Нюхач

      На пороге изваянием застыл А-отец моего суженого, Яков Александрович, наяву и воплоти. Мокрый…       Остановись, мгновение — ты прекрасно подходишь для самоубийства! Я боялся даже вдохнуть, чтоб, не дай бог, не разрушить эту хрупкую тишину и не спровоцировать главу семейства на какое-нибудь действие, сто пудово носящее насильственный и членовредительский характер мне, любимому. Его охреневшее лицо еще пару секунд не меняло своего в верхней степени удивленного выражения, и я уже понадеялся на чудо (инфаркт, сотрясение мозга с потерей памяти, отказ двигательных функций. Да мало ли что еще?) Но чудо, как и все остальные мистические помощники вплоть до моего ангела-хранителя, сегодня явно взяли отгул. Замешательство у Яковлевича прошло слишком быстро, будто его и в помине не было. Подобрался, принюхался и так скривился… Что я понял — я не хочу умирать, я еще так молод! Да блин! Даже если бы и не очень молод… все равно не хочу! В меня вперился внимательнейший, холодный и острый, как лезвие скальпеля, взгляд. Ужасное, неотвратимое как сама смерть наказание читалось в каждом шаге приближавшегося Альфы. — Смело, но глупо! Хотя… Чего еще можно ждать от недообращенного? Явно не манер! Жду через двадцать минут в кабинете. Приведи себя в порядок. Время пошло. Ах да…       Он кинул ключ на кровать, пренебрежительно оглядел всего всклокоченного меня и ушёл, громко хлопнув дверью. Гроза миновала или только набирает обороты?       Заветный ключик провернулся, и я оказался на свободе, призрачной, как и все… Размяв кисть и с неудовольствием осмотрев натертости и припухлости, рванул в ванную и споткнулся при входе, чуть не клюнув носом в ободок умывальника. И что это было? Поворот на девяносто градусов и… — О, да это же мои шмотки влажной бесформенной кучкой валяются! Видимо, их бросили там же, где и бесцеремонно с меня содрали.       Я, подавив тяжелый вздох и, чего уж там, приятные воспоминания теплых рук, подобрал вещи, встряхнул. Оглядел на предмет пятен и дыр и в темпе вальса метнулся на лоджию сушить.       Не, я не дурак, конечно понимаю, что за такое короткое время они вряд ли просохнут, но чем черт не шутит?       Распахнул окна, создав приличный сквозняк, и с чувством безысходности поплелся обратно в душ. Будь что будет, но стоит все-таки привести себя в божеский вид, а то как-то не комильфо. Где-то на задворках сознания появилась глупейшая идея вместо помятых тряпок обмотаться простыней на манер тоги и в таком виде явиться пред ясны очи точно взбешенного Александра Яковлевича, но усилием воли я постарался отогнать эту самоубийственную мысль подальше. — М-да, иногда мне кажется, что я чокнутый, в остальное же время я в этом абсолютно уверен.       Отмывшись и одевшись в еще сыроватые шмотки, сайгаком поскакал по ступенькам к дальней двери кабинета. Что меня там ждало, старался не думать, справедливо решив, что сориентируюсь по обстоятельствам.       Возле заветной двери, чуть притулившись к стене, стоял неизвестный мне омега на вид лет тридцати-сорока пяти — точнее определить по внешности было довольно сложно. Он был как раз из той породы, когда с возрастом омеги только хорошеют. Решив проигнорировать взволнованного и явно чем-то расстроенного незнакомца, ибо своих проблем выше крыши, я обошел его по дуге и уже потянулся к ручке, как меня ухватили за запястье совсем не нежные пальцы.       Омега дернул за кисть, разворачивая меня к себе, и с некоторой долей недоверия в голосе произнес: — Это ты истинный моего сына?       Я испуганно поднял глаза и вздрогнул: прямо передо мной было надменное, но ужасно красивое лицо оборотня. Эти необыкновенные глаза с вытянутым зрачком завораживали своей красотой и одновременно наводили ужас, вызывая чувство близящейся опасности, к которому обязательно стоило прислушаться и свалить из этого непонятного места, а не переть вперед, как танк на амбразуру. Внимательные глаза следили за каждым моим движением, прощупывали и проходились, кажется, по всем внутренним органам, не забыв заглянуть прямиком в сердце.       Оценивает меня? Выискивает слабые места, чтобы при возможности ткнуть туда ножичком?       Я лихорадочно копался в памяти, пытаясь вспомнить хоть что-то, хоть какие-нибудь крохи информации об О-муже Яковлевича. Увы, тщетно. Его никто, никогда не видел! Мне повезло? Искренне сомневаюсь! Молчание затянулось, а время, отведенное мне, почти закончилось… Как вдруг омега, что-то решив для себя, сказал: — Анатолий! Да черт с ним, Тоша… Будь осторожен и почтителен… От твоего поведения будет зависеть не только жизнь моего сына, но и твоя. Рома… рассказал мне о твоем норове… лучше обуздай его, пока не поздно! Он что-то еще хотел добавить, но дверь открылась, и мне пришлось войти в образовавшийся проем.       В кабинете сидело много народу. Александр Яковлевич, мой благополучно найденный истинный — Ромаш. Неизвестный мне, но довольно пожилой мужчина-альбинос представительной наружности. Да неужели все по мою душу? К Альбиносу со спины жался молоденький, но уже с высокомерными замашками омега. При виде меня он отреагировал как-то чересчур уж странно.       Почему-то нагло-раздевающе уставился на меня, а потом вообще отвернулся и скривился, наморщив свой аристократический нос. Что за фигня? Я этого хмыря впервые вижу, с чего такая странная реакция?       У окна же застыл деловитый бета — сразу видно, юрист (да и пахло от него чернилами и бумагой) и, как ни странно, он единственный в кабинете не проявлял ко мне никаких отрицательных чувств, что в общем-то несильно обнадеживало. Остальные присутствующие были обеспокоены моим появлением в разной степени и, не сговариваясь, уставились на меня прожигающими взглядами!       Вот блин, да тут целое собрание, а я в таком виде! Хмурюсь и чувствую себя не в своей тарелке — посмешищем, или лучше сказать — шутом, на которого собрались поглазеть от безделья высокородные зеваки. А вот хрен вам! Выкусите! Я не нашел ничего лучшего, чем издевательски поклониться и, выпрямившись, насмешливо поздороваться. Помирать, так с музыкой!       Роман, а именно он открыл для меня дверь, предупреждающе цыкнул и, оттащив меня в сторону, встал за моей спиной. (За-а-щитник хренов!) Представил меня всей чеснОй компании и собственнически ухватил за плечи, не давая вырваться и отойти. Яковлевич, оглядев всех и подождав, пока его благоверный займет свое место подле него, начал вещать, попутно просвещая меня, как новоприбывшего:  — Как большинство из вас в курсе, сегодня было созвано экстренное собрание Совета Старейшин. На повестке дня остро стоял вопрос о том, что мой наследник — шериф Краснодарского края, который, кстати, обязан оберегать и поддерживать порядок и закон, сам же его осмелился нарушить. Разорвал без моего ведома прежнюю договоренность о браке и, в обход устоям, связал себя с человеческим Омегой. Назвав того своим истинным. Это довольно редкое явление для оборотней. Совет Глав был несколько шокирован известием, что связка шерифа и омеги произошла с грубыми нарушениями нескольких древнейших правил, а так же без подтверждения самого факта истинности свидетелями… Главы решили не медлить и рассмотреть это дело в экстренном порядке… Вдаваться в подробности не буду, но, посовещавшись и приняв во внимание вовремя предоставленные Романом смягчающие обстоятельства, в принципе, как и другие не менее важные факторы, они возложили окончательное решение о наказании и статусе пары моего сына на мое усмотрение.       Чуть приподняв вопросительно бровь и оглядев меня, будто просветив рентгеном, старый хрыч, чуть прищурившись хищными глазами, тихо поинтересовался:  — Приходько Антон Вениаминович, находитесь ли вы сейчас в здравом уме и твердой памяти?       О, вот значит как! Хотя, после того, что я недавно учудил, и будь на его месте, то я б, наверное, тоже сначала поинтересовался бы об вменяемости, а уж потом вернулся бы к насущным проблемам. — Да! — залихватски козырнув и мило улыбнувшись ему во все тридцать два, отвечаю: — Абсолютно вменяем, сэр! Яковлевич, еще чуть нахмурившись, хотя куда уж больше, задает следующий насущный вопрос, но уже по делу, ледяным тоном: — Подтверждаете ли вы утверждение Романа Александровича о том, что вы являетесь истинными друг другу?       Вот оно! Вот то, что поможет мне избавится от Альфы и всей этой белиберды! Вот оно! То, что поставит, наконец-то, жирнющую точку в провальных недоотношениях и вернет мне свободу и мечты! Всего-то соврать! И пусть где-то в глубине души что-то ворочается и противится этому решению, я его не изменю! Набрав воздуха в легкие и проигнорировав сжатые до хруста плечи, отвечаю: — Нет! Я не ощущаю Романа Александровича как истинную пару, не чувствую связи, а соответственно и не являюсь его истинным! — меня встряхивают за плечи, но я, превозмогая боль, продолжаю — Я считаю, что произошла чудовищная ошибка! Прошу Главу клана отпустить меня и гарантировать защиту!       Все замерли. В кабинете повисла недоуменная, звенящая тишина — видимо, никто не ждал такой заявы, и только злое, шипящее дыхание за спиной давало понять, что время не остановило свой бег, а все так же движется вперед, по заданной Богом траектории. Альбинос, как ни странно, первым пришел в себя, скривился, будто сожрал килограмм лимона, и заверещал, как потерпевший: — Что все это значит? Разыграли здесь какой-то фарс! Да еще и истинность приплели! Уму непостижимо… Да это чистой воды заговор! Ваш сын пометил человеческого омегу и этим наиглупейшим поступком разорвал все наши с вами предыдущие договоренности! И, что более важно, поставил под угрозу, а точнее, практически опозорил меня и мой род, отменив помолвку с моим чистокровным Ильей. Да вы… мошенники! Я требую немедленной сатисфакции! Пламенную речь разозленного альбиноса прервал абсолютно спокойный голос беты: — Есть возможность и без слов подтвердить или, если уж на то пошло, опровергнуть истинность этой пары! Ведь слова могут лгать… Яковлевич резко повернулся на голос и, чуть поразмыслив, сказал: — Вы же знаете, что последствия могут быть пагубны как для одного, так и для другого… — Если ваш сын… Я надеюсь, вы ему верите? — И, дождавшись тяжелого кивка, продолжил, — так вот… Если ваш сын говорит правду и не отказывается от своих слов, — теперь еще один отрицательный взмах головы я прочувствовал спинным мозгом, — то последствия будут минимальны! Да и, я думаю, проведение ритуала расставит все точки над «И», тем самым подавив возникший конфликт сторон в самом его зародыше. — Отец! Я согласен удовлетворить любые ваши требования, лишь бы вы были уверены в моей честности, но, возможно, вы дадите мне несколько минут переговорить наедине с Антоном? Да ну нахрен! Он же меня убьет! «Не убью!» тут же прилетел мне злой ответ. Папочки мои, связь заработала! «Только покалечу и понадкусываю!» Но тут, прервав нашу связь, послышался все еще недовольный голос альбиноса: — Если уж мы заговорили о ритуале, то Я настаиваю на его проведении здесь и сейчас! Тем более, что ЭТИ могут просто напросто сговориться и выкинуть еще какие-нибудь фортели!       Яковлевич на это заявление недовольно поджал губы и уже хотел высказаться, но в начинающийся спор вновь вмешался уравновешенный бета: — Мне кажется, что это вполне справедливое замечание… И Глава, чуть помедлив, принял решение. — Хорошо. Я удовлетворяю вашу просьбу и, — и перехватив бешеный взгляд сына, угрюмо повел подбородком, — и не изменю его! — он добавил на грани слышимости:  — Только не после такой выходки!       Впоследствии я долго думал, каково было бы его реально справедливое решение, и каким бы оно было, если б я тогда не наломал столько дров…

***

      Меня приковали к позорному столбу какими-то древними серебряными кандалами, задрав руки высоко над головой. Так высоко, что мне приходилось вставать на цыпочки, чтоб не совсем повиснуть на неудобно заломленных плечах.       Альфы и омеги заняли свои зрительские места согласно купленным билетам, а Илья еще и с наслаждением вперился в меня предвкушающим взглядом. Он, наверное, прекрасно знал, как проводится ритуал, потому что его глаза зажглись превосходством и предвкушением. Я посмотрел на его беззащитную шею, и мне до ломоты в челюсти захотелось вцепиться в нее зубами и рвать, рвать пока омега не сдохнет. Мой кровожадный взгляд с насмешкой перехватил о-отец Романа, и я понуро опустил голову. Сам виноват, что попал в такое положение, нужно было сразу валить с этого места, как только истинным запахло! — Никуда ты бы от меня не делся, тебе некуда идти! — Произнес кривящий губы Роман, проводя указательным пальцем левой руки по моей заалевшей скуле. Я дернулся, наклонил голову и постарался уйти от ненавистного мне прикосновения.       Хмыкнув, оборотень резко развернулся и подошел к А-отцу. Взял из вытянутых рук Главы клана какую-то вещь, вначале коснувшись её лбом и поцеловав руку, направился ко мне. Нет, подождите. Это не вещь… Да это же кнут! Ох, бля! Я только удивленно хлопал глазами, второй раз в своей жизни чувствуя столь нереальную, до некоторых событий, беспомощность.       «Ты с ума сошел? Куда я попал, вообще? В средневековье?» — бьется раненной птицей у меня в голове. Я молчу, до сих пор не решаюсь произнести хоть что-то. С моего языка сейчас ничего вежливого не сорвется, только эпитеты! Кто знает, как на это отреагируют эти чекАнутые существа? Предупреждение о-отца Романа все-таки всплыли в памяти, хоть и с некоторым опозданием… — Кто я для тебя? — Роман подошел очень близко к подвешенному мне и наклонил голову к самому моему уху. — Молчишь? Я — твой хозяин, — хмыкнул альфа, отходя и закатывая рукава белоснежной рубашки. — И единственное, что ты должен сейчас усвоить, так это то, что ты принадлежишь мне целиком и полностью…       «Разбежался! Что за чушь ты несешь? У нас в мире нет рабства! Нельзя кого-то просто так сделать своей послушной игрушкой!» — нервно размышляю я, смотря в упор на «хозяина». — Я слышу твои мысли, дурак… — Роман скривился, вызывая у меня злую усмешку. — Еще раз отнесешься ко мне с пренебрежением, и я накажу тебя, глупый омега! — он проговорил последние слова с такой яростью, что стало действительно страшно, а его прожигающий ненавистью взгляд поразил даже больше слов. В нём читалось море презрения, боли и решимости. Отражающаяся в его глазах холодная жесткость еще сильнее подлила масла в огонь моей зарождающейся панике… — Отныне ты — мой. Запомни это, — оборотень немного успокоился, прикрывая глаза, но это было лишь затишьем перед бурей. — Почему? — единственный вопрос, на на который я решаюсь, смотря на Романа во все глаза. «Ведь только недавно ты относился ко мне с теплотой и пониманием…» — Почему, говоришь? — развернулся тот, как-то по-маниакальному улыбаясь и поднимая на меня горящие бешенством глаза. В его руках взметнулась черная плеть, вызвав мелкую дрожь и табун взбесившихся мурашек, отрядами промаршировавших по нервно напряженной спине к поджавшемуся копчику. — Потому, что ты мой истинный! — Выкрикнул взбешенный Роман, резко замахиваясь плетью и ударяя меня по груди так, что, разорвав одежду, та рассекла мою кожу.       Тихо взвизгнув, я зажмурился. Через порванный край темно-синей ткани стала видна кровавая полоса, кровь от которой уже стекала по животу, пачкая брюки.       Недоверие. Это первое, что я почувствовал, а через пару секунд пришло понимание. Это все взаправду! Он действительно меня ударил!       Просвистел еще удар, часть которого пришлась по щеке, из-за чего я рефлекторно дернулся, а голова мотнулась в сторону. Закусив губу, я в шоке открыл глаза, чувствуя, как саднит щека и как по ней течет теплая, темно-красная, влажная дорожка.       Роман тем временем щелкнул плетью по полу, заставляя меня снова зажмуриться от страха. Именно в этот момент оборотень нанес следующий удар, оставляя на моем теле еще несколько кровавых полос.       Я, шипя, дернулся на цепях, с крохотной ноткой мольбы смотря прямо в глаза своему «хозяину». Но тот только чуть повел плечами, разминая шею, и холодно проигнорировал молчаливую мольбу.       Просвистел следующий удар, ещё более сильный, нежели раньше, заставив меня охнуть, прокусить нижнюю губу и сильнее дернуться в сторону.       «Больно, черт, как же больно…», — только эта мысль витала у меня в голове, тогда как вслух я не позволял себе такой роскоши. Что-то подсказывало, что все сказанное сейчас может плохо отразиться на самом же мне…       Далее удары плетью посыпались все чаще, не давая даже пары секунд на передышку. Стиснув зубы и закрыв глаза, я старался уменьшить боль, сосредоточиться на чем-то другом… Перед глазами вдруг всплыли размытые образы неизвестных мне доселе людей. Хотя нет, нЕлюдей. Странное поселение на краю леса и древние домики с чуть покосившейся крышей. Лето в самом разгаре и приятные запахи недавно испеченного мясного пирога… Море детишек играющих в пятнашки и я сидящий на дереве… Мне весело и так хорошо… Удар. Закрытая школа. Класс, полный раздолбаев, и я, прилежно записывающий под диктовку учителя. Удар… Изматывающие тренировки. Ломота во всем теле и недовольство наставника. Удар… Первый бой за статус совершеннолетнего. Я пропустил удар и когти вспороли грудную клетку! А-Отец был в ярости…       После очередной серии ударов кнутом видения ускорились и замельтешили, как на скоростной перемотке. Первый поцелуй… Первая влюбленность… Первый секс… Первое серьезное задание… Первая удача… Первое поражение… Первая потеря… Первое убийство… Первое… Первое… Первое…       Вновь прозвучал свист, рассекающий воздух, но далее не последовала боль от острого наконечника плети… Неужели все?       Тяжело дыша, я еле разлепил веки, уже не обращая внимания на жжение в онемевших руках. Сконцентрировав взгляд, я вздрогнул, заметив перед собой угрюмое лицо Романа. Тот изучающе рассматривал меня с ног до головы, делая в уме какие-то пометки. — Говорить без моего разрешения — запрещено, — безэмоционально произнёс зеленоглазый, видимо, заранее предупреждая меня о репрессиях. Сейчас понять, о чем тот думает и что чувствует на самом деле, казалось невозможным, но теперь не для меня. Не для того, кто только что как в калейдоскопе увидел и прочувствовал всю его жизнь. Уже нет…       Роман кинул куда-то за спину хлыст, освобождая руки. Послышался хлопок, от которого я, словно запуганный зверь, вздрогнул, смотря на окровавленную плеть позади мужчины. Внизу пол был залит МОЕЙ кровью. Она текла из открытых ран алыми ручейками вниз по брюкам, капая на пол.       Видимо, это и есть плата за знание… Хотя я спокойно мог бы прожить и без всего этого.       Роман приблизил левую руку к моей груди, легонько касаясь поверхности рваной футболки. Теперь я знаю, что это еще не конец моих мучений, но совсем скоро они закончатся…       Я мутным взглядом следил за тем, как из концов пальцев оборотня, измазанных красным, неожиданно выползают длиннющие когти, разрезая всю ткань разодранной одежды, при этом вовсе не царапая израненное тело. Весь мой торс был покрыт глубокими порезами, из которых все еще сочилась алая кровь, окрашивая большую часть тела в жуткий красноватый цвет.       Ладонь альфы переместилась в сторону сердца, более плотно прикасаясь к телу. У меня уже просто-напросто не было сил, чтобы хоть как-то попытаться отстраниться или хотя бы зажмуриться. Я перевел затуманенный болью взгляд на лицо Альфы, не замечая там ничего, кроме холодной маски отчужденности. Самоконтроль и самовнушение — великая штука! Да, Роман? Теперь я знаю, как именно в тебя вколачивали эти прописные истины…       Нанеся когтями три длинных и глубоких пореза, альфа, не мешкая, приник к ним губами, тем временем деловито освобождая меня когтями от пропитанных моей же кровью штанов. Справившись, резко закинул мои ноги себе на торс и хрипло скомандовал: — Прогнись в пояснице, — его губы скривились в блядской улыбке. Той самой блядской улыбке, которую я когда-то вспоминал каждую ночь, от неудовлетворенности обхватывая свой возбужденный член. Как давно это было? — Ну же! Давай!       Резкое болезненное проникновение, секундная задержка, чтоб ухватить поудобнее мое ускользающее тело… Я забыл обо всем, даже о необходимости дышать, потому что это уже было совершенно новое ощущение, и я впитывал его, как губка, выгибался, стараясь извернуться от продирающих по нервам огненных волн, забывшись, скулил на выдохе: «Не надо!» и «Хватит!».       Сгореть от стыда, боли и бешенства — для меня эти понятия приобрели новый, непознанный ранее смысл. Тело трясло от боли, душа рвалась от гнева, лицо пылало жаром, а в желудке застрял огромный, неповоротливый камень, тянущий меня вниз, в пожирающую душу темноту… И вот, скатившись как, мне казалось, в самую глубокую яму, моя душа увидела теплый, едва разгоняющий мрак, лучик света. Рванула к нему и потерялась в нежности. Я свободен? Р-р-рау!!!