#12
17 декабря 2018 г., 19:00
Я не устану повторять слова о том, Как сильно ненавижу тебя, И лишь находясь под прицелом, Я способен признаться в обратном (с) Black & White — «Любовь под дулом пистолета»
-1- У Эдриана не было в разработке коварных планов. Он не прибегал к искусству манипуляции и не пытался использовать тактику эмоционального шантажа. Вообще не задумывался о реакции, последовавшей на его поступок. Стоило признать, он убегал от серьёзного разговора, необходимости оправдываться и выяснения отношений. Они могли нагрянуть в самый неподходящий момент и окончательно доломать и без того неидеальную картину мира. Эдриан убегал от Джулиана. И от самого себя. Несмотря на раскалённый день, ночью городом завладела прохлада, и он похвалил себя за предусмотрительность — куртка пришлась весьма кстати. Он надел её, слегка закатал рукава и закурил, чиркнув зажигалкой. Получилось с первого раза, и он с наслаждением затянулся. Ветер трепал несколько прядей, выбившихся из причёски, и длинные хвосты шарфа, перехватывавшего волосы широкой монохромной полосой. Эдриан не рассчитывал, что Джулиан сразу, стоит двери соприкоснуться с косяком, сорвётся с места, бросится вдогонку, будет хватать за руки и умолять вернуться обратно. Не рассматривал данный вариант в качестве панацеи, поскольку примерно представлял, какую реакцию выдаст в ответ на попытку потянуть его назад. Развернётся и врежет коленом по яйцам, добавит удар по лицу, получит идеальную комбинацию и, хмыкнув удовлетворённо, продолжит дальнейший путь в неизвестном направлении. Эдриан неоднократно слышал, что исключительно дураки не умеют учиться на своих ошибках, но его этот постулат нисколько не задевал. Что ж, дураки, значит, дураки. Он согласен с гордостью носить звание и размахивать знаменем данной категории людей, если такое существует. В конце концов, у него в анамнезе накопилось приличное количество поступков, доказывающих принадлежность не к великим мыслителям, а к их полной противоположности. Большая часть решений, связанных с туром, сказанных слов, принятых предложений сливались в одну огромную, давящую на мозги ошибку, но отмотать события, о которых пришлось пожалеть, было невозможно. Ты ничего не ждал, говорил себе Эдриан. Он ничего не обещал, добавлял, спустя время, и сигаретный кончик снова загорался тусклым оранжевым огоньком во время очередной затяжки. Это не было вторым шансом. Это была всего лишь игра в унижение с его стороны. И твои слепые, — попутно глухие и немые — чувства, выразить которые иначе, чем через секс, тебе не представлялось возможности. Вы обречённый тандем. Ты ведь был умным мальчиком в школьные годы, Эдди. Куда девалось твоё благоразумие с возрастом? Ты окончательно попрощался с понятием самоуважения, положил всё, что у тебя осталось после столкновения с мразью всех оттенков, к ногам Джулиана, а в ответ получил... То, что должен был получить, согласно доводам логики. Он сделал ровно то, что собирался сделать. Уложил тебя в свою кровать, наверстывая упущенное. Стараясь отыграться за прежние годы, отмеченные проигрышем в сражении с Бенджамином. Желание продемонстрировать, кто теперь хозяин положения, заставило Джулиана купить особняк. Это же желание играло ведущую роль в его стремлении обладать Эдрианом. Не чувства, умудрившиеся выжить прежде, не новая любовь, вспыхнувшая на месте предшественницы, не заинтересованность в человеке, а тяга кому-то что-то доказать. Себе или Бенджамину. Эдриан для них обоих ничего не значил. Разменная карта, которую разыгрывают, передавая из рук в руки, используя какое-то количество времени и сбрасывая, чтобы больше не мешалась под ногами. Он не был маленьким и глупым, не был наивным. Не пошёл бы с первым встречным дядей с добрыми глазами и широкой улыбкой, предложившим угостить конфетами или показать котят. Он не был склонен к сентиментальности в детстве, и среда тому способствовала. Теперь от зачатков романтичной личности, что время от времени поднимала голову, не осталось ничего. Слишком часто её макали в сортир, напоминая о том, что собой представляют чувства в действительности, а не в фильмах, книгах и песнях о любви. Джулиан мог сколько угодно вешать лапшу на уши слушателям, рассказывая о силе страданий, спровоцированных теми или иными событиями прошлого, но правда заключалась в том, что он их давно отпустил. Не было больше любви, осталась ненависть и желание дотянуться до чужой собственности. Поиграть ею и вернуть обратно. А раз уж хозяина у Эдриана, в настоящее время, не было, то возвращать, по сути, никому его не требовалось. Сдать в бюро находок. Может, кто-то и захочет забрать, заметив отражение бессердечной куколки, сидящей или стоящей в витрине. Может, кто-то рискнёт, помимо оценки внешних данных, заглянуть во внутренний мир и увидеть, насколько там всё запущенно. Насколько кроваво, болезненно, сломано-переломано неоднократно и ни разу не залечено до конца. Царапины на пальцах, оставленные разбившимися кружками, заживали быстро, процесс этот проходил очень быстро, почти незаметно. А внутри оставалась груда разбитого стекла, и сейчас её было много. Слишком много, чтобы суметь справиться со всем самостоятельно. Чтобы разобраться, бережно выбрать каждый осколок, основательно обработать раны. Кропотливая работа, требовавшая особого подхода, а у Джулиана, пестовавшего свои обиды и боль от поступка, ошибочно именуемого предательством, не было на лечение ни желания, ни времени. Он держал Эдриана рядом, но ценил не выше мелкой комнатной собачки, что весело носится по комнате, виляет хвостом и заставляет умиляться периодически. От этой странной сделки, заключённой на словах, он получил явно больше Эдриана. Удовлетворение моральное и физическое. Доступное тело. Эмоции. Доказательство своей теории о продажности и склонности к блядству, несмотря на то, что нынешнее финансовое положение позволяет посматривать свысока на каждого второго жителя планеты. Перестать вспоминать прошлое, начать всё с чистого листа, с отказа от, мягко говоря, вредных привычек. «Моя самая вредная привычка — ты, и самое омерзительное: несмотря на многочисленные попытки, я не могу от тебя отказаться», — неоднократно хотел сказать Эдриан, но каждый раз прикусывал язык. Это никого не волновало. Кроме него. А для себя факт озвучивать было не обязательно. Он и так всё прекрасно знал. Успел выучить и проникнуться утверждением за столько лет. За время путешествия у них не случилось ни одного откровенного разговора, ни одной совместной вылазки, способной более или менее подойти под определение свидания. У них не было ничего, кроме секса, концертов и снова секса. Слишком много на фоне всего остального, и контраст этот бросался в глаза, заставляя чувствовать себя всё тем же ничтожеством, на которого вот-вот обрушится сверху водопад из купюр. Ладонь одобрительно похлопает по щеке. Голос озвучит ненавистную фразу о послушных мальчиках. У них не было ничего из того, чего Эдриану хотелось, но что оставалось для него недосягаемой величиной. Хотя... Ко второму списку можно было приплюсовать разногласия, возникшие после появления в прессе статей о раскрытии личности таинственного блондина, присоединившегося к туру. После сообщений Бренды, недоумевавшей, какого чёрта сын снова общается с тем, кто отобрал у них всё. С тем, кто достиг вершины, взяв на вооружение самый примитивный метод воздействия. С тем, кто не раскаялся после, не отказался от наследства и не ушёл с пустыми руками, отдав всё законным наследникам. — Мам, тебе моих денег недостаточно?! Всё в прошлом, ты ни в чём не нуждаешься. Или я чего-то не знаю? — рявкнул Джулиан, думая, что находится в одиночестве, и никто не застанет его за выяснением отношений. — Чего тебе ещё не хватает, чтобы быть счастливой? Не хватает — купи. Разговор не задался, и Джулиан швырнул телефон на стол. Слабого броска вкупе с оставшимся невредимым гаджетом ему явно было недостаточно. Следующим номером полетела в стену бутылка недопитого Джека, оставленного музыкантами. Соприкоснулась с ней и разлетелась на осколки. Джулиан рухнул на диван и обхватил голову руками. Не удержался и со всей дури пнул стол, переворачивая его вверх тормашками. Повернулся к двери и увидел Эдриана, ставшего свидетелем разговора. — Тебе виртуозно удаётся ссорить меня с матерью, — сообщил без тени иронии в голосе. — Что тогда, что сейчас. Стоит тебе появиться на горизонте, и наши отношения с ней входят в фазу острого кризиса. — Не обязательно было рассказывать ей много-много лет назад, какая я сволочь. Возможно, она воспринимала бы моё появление рядом с тобой не так эмоционально или вовсе его не заметила, — отпарировал Эдриан, сожалея, что стол уже перевёрнут. Он не отказался бы подойти и сделать это вместо Джулиана. — Я не рассказывал. Или ты считаешь, что я плакался на плече у мамочки, а она гладила меня по голове, утешая, и вытирала слёзки? — ядовито поинтересовался Джулиан. — Не могу знать наверняка. — Не рассказывал. Она подслушала наш разговор с Нилом. — Ты мог не рассказывать и ему. — Ты мог не трахаться с Бенджамином, тогда и рассказывать ничего бы не пришлось. Несложная схема, правда? — Нет. — Сложная? — спросил Джулиан, вскидывая бровь. — Простая. «Нет» относится к утверждению, а не к вопросу. Я не мог не трахаться с ним. — Об этом тебя никто не просил рассказывать. — Разве? Ты спросил. Я ответил. Всегда считал, что диалоги строятся по этой системе, а не по какой-то иной. Полагаю, ошибался. — Ты всегда ошибаешься, — бросил Джулиан с вызовом. Эдриан показал ему средний палец. Хлопнул дверью и ушёл в безопасное место, чтобы перевести дыхание, немного успокоиться и не довести зарождающийся скандал до критической точки. Сегодня скандала не случилось, но знакомые слова превосходно проиллюстрировали происходящее. Джулиан всё верно говорил. Да, он, Эдриан, всегда и во всём ошибается. В выборе, в людях, в расстановке приоритетов. Он, как ни прискорбно, не из тех, кто ищет лазейки и выходит из спорных ситуаций с минимальными потерями. Он тот, кто идёт напролом и постоянно разбивает голову о преграды. Но не ужасается случившемуся. Он привык к этой боли и крови, заливающей глаза, с первого раза, когда Бенджамин приложил его о край ванны, и вскоре всё пространство комнаты окрасилось в алый оттенок. Он привык к ней и перестал замечать, отключаясь от реальности, потому иногда даже не понимал, что активно наносит себе новые раны. Осознание накрывало позже, когда становилось поздно, когда непродуманные действия давали результат, а последствия получали статус «необратимых». Эдриан брёл по ночной дороге и думал, что ему, в общем-то, не о чем жалеть, нечего терять, не за что держаться. Если его не станет, никто не будет сожалеть. Родителей у него нет, подруг и приятелей — тоже. Разве только Бьянка, заинтересованная в продаже работ, если он вдруг выйдет из временного застоя и решит порадовать общественность новыми творениями. С натяжкой — Истон, не оправившийся окончательно от моральной травмы, нанесённой неблагодарным любовником. Моретти наверняка считал, что его обожают, оказалось — используют и не пытаются скрывать. Джулиан не уставал упоминать в разговорах господина адвоката, а Эдриан не спорил и не доказывал, что любовных отношений давно нет и в помине, осталось подобие дружеских. Поклонники таланта? Не смешите. Жертвы рекламы, купившиеся на хвалебные рецензии, неспособные при этом разглядеть истинный смысл картин. К тому же, он не знал их в лицо. Они были толпой с размытыми лицами, ни один человек не выделялся. Ветер окончательно растрепал причёску. Эдриан сорвал шарф с волос и обвязал его вокруг запястья. Чёрно-белый флаг, в лучших традициях. Очередная аналогия и напоминание о человеке, от общества которого он сбежал в этот вечер, отправившись на поиски приключений для многострадальной задницы. «Не глупи, вернись в отель», — посоветовало подсознание. Эдриан усмехнулся. Он не собирался ни с кем спать в эту ночь, не планировал никого снимать и плодить ошибки, о которых в дальнейшем придётся пожалеть, в геометрической прогрессии. Но мысль о риске не отпускала, усиливаясь и достигая пика в короткие сроки. Он вышел на дорогу и взмахнул рукой, позволяя ветру играть с хвостами приметного шарфа. Он хотел, чтобы кто-нибудь остановился, чтобы принял его за хастлера — очередное доказательство, что не осталось в его лице благородства. Один порок. Нет больше свечения и сияния. Он грязный и пустой. Слово в слово, как сказал Бенджамин. Слово в слово, как повторял каждый раз, являясь во снах. И продолжал повторять, насмехаясь, пока на него не обрушивался град ожесточённых ударов. Машины проносились мимо, одна за другой. Эдриан продолжал двигаться вперёд, предлагая обратить на него внимание. В прошлый раз подбросить его согласился Джулиан. Кто станет новым попутчиком, предположить не получалось и при наличии богатой фантазии. В этом городе у Эдриана не было знакомых, так что риск попасться на глаза кому-то из бывших одноклассников, однокурсников, сводился к минимальным показателям. Чёрно-белый шарф, как символ прошлого. Он сорвёт его с руки и бросит под колёса автомобиля, оставляя позади всё. И Джулиана, и мысли о нём, и все ассоциации. Может быть, попадёт в руки садиста и умрёт уже этой ночью. Может... Да какая разница? Машина всё-таки остановилась, и Эдриан повернулся в сторону того, кто решился подбросить его до старта новой жизни. До момента, с которого начнётся перезагрузка прошлого, всё лишнее будет отсечено. Куртка сползла с одного плеча, и Эдриан намеренно не стал её поправлять. В ситуации, которую он представлял и собирался разыграть, словно по нотам, нынешний внешний облик смотрелся выигрышно. Не совсем адекватный товар, выставивший себя на продажу. — При-и-и-вет, — преувеличенно радостно и манерно протянул он, подходя ближе к кабриолету и внимательно разглядывая незнакомца. Один. Вполне презентабельно выглядит. На маньяка не похож. На садиста — тоже. Но внешность обманчива — давно известный факт. — Куда тебя подбросить? — спросил парень, окидывая Эдриана оценивающим взглядом. — Не знаю. — Как это? — Хочу новых впечатлений и ощущений. Потому мне ровным счётом наплевать, куда ехать, — пояснил, потянув шарф, чтобы развязать и оставить здесь. — Тебе их точно подарю. — Сколько? — Чего? Денег или впечатлений? — Денег. — Сколько не жалко, — хмыкнул Эдриан, прикусывая нижнюю губу. — Зависит от того, насколько понравится или не понравится. — Садись, — милостиво разрешили ему. Он потянул дверцу, собираясь устроиться на пассажирском сидении, и тут же ощутил крепкую хватку, помешавшую претворить задуманное в жизнь. Опоздал. Преследователь настиг и был вне себя от ярости. Ладонь, затянутая в знакомую концертную митенку, сомкнулась вокруг свободного запястья. Эдриана не потащили — рванули к себе, заставляя отступить назад. — Вали отсюда, — посоветовал Джулиан, обращаясь к водителю. — Эй, но я... — начал тот. — Съеби нахуй, — куда доходчивее прежнего произнёс Джулиан, продолжая удерживать Эдриана. — Немедленно. Иначе будет хуже. Процедил. Голос звучал глухо, но ярость в нём не тлела — пылала и отлично ощущалась на расстоянии. Случись драка и открой кто-нибудь тотализатор, Эдриан, не задумываясь, поставил бы все свои деньги на Джулиана. Сражаться за Эдриана на дуэли никто не торопился. Незнакомец, едва не снявший его, просчитал риски и решил убраться восвояси, пока его не вытащили из машины и не отходили берцами по рёбрам. Джулиан тяжело дышал, и взгляд его говорил больше сотни слов. Эдриан зажмурился, приготовившись, что сейчас ему прилетит по лицу, но просчитался. Прошла минута, две, три... Он считал секунды, они улетали в никуда, а щёку всё никак не обжигало болью. — Ты в своём уме? — спросил Джулиан. Говорить, сохраняя спокойствие, было сложно. Но он пытался. Местами получалось. — Более чем. — Считаешь, нормально — прыгать в машину к незнакомцу? — Почему нет? — Он мог тебя изнасиловать. — Неужели? — впервые за всё время разговора Эдриан хохотнул. — Знаешь, подобная перспектива, наверное, должна ввергнуть меня в ужас и заставить намочить штаны, но мне совсем не страшно. — Или убить. — И что с того? — И ничего, — прошипел Джулиан. Разговор закончился стремительно. Аргументов не осталось. Или сил. Или желания вести беседы, взывая к благоразумию. Они шли обратно. Точнее, Джулиан шёл, уверенно прокладывая себе путь, а Эдриан безвольно тащился за ним, удивляясь, почему запястье от такого давления не хрустит и не ломается. Шарф, сжимаемый в ладони, трепетал от малейшего дуновения ветра. И Эдриан разжал руку, позволяя невесомой полоске ткани улететь, унося вместе с собой чёрно-белые воспоминания. Сначала шарф. Потом — он. Всё заканчивается для него. Он, наконец, понял, что нужно сделать. Не искать забвения на одну ночь, от которого станет хуже, чем обычно. Не искать доказательств малейшего, не говоря уже о сильном, неравнодушия. Не унижаться бесконечно, вновь и вновь позволяя тянуть себя в постель, и там, нарушая данные себе обещания, временами признаваться Джулиану в любви, в ответ получая кривые усмешки и тотальное молчание. Не пытаться тщетно привлечь внимание человека, забившего на любовь, не хвататься за прошлое. Не коллекционировать кусочки битого стекла, расписанного собственной кровью, тем более что их складывать некуда — столько накопилось. Отпустить совместную историю, как этот шарф, и пусть она летит. Куда-нибудь. Куда — уже не важно. Эдриан представлял, как сам превращается в нечто невесомое и эфирное, сродни призрачному человеку, от которого остался лишь силуэт. Растворяется и уходит вместе с ветром. А Джулиан продолжает идти и не замечает перемен. Показательный получился бы случай. Но он не растворился. Он продолжал покорно брести за Джулианом, не вырываясь и не закатывая скандалы, способные привлечь к ним повышенное внимание. Не в последнюю очередь потому, что риск напороться на журналистов был велик, а Эдриан, помня их активную фотоохоту за блондинкой, не горел желанием вновь оказаться в центре внимания. Как более или менее медийная персона, периодически мелькавшая на страницах определённых изданий, он неизбежно сталкивался с журналистами. Но сейчас его творчество было последним, что их интересовало. Они хотели хлеба и зрелищ, потому, затаив дыхание, ждали очередной пляски над пропастью в исполнения Джулиана. Или кого-то из его окружения. Эдриан на роль такого танцора подходил, если не идеально, то очень хорошо. Они в молчании добрались до отеля. В молчании дошли до лифта. Когда двери открылись, Джулиан всё так же, молча, толкнул Эдриана внутрь и долбанул ладонью по кнопкам с такой силой, что они едва не посыпались на пол. Складывалось впечатление, будто им немного осталось до печального финала. — Давай, скажи это. Не держи внутри, иначе оно тебя разъест, как кислота, — предложил Эдриан, первым нарушая слишком затянувшуюся паузу. — Что тебе сказать? — огрызнулся Джулиан. — Всё то, что обжигает язык и отчаянно желает быть высказанным. Что я нисколько не изменился со времён нашей юности. Что я такая же потаскуха, как прежде, или хуже в разы, и меня уже ничто не исправит. Что не умею ценить хорошее отношение к себе и намеренно всё порчу. Что ты из-за меня с матерью на ножах живёшь и собой рискуешь, вылетая из отеля без охраны. Всё такое прочее. Давай?.. Он хотел закричать, чтобы последнее слово стало не очень красивой, но примечательной точкой представленного на рассмотрение и обсуждение списка. Однако уверенность испарилась. Получилось нечто неуверенное. Не срывающимся, но сомневающимся тоном. — Ты сам озвучил все мысли. Мне их дублировать не обязательно, — откликнулся Джулиан. Эдриан снисходительно улыбнулся и покачал головой. До нужного этажа оставался всего один. Седьмой этаж. Седьмое небо, до которого они снова не добрались. Джулиан процедил сквозь зубы витиеватое ругательство и ударил по кнопкам ещё раз. Не выбирая нужную комбинацию, а останавливая лифт. Замкнутое пространство. — Убьёшь меня прямо здесь? А потом позовёшь остальных, чтобы помогли спрятать труп? — хмыкнул Эдриан, и кривая улыбка расчертила его лицо. Сходу не определить — серьёзное заявление или попытка в чёрный юмор. — Грёбаная ты мразь, как же я тебя ненавижу, — процедил Джулиан, занося руку для удара. «Наверное, так же сильно, как я тебя люблю», — подумал Эдриан. Алый отпечаток на ладони. Вспышка боли, растекающаяся по коже. Где? Где же они? Эдриан прикрыл глаза, ожидая наступления решающего момента, но пощёчины так и не было. Джулиан снова перехватил его руки, прижимая к стене. — День, когда я встретил тебя, был худшим в моей жизни, до сих пор жалею о том, что пришёл тогда к любимому дядюшке и задержался надолго, — прошипел с поистине зашкаливающей ненавистью. Тут же собирался отстраниться. Упустил момент. Или реакция у Эдриана была слишком хорошей. Стоило разжать пальцы и попытаться отойти на шаг, как его схватили за ворот куртки и потянули обратно. — Сам не устаю его проклинать, — заметил Эдриан, подаваясь ближе, склоняя голову набок и всё-таки получая свой не сказать, что заслуженный, скорее, украденный поцелуй. -2- Жара в Вегасе стояла нестерпимая. От такой температуры плавились не только мороженое, оставляющее липкие следы на пальцах, и лёд в напитках. И не только асфальт, который, казалось, обязательно потянется за подошвой, если наступить по неосторожности. Эдриан, высунувшийся на улицу и решив пройтись по относительно знакомым местам — в дневное время, во избежание всякого рода неприятностей — периодически ловил себя на мысли, что скоро расплавится и превратится в лужу сам. Прогулка не тянула на долгожданную встречу после продолжительной разлуки. Радости не приносила — больше напоминала квест на выживание. Простой план действий, одни и те же пункты, выполняемые по несколько раз. Выползи на улицу, пройди совсем немного, почувствуй, как начинают закипать мозги и попытайся продержаться до ближайшего казино. Прохладный воздух кондиционеров спасет от перегрева и подарит силы на очередной марш-бросок. Прежние города в списке он посещал впервые, вылазка в Лас-Вегас стала своеобразной встречей с призраками, хранившимися в памяти несколько лет кряду. На сей раз, компанию ему составлял Джулиан, и осознание этого должно было перебить образы прошлого, связанные с другим человеком. Счастья не получилось, даже того, что принято называть счастьем на камеру. Размолвка, случившаяся в Миннеаполисе, расколола их и без того не слишком прочные отношения, провела линию и поставила обоих по разные стороны от неё. Эдриан смотрел на Джулиана и неизменно приходил к заключению: в Вегасе нужно поставить точку. Прекратить лицедейство, перестать притворяться и вспомнить о самом первом плане. Принять к сведению всё, произошедшее с ними за время совместного путешествия, проанализировать, отыскать ошибки и не повторять их. В особенности — самую главную. Не унижаться. Вспомнить о чувстве собственного достоинства и первым же рейсом отправиться в Нью-Йорк. Наигрались в любящих родственников в присутствии посторонних, наигрались в любовников, одержимых жаждой друг друга, оставшись наедине. Наигрались вообще во всё. Пора объявлять результаты и расходиться по домам. Вегас — город обречённых надежд. Вегас — город, убивающий иллюзии. Вегас — последняя точка на карте нашего совместного путешествия. Вегас — то место, которое я покину в одиночестве. -3- Впервые Эдриан побывал в Лас-Вегасе с Бенджамином. Совместная поездка пришлась на зимний период. На горах, окружавших город, лежал снег, сам Вегас заливали дожди, а вещи, лежавшие в чемоданах, остались невостребованными. Бенджамин, начитавшись прогнозов, полагал, что здесь будет гораздо холоднее, на деле им то и дело встречались люди, одетые очень легко. Реши кто-то нарядиться в пальто, на него смотрели бы, будто на сумасшедшего, потерявшегося во времени и пространстве. Ливни стояли стеной, но серость, пришедшая вместе с ними, всё равно не смогла уничтожить блеск, яркость и сияние города вечного праздника и бесконечных развлечений. Города, попадая в который, на подсознательном уровне начинал ощущать, как нарастает уровень адреналина, бродящего по крови. Города, в котором азарт витал в воздухе, а людские жизни менялись за считанные секунды. Одни делали умеренную ставку и выигрывали сумму, о какой и не мечтали никогда. Другие, в противоположность им, проигрывали всё, до последней нитки, не сумев остановиться. Лицо города было поистине очаровательным и завлекающим. Помимо казино, ставших визитной карточкой, те же копии всемирно известных достопримечательностей, о которых не знал лишь самый ленивый турист, не заглядывавший в путеводители и смотревший широко распахнутыми глазами на местную Эйфелеву башню. Эдриану довелось увидеть немало. Бенджамин протащил его по всему городу, стараясь пробудить интерес и любовь к прекрасному и возвышенному. И только в последний вечер их пребывания здесь отвёз в казино, несмотря на то, что приехали они ради азартных игр, а не ради чего-то иного. Деньги, полученные от ценителей искусства и пустых грязных тел, лежали на счетах нетронутыми, но Бенджамин отчего-то решил, что Эдриан захочет потратить их здесь. Легко пришли, легко ушли, произнёс, усмехаясь. Как будто всерьёз считал, что они достались Эдриану проще простого. По щелчку пальцев буквально. Эдриан, несмотря на зашкаливающее желание — претворить обещанное в жизнь, от покупки оружия и пуль воздержался. Пока. Поручиться, как всё сложится в дальнейшем, не мог. Решения менялись от одного к другому настолько быстро, что он сам не успевал за ними следить. Фантазия рисовала один план за другим, и все они были слишком кровавыми. Чрезмерно опасными для того, чтобы тут же ухватиться за предложенное и начать продумывать пути реализации. Эдриан чувствовал себя доведённым до крайней степени отчаяния, но остатки разума не потерял. Масштабы ответственности осознавал — тюремный срок не вписывался в его представления о прекрасном будущем. Теперь он отыгрывался за подавленную ярость снами, в котором кровь лилась направо и налево, будто в бюджетном фильме ужасов, решившем произвести впечатление на зрителя, если не игрой актёров, потрясающим сценарием или спецэффектами, достойными отдельной похвалы, то хотя бы гротеском. Но тогда снов не было. Была лишь глухая ненависть и припасённая специально для таких случаев улыбка, служащая неплохим прикрытием, позволяющая маскировать истинные переживания. К её помощи Эдриан прибегал слишком часто, демонстрировал слишком многим. Джулиану, периодически возникавшему у него на пути, чаще остальных. Потому строку песни о куколке без сердца и её вечной улыбке считал вполне обоснованной и заслуженной. Он не сомневался, что Джулиан заметит это неприкрытое лицедейство. Джулиан заметил, но интерпретировал на свой лад. — Я предлагаю тебе игру, — произнёс Бенджамин, подталкивая Эдриана вперёд. — Игра несложная, но многое зависит от удачи. Кроме неё, тебе не на кого будет положиться. — Поставишь меня на кон вместо денег и проиграешь первому встречному? — предположил Эдриан. Он шёл, не оборачиваясь. Спрятал руки в карманы и скользил взглядом по любителям азартных игр, собравшихся в зале. Дамы в роскошных нарядах. Мужчины в смокингах. А рядом какой-то бедняга в измятом костюме, промакивающий лоб, на котором выступили капельки пота, нелепым цветастым галстуком. Стоя у одного из игровых автоматов, громко и чрезвычайно экспрессивно выясняла отношения с сотрудниками казино женщина в довольно потрёпанной футболке и бейсболке с надписью «Чикаго Буллс». Публика подобралась разношёрстная. Часть напоминала массовку, собравшуюся здесь ради съёмок в сериале, действие коего разворачивается в 20-х годах прошлого века. Такая же помпезность. Сухой закон, джаз и мафия. Они с Бенджамином в эту массовку отлично вписывались. Дополнительного колорита образу приёмного отца добавляла трость, с которой он в тот период времени не расставался. Подвернул ногу и прихрамывал. Появившиеся в зале позже многих, они напоминали представителей мафиозного клана, решивших скоротать время за карточным столом или сыграть несколько партий в рулетку. Эдриана Бенджамин тоже одевал по собственному вкусу. — Тебе идёт классика, — не уставал повторять. — Вот и носи её, не опускаясь до уровня ничтожеств. — А что, ничтожества классику носить не могут? — спросил Эдриан, пристально глядя на Бенджамина. Намёк в его словах был очевиден настолько, что сомневаться в их истинном смысле не приходилось. Бенджамин шпильку проигнорировал. Сильнее потянул наброшенную на шею ленту галстука, заставляя Эдриана податься вперёд, и произнёс насмешливо: — Могут. Они под ней отлично маскируют свои уродливые тела и душонки. Классика их визуально облагораживает. Потому причины носить её могут быть самыми разными. Тебя вот облагородила. Или желаешь поспорить со своим мудрым наставником? — Исчезни уже из моей жизни, — попросил Эдриан, надевая пиджак без посторонней помощи. — Сегодня вечером тебе обязательно представится возможность от меня избавиться, — пообещал Бенджамин. Эдриан закатил глаза. Воображение без дополнительной стимуляции сделало свою работу — подкинуло примерный сценарий освобождения. Передача товара из рук в руки. Или ставка в виде живого человека. Ни первое, ни первое в сочетании с именем Бенджамина не представлялось абсурдным. Все иллюзии о безобидном чудике, помешанном на искусстве, оставили Эдриана сразу после экзекуции в ванной комнате и кровоточащей ссадины на лбу. После всего Бенджамин притащил Эдриана в казино и напомнил о дневном обещании. Эдриан сомневался, что игра действительно простая. Ещё сильнее сомневался, что его отпустят. Он больше склонялся к мысли, что ему позволят немного отбежать от самопровозглашённого хозяина, дадут почувствовать свободы, а потом притащат обратно. И скажут, что сказка закончилась. Пора бы платить по счетам, а они весьма внушительные, потому... — Ну что ты, вовсе нет. Самая честная на свете игра, — пообещал Бенджамин, и от его улыбки всё внутри заледенело. — Условия? — коротко отозвался Эдриан. — Я делаю ставку, ты пытаешься угадать цвет удачи. Играем семь раз. Семь ставок, семь шансов. Если ошибёшься три раза, а четыре окажешься прав, я отпущу тебя, при этом отдам честно заработанные деньги и не потребую их в качестве компенсации за все средства, когда-либо вложенные в тебя. Ошибёшься четыре раза, выиграв трижды — придётся остаться со мной. — Ты не думал, что однажды я попытаюсь сбежать? — спросил Эдриан. — Что меня стошнит от той жизни, что ты навязал мне, от этих безумных условий и правил, которые приходится принимать. Что у меня сдадут нервы, и я попытаюсь тебя убить, в конце концов. — Попробуй. — И что? Сломаешь мне жизнь? Может, не её, а сразу, не размениваясь по мелочам, позвоночник? Мало ли. Может, ты ещё и в этом плане извращенец. Будешь смотреть на неподвижное тело, умиляясь полученной картине. Назовёшь её «Гордыня усмирённая, сопротивление сломанное», будешь своим конченым дружкам за большие деньги показывать. Или не только показывать... Ты, насколько мне известно, с моральными уродами всех мастей дружбу водишь. Не удивлюсь наличию среди них и таких вот ублюдков. — Попробуй, — повторил Бенджамин. — Увидишь, что я сделаю. Это не только позвоночник тебе сломает. Это вообще живого места на тебе не оставит. — Ты... — Помни, — протянул Бенджамин. — Помни о тех, кого любишь. И заботься об их безопасности. Твоё послушание — гарантия их спокойствия. Или хочешь, чтобы следующий бой закончился трагедией? Например, смертью одного из бойцов? Представь себе, это несложно организовать. Особенно, если у тебя имеются нужные связи и правильные знакомства. У меня они имеются, потому устроить развлечение довольно просто. Будет несчастный случай, будет морока, но... Я щедро оплачу все издержки и расходы. Никто не заметит возникших проблем и препятствий, они сами собой разрешатся. Эдриан отвлёкся от созерцания зала и удивлённо посмотрел на визави. Тот довольно улыбнулся. — Ты... — снова начал Эдриан и снова же подавился невысказанными словами. — Откуда знаю? Откуда нужно. Тебя это не касается. Прими к сведению. Знаю, и всё тут. Ничего больше. Попытаешься уйти, и я с лёгкостью сброшу эту фигуру с доски. Или ты забыл мой урок? На твоих руках будет много крови. Сначала он. Потом его приятель. Те немногие, к кому ты эмоционально привязан. Перебью их всех. Никого не останется. Так каким будет ответ? Ты соглашаешься на игру или пытаешься сбежать, подставляя своих друзей? Эдриан стиснул зубы. Так сильно, что услышал скрежет. — Ты соглашаешься, — вынес вердикт Бенджамин, подтаскивая Эдриана к столу и заставляя встать рядом. — Положись на свою интуицию и, возможно, уже этим вечером мы с тобой распрощаемся. Давай, Эдди. Возьми себя в руки и начинай угадывать цвета. Чисел я не прошу, потому вырваться просто. Свобода совсем рядом. Он солгал. Свобода была далеко, и с каждым новым словом, срывавшимся с губ, отдалялась сильнее. Эдриан называл цвета. — Чёрный, чёрный, чёрный. Он выиграл трижды. А потом зачем-то назвал красный, посчитав, что всегда одно и то же выпадать не может. Изменил выбранному варианту, и удача от него отвернулась. Обиделась, наверное. Когда Эдриан сказал красный, выпал чёрный. Когда вернулся к варианту «чёрный», начал выпадать красный. Спустив большую часть фишек, Бенджамин повернулся к Эдриану, и произнёс с торжеством, которое и не пытался скрыть: — Проиграл. Остаёшься со мной. Шанс на освобождение был. Не сложилось. Ты теперь навсегда мой. Прими это и смирись. Он протянул руку и потрепал Эдриана по щеке. На дворе стоял декабрь. В январе Бенджамина не стало. -4- Эдриан стоял на берегу озера. Холодное и тёмное, оно завораживало и манило к себе. Поверхность постепенно покрывалась льдом — диковинный узор, крупные острые кристаллы, выстроившиеся в ряд, по обе стороны от узкой дорожки, по которой предстояло пройти. Эдриан чувствовал, как холод окутывает его со всех сторон. Из приоткрывшихся губ вырвалось облачко пара. Он поднёс окоченевшие ладони ко рту, чтобы подуть на них и попытаться хотя бы частично согреть, но вместо этого замер, подобно изваянию. Ладони были в крови. Тёмный витиеватый узор покрывал руки от кончиков пальцев, терялся под манжетами рубашки и доходил до локтей. На сгибе локтя красно-чёрные полосы становились нежно алыми, а после и вовсе исчезали, будто их не было. Где-то вдали мерцали отблески свечей, играла траурная музыка, летели с небес чёрные лепестки перекрашенных роз, и рассыпались по сукну фишки, знаменовавшие проигрыш. Ты теперь навсегда мой. Этот шёпот Эдриан мог узнать из тысячи. Узнать и сразу же впасть в состояние оцепенения. Узнать и начать озираться по сторонам в поисках тяжёлых предметов, которые можно опустить на голову своему как будто бы благодетелю, вымещая все чувства, накопившиеся за несколько месяцев пребывания у него в плену, заставляя его прочувствовать сотую их часть. Бояться, умолять о пощаде, закрываясь руками и понимая, что все просьбы пролетят мимо ушей. Их никто не услышит, а если услышит, то проигнорирует. Потому что пустые и грязные люди не способны на сострадание. В них нет света, нет сияния, нет благородства. В них — худшие качества, в них — страхи, копившиеся приличное количество времени и переродившиеся в озлобленность, в стремление отомстить, взять реванш за былые унижения. Тёмный лёд, сковавший озеро, постепенно покрывал снег. Мёртвые белые бабочки. Эдриан наклонился, набирая полную пригоршню. Снег таял, по пальцам струилась красная вода — не слабого розоватого оттенка, а густая и насыщенная, от одного взгляда на которую бесконечно мутило. Характерный запах железа тошноту усиливал. Последнее дыхание угасающего дня. Холод вдоль позвоночника, вой ветра. Дом пугающий, огромный, пустой и как будто открытый всем семи ветрам, ворвавшимся внутрь одновременно. Битые чашки, порезы на пальцах, сорванные лепестки, рассыпанные по кровати. Кожа в белой пыли, кусок бумаги, который необходимо сжечь, как можно скорее, щелчок зажигалки, несколько холостых попыток и соскальзывающих пальцев, прежде чем получится довести задуманное до последней точки. Спи, моя прелесть. Спи всегда, никогда больше не просыпайся. Эдриан сделал первый, не слишком уверенный шаг. С пальцев продолжала стекать кровь, оставляя на снегу тонкие красные полоски. Следы, способные выдать всем и каждому его местонахождение, в то время как единственное, чего он хотел — спрятаться от пристального внимания. Второй шаг дался проще, третий и последующие — совсем легко. Он почти добрался до противоположного берега, как толстый, казалось, лёд под ногами раскололся с оглушительно громким звуком, покрылся множеством трещин. Мгновение, и Эдриан очутился под водой. Закричать, позвав на помощь, не успел. Вода заполнила рот, вода тянула ко дну, погружая в ледяное забвение. «Помоги мне», — подумал он, борясь с наплывом воды, густой, как патока, затягивающей его всё глубже и сильнее. «Пожалуйста, помоги мне». Он протянул руку, не ожидая, что кто-то за неё ухватится. Никто бы этого и не сделал. Никто не узнал бы, как закончилась эта жизнь. Никто. Помоги мне. Помоги же. — Чем? — раздалось в тишине, и Эдриан широко распахнул глаза, едва не заорав от неожиданности. — Какого?.. — процедил сквозь зубы, пытаясь нашарить на прикроватном столике лампу. — Что ты здесь делаешь? Попытки успехом не увенчались. Он не успел дотянуться до ночника. Джулиан перехватил его за руку. Забросил её на плечо, предлагая заключить себя в объятия и не принимая отказов. От него тащило спиртным и разнообразными женскими духами, смешавшимися в единый аромат. Запахи между собой не сочетались, а потому скорее отталкивали, нежели привлекали. Джулиану было наплевать, какое впечатление столько эффектное появление производит на окружающих. — Так чем тебе помочь? — поинтересовался он, упираясь одной ладонью в матрас, а второй оттягивая воротник футболки Эдриана, словно намеревался её разорвать и приноравливался к этому. Не то чтобы у него были серьёзные намерения, не то, чтобы ему нужен был этой ночью секс. Настроение просто оказалось подходящим, и он вовсю развлекался. Да уж. Действительно. Развлекался. Закрытая вечеринка в Вегасе. Несколько победительниц конкурса, получивших в качестве заслуженной награды возможность оторваться вместе с группой в клубе, и, несомненно, воспользовавшихся подвернувшимся шансом. Эдриана, как постоянного участника команды в этом туре, приглашением не обошли, и он действительно собирался повеселиться вместе со всеми. Однако решимости его хватило минуты на две, не более. Она испарилась сразу, стоило увидеть Джулиана, положившего руку на талию какой-то девушке. Джулиан что-то шептал поклоннице на ухо, склонившись близко-близко, и по сторонам не смотрел, потому едва ли заметил присутствие поблизости Эдриана. Его действия не были игрой или паршивой попыткой вызвать ревность — вполне естественный порыв, который Джулиан не стал пресекать, а поддался. Он наслаждался жизнью, а всё остальное не имело значения. Эдриан выскользнул на улицу, оставшись незамеченным. О его уходе знали телохранители, группа и их стафф пребывали в счастливом неведении. Оплатил такси и вернулся в отель, окончательно утвердившись во мнении, что решение — оборвать все связи прямо сейчас более чем благоразумное. Это очевидно. Чем дольше он держится рядом с Джулианом, тем сильнее разрушает себя и активнее занимается селфхармом, оставляя шрамы. Наличию их радоваться не приходится — не такие уж они красивые и эстетически привлекательные. Отнюдь не украшение. Во всяком случае, не для него. У других они светлели, а на его коже продолжали гореть яркими линиями, независимо от того, сколько времени проходило. Правда, видел их только он сам. — Свалить отсюда и дать выспаться, — отозвался Эдриан, пытаясь убрать руку, но Джулиан склонил голову, зажимая между плечом и шеей, не позволяя вырваться из своеобразного захвата. — У тебя был плохой вечер? — протянул насмешливо. — У меня была плохая жизнь. — Всегда? — Вообще — да, но с тех пор, как встретил твоего дядюшку и имел неосторожность сказать, что мне понравилась лекция, а не показать ему средний палец, удалившись без объяснения своей мотивации, она стала в несколько раз хуже. — Неужели? — Отвали, Синклер. Я серьёзно. — Тебя не было на вечеринке, — произнёс Джулиан, не спрашивая, но констатируя факт. — Не было. — Почему? — Решил, что так будет лучше. Не стал смущать своим присутствием. Но тебе, кажется, и без меня было очень весело. — Очень, — согласился Джулиан. — Вспомнил молодость и с энтузиазмом постпубертатного задрота лапал стриптизёрш с большими и очень большими сиськами? — Ты невероятно догадлив, — хмыкнул Джулиан и засмеялся, опустив голову. — Да. Именно этим я и занимался. — Решил сменить вид деятельности, переквалифицироваться из исполнителя в продюсеры и собрать второй состав «Butcher Babies»? Ну, или первый их прямых конкуренток? — Нет. Просто развлекался. — Отлично. Рад за тебя. — Это было почти так же прекрасно, как в самый первый раз. И жаль, что ты решил запереться в четырёх стенах, а не составил нам компанию. Точнее, мне. Сначала у меня была скучная вечеринка с поклонницами, где я держал себя в строгих рамках, помня об условиях, поставленных Челси. Никаких провокационных выходок, способных поставить пятно на репутации. Никакого алкоголя. Сок, как на детском утреннике и комплименты вместо предложений потрахаться. Но потом, когда они отправились по домам, я решил повеселиться и свалил в другой клуб. Там было гораздо лучше. Гораздо. — Так и возвращайся к ним, — предложил Эдриан, выразительно вскинув бровь. — Развлекайся, наслаждайся, восторгайся дальше. — Что-то не устраивает? — Нет. Вообще нет. Охренительно всё. — В конце концов, где ещё уходить в отрыв, если не в Вегасе? Где? Повторил тише, склонившись совсем близко и коротко прикоснувшись губами к шее Эдриана. Ответом Джулиану стало молчание. Эдриан не собирался отвечать на глупые замечания и поддерживать разговор, безумно его раздражавший. — Где? — снова произнёс Джулиан, отстранившись, чтобы стянуть с себя куртку, пропахшую чужим парфюмом и сигаретным дымом. Он швырнул вещь на пол и вновь навис сверху, вклиниваясь коленом между бёдер. — А... Всё. Я понял, — продолжил Джулиан, внимательно вглядываясь в лицо Эдриана. — Мы обиделись и будем до последнего держать рот на замке, показывая, насколько нас зацепило. Тебе не кажется, что это слишком глупо и по-детски? — Тебе не кажется, что я просил оставить меня в покое и перестать действовать на нервы? — Что на тебя нашло? Если мне не изменяет память, а она этого точно не делает, мы заключили соглашение определённого рода. И оно не подразумевало любви до гроба и вечной верности. Ты просто... — Кукла, — подсказал Эдриан. — В которую можно тыкать хреном в любое время дня и ночи, если появится желание. Отмывать от спермы, вытирать полотенцем, укладывать в коробку и убирать до следующего раза. — Не совсем. — Да не имеет значения: совсем или нет. Не имеет. Вообще. Никакого. Значения. Мне оба варианта одинаково противны. — И? — усмехнулся Джулиан. — У нас переоценка ценностей и внезапное пробуждение чувства собственного достоинства? До сегодняшнего дня тебя всё устраивало. Или мы просто давили в себе слёзы, а теперь собираемся выплакать их. Мини-спектакль для единственного зрителя? — У нас билет на самолёт до Нью-Йорка, — ответил Эдриан, глядя немигающим взглядом. — Уже завтра. А зритель берёт и идёт на хуй. Можно прямо сейчас. Представление окончено. Сезон закрыт. Артисты уволены. Я сам себя увольняю, ты можешь не стараться. — Рассчитываешь, что я стану упрашивать тебя остаться? — спросил Джулиан, прихватив Эдриана за подбородок. Подушечка большого пальца погладила уголок рта. Обманчиво-ласковый жест. Было почти больно. Почти... Эдриан не удивился бы, узнав, что в чужой голове бегущей строкой проходит мысль о том, как эффективнее сломать ему челюсть. То ли быстро. То ли, напротив, медленно. Старательно растягивая процесс и наслаждаясь страданиями жертвы, подвернувшейся под горячую руку. — Нет, — ответил Эдриан. — Не рассчитываю. — А почему? — Потому что прекрасно знаю: ты не станешь этого делать. Я так думаю. — Правильно думаешь, — процедил Джулиан. Хватка ослабла, и больше не было давления — временная передышка перед тем, как эмоции снова дадут о себе знать. О, да. Всё верно. Ни единой осечки. Эдриан закрыл глаза и усмехнулся, почувствовав, как ворот футболки потянули повторно. Гораздо сильнее, чем в первый раз. Запрокидывая голову, в голос захохотал, когда раздался треск рвущейся ткани. Как по нотам. От и до. Симфония боли, физической и душевной, звучащая в ночной тишине. Что бы ты ни говорил, ты пристрастился, Джулиан. Закономерность. Снова, и снова, и снова... И это самое мерзкое, что могло случиться в твоей жизни, не так ли?
