Нюхач

— И давно ты ему позвонил? — Да сразу же, как только ты — мой друг, в двери нарисовался!       Вот и расстояние-то, вроде бы, маленькое — всего-то пол метра, а мне вполне хватает несильного замаха, чтоб его тело резко откинуло назад, на спинку, отпружинило от мягкой обивки и вернуло по инерции обратно, звучно приложив уже мной ранее разбитой мордой прямо об до блеска отполированную чьими-то заботливыми руками мраморную столешницу. (Ну не удержался я!)       Раздраженный до мурашек и вставших волос на загривке, приподнимаю его голову за волосы и вглядываюсь в лицо уже явно отъехавшего в страну Нирванию Свята. Что я в нем пытаюсь рассмотреть? Кто его знает… Может, ищу следы предательства, хоть какую-то незамеченную мною ранее черточку, изобличающую его и его гнилую душонку?       Но… Пусто. Не нахожу. Все тот же смазливый анфас и профиль, ну, если не считать разбитой губы и юшки, смачно текущей из носа на подбородок, и ничего нового, незамеченного ранее в упор не вижу!       Психую еще больше, разжимаю пальцы — башка омеги снова здоровается с той же поверхностью, а пофиг. В бешенстве хватаю со стола его навороченную трубу. Зло тыкаю в кнопки (проще так, чем вспоминать как подписан абонент), набираю нужные цифры, которые давным-давно отпечатались на подкорке лазером, что на той визитке. Наждаком по нервам, его нетерпеливое и взволнованное: «Свят?! Ну что? Все получилось?», и из пережавшего спазмом горла вылетает шипящее: «И ты, Михась? Ну вы и…».       Жму отбой и отшвыриваю от себя ни в чем неповинный гаджет, наблюдая, как он плюхается светящимся экраном на дальний угол дивана, подпрыгивает и, красиво извернувшись, снова шмякается, но уже на пол. Интересно, экрану уже хана или его обладатель расщедрился и прикупил хорошую защитку? А хотя… Если что, он мне должен больше… Намного больше!       Больно! Как же, сука, больно! Чувство такое, будто мне в солнечное сплетение со всей дури врезали, вдохнуть тяжко, в глазах двоится… А подсознание в это время истерично ржет и приговаривает: «Ох и попал ты, Тоша. Попал по самое не балуйся. Провалился в болото по темечко, а дна как нет — так его и не видно. Как выбираться-то будешь, а? И интуиция у тебя хреновее, чем у того же морского котика, который прёт в бассейн поплавать с «милыми» рыбками-касатками. Дурак ты, Тошенька, одним словом — дурак. Касатки были милые, пока сытые!»       Выхожу из-за стола, нужно проверить еще одну свою догадку. Распахиваю дверь и сам себе удовлетворительно киваю. За ней, привалившись к противоположной стене, скучает незнакомый мне шкафообразный амбал, который, при моем появлении, резко выпрямляется и настороженно всматривается в мое лицо, чуть ли не высверливая во мне дырку.       М-да, подстраховались-таки, уроды! Но, была не была. На ходу импровизирую, прикидываюсь пьяным в зюзю и, шало улыбаясь, вываливаюсь из дверного проема прямо в руки так вовремя подоспевшего ко мне на помощь Альфа-самца. Обхватываю его руками за талию, притираюсь бочком и заплетающимся языком еле-еле выговариваю по слогам: — Мне, ик, бы, и-и-ик, попи-и-исать! Э-э-э, ик, в туалет, во! Надо, ну это, корочь, оч-чень! Вот прям счас, Ик!       Обмякаю в его сильных руках, но из-под неплотно прикрытых век зорко слежу за явно отображающимся на его лице мыслительным процессом. Эмоции как на ладони: ступор, опаска, нерешительность, и вот, наконец, быстро и единственно правильно принятое решение. — Может, тебя провести? Эк как тебя разморило! Боюсь, сам ты не дойдешь…  — А да-авай! — мгновенно подхватываю его инициативу, уже чувствуя, как меня, словно пушинку, приподнимают и бережно, чтоб не расплескать, несут к упомянутому отхожему месту. Я же вовсю наслаждаюсь приятным процессом транспортировки меня красивого, беззастенчиво вешаясь на могучую шею такого недалекого, но вполне себе добродушного охранника. Даже жаль его, немного, самую чуточку!       Но тут, как черт из табакерки, навстречу нам из-за поворота чинной походкой (так же не вовремя, как и само его рождение) выходит Роман-скотина-Александрович. Недолго думая (мне терять особо уже нечего), разворачиваю голову в сторону доброхота и впиваюсь в его губы жарким поцелуем. Кажись, переигрываю… От неожиданности тот чуть меня не роняет! Быстро смекаю и резко меняю тактику. Уменьшаю напор и уже более нежно облизываю его губы, языком пытаясь их разомкнуть. Мне, после секундного замешательства, идут навстречу, впускают.       Исследую новые территории, посасываю его язык, касаюсь неба и слышу его удивленный полурык-полустон. Моя рука оказывается в его волосах. Медленно перебираю пряди, попутно стараясь удержать его голову на месте. Его же руки смыкаются на мне мертвой хваткой и инициативу в поцелуе у меня резко перехватывают.       Задыхаюсь от накатывающего на самого себя омерзения и от всей ситуевины в целом. Но, а что еще я могу сделать? Как еще доказать, желательно наглядно, свое право на самостоятельность и возможность выбора? Которого, к слову, меня, не спросясь, нагло лишили!       Меня притискивают еще ближе, под самую попу и… И в следующую же секунду я отправляюсь в свободный полет, быстро закончившийся увесистой оплеухой и жестким приземлением на пол, точнее — на не слишком-то мягкую ковровую дорожку. Не до конца прочувствовав всю прелесть своего положения, или, правильнее сказать — полулежания, как меня через пару-тройку секунд снова отрывают от пола и мотыляют в разные стороны, как нашкодившего несмышленыша! — Тош-ш-ша, ты что, зараза мелкая, себе позволяешь? С трудом собрав мысли в кучку, а глаза на объект тряски, дерзко отвечаю: — Спать, есть, дышать или Вы, Роман Александрович, что-то другое имеете в виду?       Наглость — это мое второе счастье, (первое — это гибкость мышления!). Роман от такого нежданчика аж в лице переменился и как-то неестественно замер. Я надеюсь, что у него от меня стрясся чисто культурный шок, а не новая стадия бешенства, но, что бы это ни было, теребить хоть перестал, гад, и то счастье (а если учесть размеры мною выпитого, то и разумная предосторожность). К стеночке, правда, за тонкую шейку аккуратненько прижал и в глаза мои наглые своими зенками впялился! И что там интересного? Одна бравада во всю ширь плескается, а страх так за нею заныкался, что его оттедово вообще не видно, не слышно. — Ну ты и дурик, солнце! — с некоторой долей восхищения (я прям возгордился) отметил Альфа слегка повеселевшим голосом. — А если б я не сдержался и прибил бы тебя? Что тогда? — Ну… отмучался бы по-быстрому. Тем более, что ты у меня и так поперек горла стоишь! Бесишь! — застенчиво и очень вежливо отвечаю ему я. — Потрясающе! Твоя логика обезоруживает! — он неожиданно улыбается, правда, от его радостного оскала мне становится очень неуютно, остро хочется взять где-нибудь ма-а-а-аленькую сапёрную лопатку, быстро-быстро закопаться под землю и провести там некоторое время, пережидая взрыв и ни в коем случае не высовываясь наружу. — Мне только одно не понятно, солнышко — когда это я успел тебя выбесить? Может, объяснишь? — Ты бесишь меня одним только своим существованием! На меня с недоверием посмотрели, но промолчали. Правильно! Не стоит меня выводить. Когда я пугаюсь, сам себя боюсь… — Эй! Поставь, где росло! — промолчать-то промолчали, вместо этого легко закинули попой к верху, на плечо и понесли в недавно мною поспешно покинутый чилл-аут. Ну блин, что, других мест для разбора полетов нету? Чего сразу в пансионат не поехать, а уж там, в тишине и полном покое, меня уже спокойненько, с чувством, с толком, с расстановкой, прибить?!       Ах да, а где, собственно, шкафчик-доброход? Когда смыться-то успел? Бросил бедного, пьяного омежку на растерзание чужой наглой роже, которая и рукоприкладством-то не побрезговала! Нет бы, чтоб отвлечь его на себя, защитить меня своей широкой грудью, всего из себя такого сивого и убогонького! Так нет, где там, свою задницу спасать ринулся! Вот же измельчали нынче Альфы! Не телом, тут у них все, как всегда, а душой! Одни трусы кругом и предатели, тьфу, блин!       Но, в данной ситуации мне рыпаться нет резона, да и деваться, по сути, некуда, поэтому я молча качусь обратно. Терплю легкое поглаживание под коленкой. Молчу на наглую конечность, скользящую по бедру, и прикидываю, как мне стоит извернуться, чтобы вмазать этой оборзевшей скотине хоть в какое-нибудь чувствительное место.       Потом так же послушно состыковываю свою пятую точку с предложенной мне орбитой. Окидываю незаинтересованным взглядом и так знакомое до трещинки помещение. Где-то за тщательно заныканным за броню пофигизма болью радуюсь — змея все-таки уже очухалась и уползла в свою нору. Не знаю, чтоб я еще этакого учудил, попадись мне сейчас на глаза мой «закадычный друг».       Стараюсь не ерзать под пристальным взглядом Романа, делаю абсолютно невинное лицо, а-ля откуда кровь — не ведаю и слыхом не слыхивал, беру в руки шпажку и увлеченно ковыряю дыру в тарелке с нарезкой, попутно жалея, что осталось всего-то полбокала ядреного пойла.       Роман чуть морщится, махом садится напротив меня и, крепко переплетая пальцы, смотрит на меня в упор, наморщив лоб. У него на скулах играют желваки так, что мне даже не напрягаясь видно, как тени скачут туда-сюда по его квадратной челюсти. Вижу, что он не понимает сложившейся ситуации, чувствует подвох, но где он зарыт, пока не улавливает. Злится. Сжимает зубы.       Наблюдает за моим каменным лицом, за синяками под уставшими глазами. За тем, как я отставляю бокал и смотрю показательно — прямо ему в глаза. Шумно выдыхает свою просыпающуюся злость и делает большой глоток из моего бокала. Снова откидывается на спинку. Скашивает взгляд на дверь, потом на меня и усмехается, шире разводя колени. Ждем-с?! Интересно, а чего, или, правильнее будет сказать, кого?       И правда. Не прошло и пяти минут тяжелого, что та жаба на груди, гнетущего по всем позициям молчания, как дверь распахнулась и в чилл-аут вошел сначала официант, с тяжеленным подносом всякого разного вкусного, а за ним с гордо поднятой головой важно вплыл и сам Герман, сука, Батькович.       Улыбается гиена, как самый радушный хозяин. Протягивает руку Роману, недовольно косится на меня и быстро оценивает шансы на присесть и поговорить. Но их нет. Я сижу с одного края дивана, на втором сидит Ромыч, и не знаю как он, но я даже близко не собираюсь сдвигаться. Пусть постоит. Просители всегда должны выпрашивать стоя. Ну, или на коленях, но это, к сожалению, не наш вариант.       Ромыч тихо хмыкает. Он тоже оценил дислокацию и моя вредность по ходу пьесы его изрядно повеселила. Пофиг! Пусть почувствует не на своей шкуре, каким я бываю мстительным!       Неужели и правда этот дебил собирается торговаться за меня в моем же присутствии? Я что, неодушевленный предмет, или и того хуже — бесправный раб? Как там Свят говорил: «Услуга за услугу!», так кажется? Так вот, сегодня я кому-нибудь да обломаю удовольствие! Роману, кошаку драному, уже, к сожалению, не получиться, хотя не стоит зарекаться, еще не вечер, а вот отомстить «другу» здесь и сейчас уж очень хочется, аж свербит!       Тем временем Герман наконец осознает, что весь так тщательно продуманный ими план трещит по швам. Что я абсолютно трезв, хотя уже должен был изображать в это время дрова. Что Роман зол и явно не доволен чем-то, а это есть нехорошо для так необходимого ему сейчас важного разговора.       Что все снова, в который уже раз, пошло по пизде из-за маленького говнистого нищеброда, зарабатывающего какие-то копейки за мытье чужих полов, зато возомнившего о себе черт знает что! Но отступать ему некуда. Это понимаю я, это понимает Роман и, конечно же, это понимает и сам Герман.       Мне противно, противно смотреть как нЕкогда, и это было не так давно, уважаемый мною человек лебезит и пытается выбить для себя поблажки и уступки. Чуть ли не шаркая ножкой, напоминает об уговоре и нервно кидает неприветливые взгляды-косяки на безучастного меня, цедящего с отсутствующим видом вновь принесенное свежее пойло и мечтающего все-таки сегодня нажраться и отрубиться, как на живое подтверждение выполненных им оговоренных раннее условий.       Все его важность и надменность сдулись, как воздушный шарик, а лоск слетел под тяжестью испытываемого унижения, как слетают с дерева подхваченные холодным ветром листья, обнажив так не вовремя до сих пор стыдливо прикрытую свежей зеленью чернеющую кору и скрученные узловатые ветки-вены.       Сразу вдруг становится понятно, что этот месяц дался Герману совсем не легко. Сейчас же, когда все наносное ушло, открыв суровую правду, вид измученного, вымотавшегося Альфы уже не вызывает желания позлорадствовать и насладиться местью. Но, сочувствую ли я ему? Нет! Ни грамма.       Он взрослый, здравомыслящий Альфа. Он бизнесмен, в конце-то концов! Он должен был отвечать за свои ошибки и промахи сам, а не пытаться спасти свою шкуру и любимый бизнес за чужой дармовой счет. За мой счет!       Перевожу взгляд на Романа. На его лице написано большими буквами одно единственное слово. БРЕЗГЛИВОСТЬ       Он, со скучающим видом развалившись на диване, чуть покачивает головой в такт жарким просьбам Германа, но трактовать этот его жест как согласие на предоставляемые ему доводы или же как на просто привычку «дирижировать» было невозможно.       Но вскоре и это ему надоело. Роман прервал поднятием руки клятвенные заверения, что такое никогда больше не повторится и, с некоей ленцой растягивая слова, сказал: — Раз обещал, то подумаю.       Не добившись более определенного ответа, Герману пришлось удовлетвориться тем, что ему дали, и, прежде чем удалиться, рискнуть и пожелать нам приятно провести вечер в ЕГО клубе. Не услышав возражений на этот счет, он уже более бодро покинул чилл-аут.