились. Разве не повод задуматься? Прости, кажется, я ошибался, но... До сегодняшнего дня у меня не возникало сомнений, что мы поймали преступника за хвост и посадили в клетку. — Ты больной параноик, — фыркнул Эдриан. — А твоя жена — героиня. С каждым днём всё сильнее в этом убеждаюсь. — Я обязательно передам ей твоё восхищение, — пообещал Нилан. Вырвавшись вперёд, он быстро преодолел расстояние, разделявшее их с охраной. Судя по хмурым выражениям лиц сотрудников, обеспечивающих безопасность, вещь, ими обнаруженная, была не такой уж безобидной. Шутка, не походившая на шутку вовсе, и нисколько не смешная, продолжала набирать обороты. При мысли об этом по спине Эдриана прошёл ледяной озноб. А в лёгких резко закончился воздух. Эдриан воспринимал истории об угрозах, как нечто совершенно далёкое и не слишком важное, пока лишь слышал о них, но не становился свидетелем лично. Он бесился, когда главный обвинитель указывал на него, постоянно выделяя знакомое имя в списке потенциальных преступников, а остальные предпочитая не замечать. Он никогда прежде, до наступления этого дня, не задумывался о существовании психопата, готового скрупулёзно выводить послания при помощи тонкой кисти и свиной крови. Присылающего кумиру сердца и фотографии с выколотыми глазами. Этот человек мог находиться в зале каждый раз. Улыбаться, подпевать, признаваться в любви, катая в социальных сетях километровые отзывы о восхитительном событии, а в мыслях — точить нож и представлять, как всаживает его Джулиану между рёбер. — Что тут... — начал Эдриан, но не договорил. Нилан швырнул на стоявший перед ними стол последний выпуск журнала «Metal Hammer». В издании ничего необычного не было. Журнал как журнал. Тематическое наполнение, новости тяжёлой и местами тяжёлой музыки, интервью, рецензии — стандартная программа. Но один выпуск из всего тиража, пожалуй, выделялся. И очень сильно. Колорист-любитель щедро плеснул крови на страницы издания, да и обложку переделал на свой вкус. На ней тоже остались следы запёкшейся крови, вытекавшей из горла Джулиана, перерезанного маникюрными ножницами или лезвием. Эдриана замутило, и он приложил ладонь ко рту. На словах всё звучало пространно и размыто. Когда перед глазами стояла определённая картина, в глубине души проснулся страх. Отголоски пережитого некогда, напоминание о Бенджамине, размахивавшем у него перед лицом то пистолетом, то ножом. О добром приёмном отце, обещавшем то пристрелить Джулиана, то перекроить ему горло при случае. Прошлое, пытающееся настойчиво пролезть в окно, дверь или и туда, и туда одновременно. Не пытающееся. Реализующее с успехом свои задумки. Парализующее, заставляющее прирасти к месту, вспоминая лужи крови на полу и мазки её, остающиеся на теле. Одно событие наслаивалось на другое. Смешивалось. Растекалось по коже ядовитой краской, выжигающей места, на которые попадала. Бенджамин не мог быть отправителем. Нет, нет, нет. Совершенно точно не мог. Он умер, похоронен, истлел и был окончательно сожран червями, оставившими от него горстку иссохших костей. Он не восстанет из могилы. Не разрушит чужие жизни заново. — Прости, — произнёс Нил. — Я ошибся в подозрениях. Эдриан? Эй, Эдриан, всё нормально? Ты такой жутко бледный. — Да, я в порядке, — на автомате выдал Эдриан, отступая на шаг назад и повторяя: — На самом деле, в порядке. — Не говори ему. Ладно? — попросил Нилан. — Почему? — Лучше будет, если он останется в счастливом неведении. Его задача — выступать. Ловить неадекватных поклонников — задача сотрудников службы безопасности, и они со своей задачей справятся. Не хочу, чтобы Джулиан нервничал перед концертом, это ни к чему хорошему не приведёт. Потому, пожалуйста, сохрани это знание в тайне. Договорились? Эдриан собирался ответить или кивнуть, если язык вдруг прилипнет к нёбу, отказавшись ворочаться, но запах крови, прежде едва щекотавший ноздри, усилился, став невыносимым. И всё остальное стало неважным. Всё остальное исчезло — огромная красно-коричневая волна нахлынула и поглотила его, уводя за собой в темноту. -3- Глупые белые бабочки погибают зимой, не находя укрытия и замерзая на открытом воздухе от холода. Умирают в любое другое время года, независимо от того, какая погода стоит за окном, и какую температуру показывают термометры, установленные в комнатах. Не все они стремятся на свет, не все падают замертво с обожжёнными крыльями, вспоминая недолгую сладость полёта и боль падения. Некоторые бабочки совсем не так глупы и доверчивы, как думают наблюдатели, ставшие свидетелями их жизней. Некоторых бабочек целенаправленно убивают. Стоит им оклематься и слегка расправить крылья, как появляется надзиратель и придавливает сверху чем-нибудь тяжёлым. До тех пор, пока сил на сопротивление не останется. Памятью об их существовании станет след пыльцы, запачкавший столешницу, по которой несчастных бабочек размазали. Пара взмахов тряпки уничтожит и эти следы. Ни красоты, ни лёгкости — всё будет стёрто. Никто уже не вспомнит об их существовании. Зима — время мёртвых белых бабочек, пел Джулиан. И белая бабочка, находившаяся в его руках, угасала. Как вода сквозь пальцы, уходили последние секунды её жизни. Движения её становились замедленными, плавными. Джулиан обнимал свою бывшую девушку, исполнявшую роль бабочки, закрывал ей глаза ладонью, и она действительно терялась в пространстве, забывая, куда прежде рвалась, чего хотела, к чему стремилась. Он выпивал из неё жизнь, и она таяла. Беспомощная, зачарованная, обречённая. Трек, который мог стать завершением карьеры, а стал началом. Первый хит, попавший в ротацию и зазвучавший буквально из каждого утюга. Сингл с кружевным узором, напоминавшим паутину, и крупной белой бабочкой на обложке. Два варианта оформления. Чёрный фон, белый фон. На втором у бабочки чёрным был обозначен лишь контур. И первый, и второй варианты смотрелись эффектно, и Эдриан, увидевший сингл в магазине, долго не мог определиться с выбором. В итоге взял оба. Он прослушал эту песню бесчисленное количество раз, и каждый раз перед глазами у него вставали разные картины. Не только та, что была запечатлена на обложке альбома, но и личные ассоциации. Чёрные розы, разговоры у могилы, в которых мелькали не слишком приятные моменты, какие-то фрагменты совместного прошлого, вроде той же встречи у ворот, когда он слушал демо-версию невнятного творения, а снежинки летели ему в лицо. Джулиан же смотрел с подозрением, то ли ожидая, что его обязательно раскритикуют, а потому пребывая в дурном расположении духа, то ли считая, что написал на пару с другом что-то гениальное, и среднестатистический слушатель понять и оценить не сможет. Чтобы прочувствовать душу музыки, нужно иначе смотреть на мир. Элитарное искусство для избранных, а не для каждого встречного, даже если он проявляет интерес и хочет помочь. Ну, или делает вид, что хочет. Живое исполнение он не слушал ни разу, лишь студийную запись. Танца, сопровождавшего пение, тоже прежде не видел. Впервые подобная возможность выпала на его долю в Далласе, и увиденное произвело неизгладимое впечатление. Не только потому, что исполнение и хореография были на высшем уровне, а потому, что танец пробудил очередной пласт мрачных воспоминаний. Сдул с них небольшое количество земли, под которой Эдриан пытался их похоронить. Бабочка, потерявшая ориентир в жизни, не разбирающая дороги, насильно лишённая зрения. В его жизни такое было. Но смотрелось совсем не романтично. Ещё один фрагмент, синонимом коего проходило определение «обречённость». Завязанные глаза, скованные за спиной руки и невозможность вырваться. Прохладный пол под ногами, холодный воздух, скользящий по обнажённой коже. Что-то выстукивало нервный, немного рваный ритм по полу. Эдриан сразу отмёл вариант с подошвой, как нежизнеспособный, звук был чаще и громче. Он понял, что это был стук трости, когда она осторожно коснулась щиколотки и заскользила по коже, её лакированная поверхность при соприкосновении вызывала ощущения, схожие с ожогами. Разумеется, в реальности она просто скользила по ноге вверх, но Эдриан не ждал ничего хорошего. В этот вечер Бенджамин обещал ему сюрприз, а все его сюрпризы имели обыкновение заканчиваться одинаково тошнотворно и плачевно. Он затаил дыхание, запутавшись, не представляя, что может последовать вслед за этим показательным выступлением и непредсказуемым жестом. Он облегчённо выдохнул, стоило трости исчезнуть, но тут же громко вскрикнул, когда Бенджамин размахнулся и ударил ею по ногам, подсекая. Ударил несколько раз, но так и не добившись повиновения, оказался у Эдриана за спиной и подтолкнул вперёд. Эдриан не устоял. Полетел, безуспешно цепляясь за воздух и приземляясь на колени. — Так-то лучше, — удовлетворённо заметил Бенджамин, и конец трости упёрся между лопаток. — Снова привёл собак в качестве наблюдателей? — спросил Эдриан, усмехаясь со злостью. — Или тот перфоманс в прошлом, и ты придумал нечто новое? — Даже самые удачные свои эксперименты я не повторяю дважды, — ответил Бенджамин, надавливая сильнее. — Потому предложение само по себе было глупым. Второе куда ближе к истине. Ты угадал. Мы сегодня будем не одни. — Восхитительно, — процедил Эдриан, не пытаясь подняться. Он не сомневался, что стоит предпринять попытку, и на него обрушится град ударов, и тогда, если Бенджамин войдёт в раж, на коже его останутся не только проходящие со временем синяки, но и кровоточащие раны, которые превратятся в шрамы. Тонкие, не слишком заметные, если не присматриваться и не выискивать их специально, но всё равно не позволяющие позабыть о них. Отпечатаются не только на коже. Будут напоминать о себе бесконечной фантомной болью. — Награда за догадливость, — произнёс Бенджамин, подойдя ближе. Подцепил пальцами край плотной ткани, скрывавшей глаза, потянул её вниз, позволяя увидеть, какой смысл был вложен в понятие «не одни». Гостиная действительно не пустовала, и это наталкивало на определённые мысли... Трое мужчин, рассматривающих его с тем же интересом, с каким потенциальные покупатели изучают нечто, за что собираются заплатить. Разница состояла лишь в том, что его пока никто не трогал, но только пока. Едва ли это пребывание на расстоянии могло затянуться надолго. Эдриан с шумом сглотнул. Ладонь коснулась волос, потянув и заставляя запрокинуть голову. Взгляды встретились, и Бенджамин безмятежно улыбнулся. — Тебе нравится кто-то из них? — спросил с демонстративной нежностью. — Нет. — Какая жалость. Но они нравятся мне, а это значит... — Ты делишься тем, что тебе принадлежит, с людьми, которые тебе нравятся, — повторил заученную фразу Эдриан. Во рту пересохло, желание сбежать отсюда, как можно скорее, возросло в несколько раз. Но бежать было некуда, сопротивляться — нереально. — Умница, — произнёс Бенджамин, поправляя повязку на его глазах и сжимая ладонь на плече. — Всё верно запомнил. Я не сомневался, что урок даром не пройдёт. Пальцы давили через ткань, но ощущались так, словно между ними не существовало никаких преград. Словно и кожи, как таковой, не было — её содрали и выбросили, а его отчего-то оставили жить дальше, приспосабливаясь к новым условиям существования. Проверяя, сможет ли он это сделать или сдастся и начнёт искать способ избавления, если не от других людей, заставлявших его ходить по лезвию, то от самого себя. — Джентльмены, — выдал Бенджамин хорошо поставленным голосом, в котором мелькали ноты торжества. — Сегодня в моей жизни знаменательный день. Я долго этого ждал, готовился, и сегодня представляю вам своё лучшее, самое ценное и самое прекрасное творение. Он — самое восхитительное из всего, к чему я приложил руку. И я с гордостью передам его вам во временное пользование. Начнём наше шоу? Итак. Ваши ставки? Он говорил что-то ещё, притом, много, но Эдриан его не слышал, для него все минуты слились воедино. Не до конца восстановившийся после появления и смерти в доме пса мир снова распался на части и сгорел, отчего-то не обратив в горстку пепла самого Эдриана. Лишь опалив его, но не уничтожив окончательно. Голоса. Ставки. Цена, поднимающаяся всё выше. Стук трости об пол, заменяющий удары молотка во время проведения аукциона. И попытка продать живого человека вместо предмета роскоши, датированного прошлыми веками. Полное сумасшествие, но кто-то действительно готов был заплатить. Их увлекал процесс игры, Бенджамина — её организация. Единственным, кого позабыли спросить о чувствах и желаниях, оставался Эдриан. Всего лишь лот на своеобразном аукционе, а не живой человек. Пока шли торги, он мог на что-то надеяться. Когда прозвучала окончательная цена, и стук, чьи отголоски отдавались гулом в висках, повторился трижды, надежды почернели, как высохшие листья, и осыпались пылью, замаравшей пальцы. Эдриан был по горло сыт Бенджамином. Он ненавидел приёмного отца. Дрожал каждый раз, когда тот прикасался к нему, прирастал к месту, слыша его голос, забивался в тёмный угол своей спальни, когда в коридоре раздавались отчётливые шаги, свидетельствовавшие о приближении нежеланного визитёра. Но даже самые сумасшедшие его выходки, рукоприкладство и стремление научить настоящей жизни, не ввергали Эдриана в такой ужас, как присутствие поблизости трёх незнакомцев, отваливших Бенджамину денег, заплативших за вещь и получивших её в своё владение на один вечер. В масштабах жизни это было совсем немного. В масштабах чёрно-кровавого мира, ставшего пристанищем Эдриана — вечностью. За один вечер эти трое могли добить его окончательно, и Бенджамин, провозгласивший Эдриана своим лучшим творением, не стал бы вмешиваться. Он позволил бы им сделать это. Может, восхитился бы напоследок и пригласил заглядывать в гости неоднократно. Клуб джентльменов, явившихся прямиком из ада. Трость больше не стучала об пол, и голосов уже не было. Бенджамин, выторговав неплохую сумму, удалился, оставив Эдриана в компании купивших его мужчин. О том, что свидетеля здесь нет, сообщил звук закрывающейся двери. Тогда-то и раздались шаги. Тяжёлые, неторопливые, наносящие колоссальные удары по психике одним фактом своего звучания. Тогда-то Эдриан слишком сильно прикусил губу, но даже не почувствовал этого. Даже привкус крови и отрезвляющая боль не смогли пробить его своеобразную защиту. Не уничтожили стремление отгородиться от происходящего, превратившись в безвольную куклу из магазина интимных товаров, которая не плачет, не просит остановиться, не кричит от боли, когда её рвут на части. Она просто не может реагировать. И он уподобится ей, если не хочет окончательно съехать с катушек. — Будь хорошим, — посоветовал один незнакомец, положив ладонь на щёку Эдриана и поглаживая. Большой палец задержался в прикушенном уголке рта. Коснулся пострадавшего участка кожи, потянул выступившую каплю крови, размазывая её по подбородку. Заставил запрокинуть голову повторно и поцеловал. На удивление осторожно, с исследовательским интересом человека, получившего на руки экспонат, но пока не решившего, насколько высока цена полученной вещицы. Действительно её можно отнести к ценностям или церемониться не стоит. Не эксклюзивный образец, а самая унылая штамповка. Бей без сожаления, потому что таких найдётся множество. — Сладкая, — произнёс довольно. — Кто? — прохрипел Эдриан. Никто не сдавливал ему шею в реальности, но он чувствовал, что воздуха катастрофически не хватает. И даже то, что кто-то, подобравшись сзади, развязал ему руки, нисколько не облегчило положение, не сгладило общее впечатления. Он продолжал чувствовать себя ничтожеством, оставленным на растерзание стае голодных хищников. Тех, что скоро перейдут от умеренных действий к грубым, и он закричит, перестав сдерживать эмоции. Не от наслаждения, а от зашкаливающего желания умереть. — Твоя кровь, — ответил мужчина, подтаскивая Эдриана ближе к себе и заставляя ткнуться носом в ширинку, в то время как второй стягивал рубашку, попутно жадно облапливая плечи и спину. — Не бойся, мы не причиним тебе боли, если будешь хорошо себя вести. Правила игры знаешь. Играешь по ним — получаешь награду. Пытаешься жульничать — получаешь по роже, и даже то, что она такая смазливая, на решение не повлияет. Нас будет всего двое, третий просто посмотрит. Тебе понравится. От таких разговоров тошнило не меньше, чем от действий. Они были в разы хуже молчания. Они были полным дерьмом, тщетно маскировавшимся под заботу. Эдриану не понравилось, и он готов был неоднократно расписаться в этом. Им, похоже, напротив. Понравилось и очень даже. Когда с него стянули повязку, он с трудом воспринимал происходящее. Странно, что не потерял сознание, а продолжал держаться. В горле саднило, ниже спины полыхал пожар, по внутренней стороне бедра медленно стекала сперма вперемешку с кровью, а на глазах неоднократно выступали капли слёз, которые поглотила ткань, позволив ему сохранить остатки самоуважения. Разрыдайся он прямо перед этими ублюдками, он уже тем вечером болтался бы в петле из верёвки, перехватывавшей руки. Их было двое, третий действительно лишь смотрел. Присоединись он к своим приятелям, — знакомым, деловым партнёрам, может, вообще хер знает, кем они ему были, — Эдриан умер бы прямо там, не сходя с места. Они брали его одновременно. И, кажется, перед визитом к Бенджамину, нажрались возбуждающих препаратов до отказа. От вкуса спермы, прочно поселившегося во рту, тошнило, от неё же было мокро и премерзко хлюпало в растраханной дырке. У кого-то из этих двоих был настолько большой член, что попытка нормально сделать минет стала задачей повышенной сложности. Эдриан думал, что если этот мужчина перестанет терзать его рот, всё время пытаясь протолкнуть свой член в глотку, и махнётся местами с другим, будет чудовищно больно. Было. Было именно чудовищно. Невыносимо. НЕ-ВЫ-НО-СИ-МО. Когда он трахал Эдриана в одиночестве, держал за волосы и всё время шептал какую-то порнографическую грязь на ухо. Когда они натянули его на два члена разом, Эдриан не смог сдержаться и заорал впервые за вечер. Заорал так, что стёкла в окнах задрожали. Но чья-то ладонь тут же зажала рот, а вторая убрала волосы назад, и горячее дыхание обожгло шею. — Заткни свой блядский рот, — прозвучал шёпот у самого уха. — Если не поймёшь с первого раза, придётся тебя наказать. И, поверь, лучше не доводить ситуацию до этого. Уходя, один из них провёл платком по лицу Эдриана и набросил на плечи рубашку. Второй остановился рядом и рассыпал купюры, летевшие сверху, подобно снегу. Но если снег превращался в воду, соприкасаясь с кожей, и смывал с неё грязь, то эти деньги намазывали её толстым слоем. Ставили посреди лба постыдное клеймо, служили подтверждением незавидного статуса, коим не принято размахивать в приличном обществе. Шлюха. Ничтожество. Не человек. Экспонат для продажи, который можно подложить под каждого. Двери снова закрылись у него за спиной. Наступила тишина. Он остался в одиночестве и перехватил запястье ладонью. Он провёл ногтями по коже на руке — там уже начинали проступать синяки от чужих пальцев. Бывший американский президент, чей портрет был отпечатан на деньгах, с осуждением смотрел на Эдриана, и этих взглядов было немало. Сотенные купюры, как снег, который не тает. Эдриан продолжал царапать себя, но кожа не желала рваться, краснела, набухала, но оставалась на месте, позор не смывался кровью. Эдриан растянулся на полу и закрыл лицо руками. Он не хотел чувствовать это тело. Он хотел умереть. Бабочка умирала, сломанные крылья не подлежали восстановлению, а за окном медленно летела, заметая землю, ослепительная белоснежная пыльца. — Если решишь уйти от меня, — произнёс Бенджамин, стоя в дверном проёме, — не пропадёшь. Можешь продавать себя. Как видишь, за тебя, при случае, готовы дорого заплатить. Хотя, казалось бы... Ты давно перестал сиять. Ты пустой. Ты просто грязь, не имеющая цены. — А ты теперь ещё и в сутенёры подался? — спросил Эдриан, убирая ладони от лица и поворачиваясь на звук голоса. — Живопись больше не приносит желаемой прибыли? — Я забочусь исключительно о тебе, — иронично ответил Бенджамин. — Ни цента не возьму из этих денег. Всё твоё, честно заработанное. Купи себе что-нибудь. Похоже, мои друзья остались довольны. — Пистолет. Два пистолета. Три. А на оставшиеся — сотни пуль и годовой абонемент в тир. — Какое странное желание. — Чтоб ты сдох, — прошипел Эдриан. — Чтоб твои друзья сдохли! Чтоб... Он не успел завершить мысль, и снова вскрикнул, когда Бенджамин, перевернув трость, впечатал остроклювую металлическую птицу ему под рёбра. Насладившись произведённым эффектом, продублировал прежний удар носком ботинка, вложив в него всю ненависть и недовольство недостаточно выдрессированным питомцем. — Неблагодарная тварь, — заключил Бенджамин насмешливо. — Я тебя со дна вытащил. Но ты всё равно на это дно стремишься. Гены, что с них и с тебя взять. Как я мог так обмануться? Как я мог подумать, что в тебе действительно есть свет? Даже гении иногда ошибаются. Я ошибся, и это так печально. В этом доме живёт искусство, а всё остальное умирает. Чахнет, как цветы без света и воды. Теряет силы. Высыхает. Затем — предсказуемо — ломается и обращается в пыль. Я уже умер. Я сломлен. Я рассыпаюсь... -4- Эдриан считал себя человеком, чьи желания никогда не сбываются, а мечты имеют свойство рушиться и сгорать за пару шагов до того, как наступит момент исполнения их. Это было непоколебимое правило его жизни. Почти что постоянство, которое, как известно, следовало считать признаком мастерства. Из всех правил существовали исключения. Его они тоже затронули. Впервые удача посетила его в день смерти Бенджамина. Во второй раз нагрянула весьма и весьма внезапно. Он покупал свежую газету, но прочитать её собирался только вечером. Однако что-то заставило развернуть её и с удивлением отметить, что в одном из материалов фигурируют знакомые лица. Да, ему хватило буквально пары минут наблюдения, чтобы запомнить лица тех людей на всю жизнь. И он, зацепившись взглядом за их фотографии, не смог остановиться до тех пор, пока не дочитал материал до конца. Смерть бизнесмена, известного своей любовью к искусству. Злоумышленники проникли в дом, украли несколько картин, определённую сумму наличных денег... Всё это казалось сюрреалистическим сном, в котором реальность и выдумка махнулись местами, а потому справедливость — в кои-то веки! — торжествует, и выблядки умирают, а не продолжают жить и наслаждаться жизнью. Газету с сообщением о смерти Эдриан бережно хранил почти год. Она лежала на барной стойке в студии, и он не упускал возможности — ткнуть ножом в глаз изображению, а потом продолжить невозмутимо готовить себе завтрак, обед или ужин. В день, когда он узнал эту прекрасную новость, он напился так, что едва держался на ногах. Точнее, не держался вообще. Он лежал на полу, смотрел, как мерцает над головой лампа, пил, переставая чувствовать вкус, и вспоминая, как летели на пол купюры, пожалованные ему щедрым спонсором. Пил и смеялся, бил ладонью по полу и снова смеялся. Смех был нервным и счастливым одновременно. Стоило ли удивляться, что кто-то режет горло фотографиям, если сам занимался приличное количество времени примерно тем же? Эдриан не знал чужих мотивов, но сомневался, что Джулиан мог поступить с отправителем посланий так, как поступили приятели Бенджамина с ним. Чтобы перейти грань и настроить человека против себя, нужно было стараться сильнее, из кожи вон лезть, ломать психику лабораторной мыши долго и методично. А не один раз трахнуть после концерта и оставить в одиночестве, отказавшись от продолжения отношений. Не имея мыслей о них и долгосрочных планов — получая мимолётное удовольствие. Джулиан. Концерт. Миннеаполис. Послание, оставленное в зрительном зале. Кровавая волна и обморок. Доктор, склоняющийся к нему. Пространные разговоры, когда вопросы едва долетают до сознания, но отвечать на них всё равно приходится. Обеспокоенные взгляд и голос Джулиана. Невозмутимые ответы Нила, в любой ситуации остававшегося спокойным. Эдриан вспомнил всё это. Тут же распахнул глаза и, приняв вертикальное положение, осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, где находится. Вокруг было темно. Кто-то позаботился о его сне, предусмотрительно задёрнул в номере шторы, аккуратно укрыл одеялом. Он потянулся, чтобы включить ночник, и вскоре неяркий свет озарил пространство. Джулиан сидел в кресле и, кажется, успел уснуть прямо там. Но проснулся от тихого щелчка. Провёл ладонью по лицу, и Эдриан с удивлением отметил, что Джулиан всё ещё в концертном наряде. Знакомая куртка с укороченными рукавами, митенки, ботинки с тяжёлой подошвой. Обычно Джулиан стаскивал с себя шмотки, в которых прыгал по сцене, сразу после того, как заходил в гримёрку, но сегодня благополучно об этой традиции позабыл. — Привет, — произнёс Эдриан, не придумав ничего оригинальнее. — Как ты? — поинтересовался Джулиан, подойдя к кровати и опускаясь на самый её край. — Отлично выспался, — усмехнулся Эдриан, отвлекаясь ненадолго, чтобы взбить подушки. — А ты? Как прошёл концерт? В связи с событиями, предшествовавшими выступлению, у него возникало немало опасений. — Отлично. Как и всегда, в рамках этого тура, — сказал Джулиан. — Не обошлось без кое-каких неприятностей, но это так, мелочи. — Мелочи размером с Юпитер? — Немного меньше. — Например? — Один из зрителей, чья адекватность под вопросом, решивший выяснить отношения со мной. Мы почти добрались до машины, когда он перескочил через ограждение, перегородил мне путь и начал бросаться безосновательными обвинениями. К счастью, охрана быстро его оттеснила, и он только размахивал кулаками, но ничего не смог мне сделать. — На самом деле, безосновательно? — поддел Эдриан, прищурившись. — Верится с трудом. — Поймал меня на лжи. Надо же. — Что натворил? — Ни одного лишнего движения. Исключительно поступки, оговорённые рамками контрактов, и небольшая услуга, оказанная за дополнительную плату. — А именно? — Вытащил на сцену из зрительного зала девушку, заплатившую за возможность постоять рядом с нами и пару секунд поиграть в бэк-вокалистку. После того, как песня закончилась, я обнял её и отпустил обратно в зал. Её молодой человек посчитал, что я не просто обнял, а откровенно и агрессивно домогался, потому должен получить по заслугам. Завтра данный инцидент будет во всех новостных лентах, посвящённых приключениям знаменитостей. Парень тоже проснётся звездой, в какой-то степени, — произнёс Джулиан, упав на кровать и раскинув руки в разные стороны. — Но мне не жалко. О нём узнают те, кто прежде и не догадывался о его существовании. Хотя бы одна рекламная акция с моим участием не сорвалась по ряду причин. Он замолчал и повернул голову в сторону Эдриана. Тот внимательно слушал, не вмешиваясь, не цепляясь за последние слова и не пытаясь напомнить о промахах. Окажись Джулиан на его месте, он не упустил бы возможности проехаться по чужим неудачам, перечислить их, посмаковать детали, вытаскивая наружу всю грязь. У него был омерзительный характер, и он это прекрасно знал, потому в напоминаниях не нуждался. Он сделал ход в своеобразной шахматной партии, передвинул фигуру и предложил Эдриану ответить, но тот не цеплялся за наркотический скандал. Словно никогда о нём не слышал, что правдой, по определению, быть не могло. — О чём ты думаешь? — спросил, осторожно касаясь ладони Эдриана, но не решаясь сжимать её в своей. Вопрос специфический. Не всем нравится, когда его задают. Во многом — бессмысленный. Если бы хотел сказать, что творится в мыслях, обязательно рассказал бы. Молчание само по себе — отличный ответ. Раздражающий, заставляющий загораться в мгновение ока, если ждёшь слов или обвинений, но дающий многое понять. — Мы редко разговариваем, — произнёс Эдриан, поднимаясь с кровати и доставая дорожную сумку. — Разве? — Не в компаниях, а когда остаёмся наедине. Мы можем трепаться обо всём на свете, когда вокруг находятся другие люди. Получается легко и естественно, но оба этих качества исчезают, когда мы одни. Ты никогда не думал, что это... — Плохо? — Плохо, — согласился Эдриан. — Неправильно. Однобоко. Неполноценно. — У нас много поводов сцепиться языками и тем для разговора? — Мы не виделись семь лет. За это время произошло немало событий в жизни каждого из нас, но мы нарочно избегаем откровенных разговоров, ограничиваясь поверхностным трёпом. — Так, может, подашь пример и покажешь, как нужно вести себя в схожих ситуациях? Пальцы сжали замок, замерли на время, а потом резко потянули его, застёгивая молнию с громким звуком. Эдриан надел новую футболку, завязал волосы чёрно-белым полосатым шарфом. — Ну же? — поторопил Джулиан. — Я многое хотел бы тебе рассказать, — заметил Эдриан, присаживаясь на корточки и принимаясь шнуровать высокие ботинки. — Ещё больше хотел бы скрыть. Но самое смешное и одновременно грустное заключается в том, что всё вышло ровно наоборот. Всё то, что я хотел бы скрыть, ты уже знаешь. А в остальное не поверишь, подумав, что я стараюсь обелить себя или выставить несчастной жертвой. Стоит ли тратить время? Перебросив через плечо куртку, он подмигнул собственному отражению в зеркале и направился к выходу. — Куда ты? — удивлённо спросил Джулиан, приподнимаясь на локтях. — Искать приключения на задницу, — холодно и невероятно отстранённо сообщили ему перед тем, как захлопнулась дверь.
