Нюхач

      Вечером, в тишине того самого 205 номера, я чувствовал себя так, будто кто-то подменил во мне начинку, оставив только внешнюю оболочку, под которой вместо привычного ранее прохладного равнодушия толчками двигалась густая алая кровь. Мысли, такие как: «Что я натворил?» и «Он сам меня вынудил!» донимали мой и так истерзанный необычными ощущениями мозг. Ведь я после оборота, перевернувшего всю мою жизнь, крайне редко ощущал не поддающиеся контролю эмоции.       В бытность свою простым человечком я иногда чувствовал, как первобытная ярость кипит во мне, выплескиваясь наружу непримиримыми, часто не совсем (совсем уж) не вежливыми словами. В девяноста девяти процентах случаев такие выплески бешенства заканчивались дракой, в одном проценте — еблей с первым доступным оборотнем-омегой.       Став же сильнее любого человеческого мужчины, я перестал пытаться кому-либо доказать свою состоятельность: бить тех, кто заведомо слабее, казалось мне неспортивным. Во всяком случае, если речь шла не о совсем уж невменяемых, вмазанных придурках. А тут меня вынудили… и не просто беспомощно прикованного человеческого Альфу, который то и защититься был не способен, а своего же Истинного. И даже если так нужно было — это не оправдывало такой жестокости!       Я привык контролировать себя и теперь, растерянно глядя в запотевшее зеркало, не мог понять, что со мной произошло. Я тонул в собственных всколыхнутых со дна чувствах, с непривычки захлебывался их остротой и отчаянно пытался убедить себя в том, что все у нас наладится, что малыш сможет понять и принять меня — оборотня, таким, какой я есть.       Ведь мы — оборотни, хоть и похожи внешне на людей, но на деле очень сильно отличаемся от них. Обычаи, законы, ритуалы — все это намного древнее человеческой цивилизации, да и к тому же подогнаны под наши звериные сути. Не будь строгой иерархии, подчинения старейшинам и незыблемых законов — и мы бы давно изничтожили друг друга, отбирая все, что нам приглянулось, по праву сильного.       Первыми, кто больше всего страдал от такой жесткой иерархической политики, были оборотни-Омеги. Их, как самых слабых (не имеющих второй ипостаси, а только полуформу) воспитывали уважительными, можно даже сказать: покорными и послушными. От них требовали всегда, В ЛЮБОЙ СИТУАЦИИ проявлять уважение к Альфам. Омег выставляли, словно бессловесный товар в витрине магазинов, на аукционы перспективных знакомств (эти знакомства часто заканчивались в горизонтальной плоскости и без всякого предложения брака, лишь за обещанную в будущем услугу). Их за неуважение и сопротивление могли публично высечь, а Альфы, которые решили взять пару, должны были сделать это открыто при свидетелях, тем самым показывая свою состоятельность как самца и утверждая свое право перед другими на избранного омегу.       Прожив сначала в Англии, а потом долгое время в Америке, я пересмотрел свое отношение к «слабому полу» и стал относиться к ним лояльней. Омеги Запада были более раскованы в суждениях и позволяли себе смелые высказывания; не оглядываясь на мнения либерально настроенных Альфа-самцов. В этих прогрессирующих странах они были более живые, более смелые… и не напоминали бессловесных кукол и тупых марионеток. В этих странах все чаще поднимался вопрос об ущемленных правах Омег. О том, что нельзя жить как в древности! Омеги все же не рабы, и относиться к ним так, как мы к ним относимся сейчас — это нечеловечно.       Я был согласен с этими утверждениями если не полностью, то хотя бы отчасти. Мое воспитание… Оно было жестким даже для будущего Главы семейства…       Воспоминания об Омегах-оборотнях плавно перетекли в воспоминания о первой встрече с Тошей. Они нахлынули нежданно, повели за собой, заставляя переживать заново цепочку других, нанизанных на нить Судьбы памятных событий, приведших к такому нелицеприятному исходу, как ритуал Истинного.

***

      Первая встреча с Тошей произошла до того внезапно, что мне поначалу показалось — меня подставили: в груди стало горячо, сердце тяжело забилось, и его неровный, натужный стук отдавался, казалось, во всем теле. Щеки стали горячими, будто у меня резко поднялось кровяное давление, что, понятное дело, мне никак не грозило.       Приятный запах тянул меня на балкон, где на присядках обнаружился молоденький Омега. Его немного трусило. Я даже сначала подумал, что малыш рыдает, но вдруг послышался смешок, потом еще один, и я убедился, что это не слезы, а смех сквозь истерику. Меня очень заинтересовало, что здесь в такое время делает подросток. Неужели прячется? Наклонился и прошептал на самое его ушко свой невинный вопрос. − Что здесь делает такой красавчик?       Он резко дернулся, широко распахивая в удивлении и испуге глазенки, и… Я пропал… едва не утонул в этих голубых озерах… Захотелось обнять, успокоить, заверить, что ему не стоит меня бояться, что никогда его не обижу, такого маленького, такого миленького, такого… Пришлось срочно брать себя в руки, здесь точно «не то место и не то время», и тихо шепнул: − Отомри, солнышко, я не кусаюсь! − Что? —  чудо громко фыркнуло, пару раз моргнуло и наконец выпало из чувственного оцепенения. Я чуть скривил губы в ответ и ещё раз обвел это милейшее великолепие изучающим взглядом.       О да, тут не только сногсшибательный запах, но и лицо — и вся маленькая, в меру мускулистая фигурка, хотя и подчёркнутая облегающей дешевой синтетикой, выглядела конфеткой и могла запудрить мозги и не столь уравновешенному, как я, Альфе.  — С чего такая наглая фамильярность? Я тебя в первый раз вижу и, извини, конечно, но что я здесь делаю — это не твоего ума дело!       Как обманчива бывает внешность! Вид маленького, нежного и красивого Омежки ввел меня в заблуждение. Ведь ошибиться было так легко! Но… У этого малыша зубки-то поострей, чем у пираньи будут! − Зато мой вид поразил тебя в самое сердце, − я, нахально ухмыльнувшись, продолжил рассматривать омежку пристально-изучающим взглядом, от чего малыш невольно покраснел и опустил взгляд. Да ты мое солнышко! Неужели такой стесняшка? − Хам. Да я просто задумался, а тут ты весь такой из себя нарисовался! − Это комплимент или оскорбление? — Мои брови поздоровались с челкой, а в голове проскользнула нехорошая мысль, что он издевается. Поразмышлять на эту тему мне не дал все тот же звонкий голосок. − Ну… Это ведь не я пристаю к невинным омегам на шефском балконе? Тем более, что тебя, скорее всего, уже давно заждались внутри!       А ведь ты, малыш, абсолютно прав, но как же неохота сейчас идти и разбираться. Еще бы пару минут побыть рядом с тобой, расположить тебя к себе… Взгляд скользнул по сжатым в тонкую линию губам и я, подтянув штанины брюк, присел на корточки рядом с подростком. − А что делает этот «самый невинный» Омега на шефском балконе, если не прячется? — Ох, малыш, перестань жевать губы, или я за себя не отвечаю! — Маленьким мальчикам давно пора спать. — Во-первых, мальчик не столь уж и маленький, а во-вторых, я тебе уже ответил — это тебя совершенно не касается!       Как же ты не прав, мелкий! Меня как раз все очень даже касается. Особенно то, что ты можешь быть каким-то боком причастен к очень нехорошей и мутной истории. — Зато спешу обрадовать! Кайф ты мне испортил, поэтому мальчик уже уходит, так что дай пройти!       Он еще не успел договорить и выпрямиться, как его пошатнуло и, чтобы он ненароком не ушибся, мне пришлось ускоряться. Подхватить его мне не составило никаких проблем, и вот уже мелкая колючка, чтобы удержать равновесие, хватается за мои плечи и прижимается к груди.       Ох же ж… Если до сих пор я считал его запах просто привлекательным, (что удивительно, так как я буквально минут пять назад попал под опрыскиватель нейтрализатора и еще минимум два часа должен был ходить с отбитым нюхом!), то теперь был полностью уверен в том, что вот этот вот малыш мне никто иной, как истинный!       Эти мысль была странной! Странной даже не потому, что пришла внезапно и будто ниоткуда, а хотя бы по причине того, что я никогда не ощущал тяги к человеческим Омегам. Ни до совершеннолетия, ни после. Мне нравились наши. Высокие, фигуристые, статные. С тонкой талией, с кукольными личиками, с мягким характером. И хотя с личной жизнью у меня никогда не клеилось, но такого внезапного разворота интересов на сто восемьдесят градусов я от себя точно не ожидал и это пугало.       Пугало еще и потому, что я был помолвлен. А-отец, устав ждать, пока я выберу достойного и нарожаю внуков, взял дело в свои руки… Я был согласен с его выбором еще и потому, что ему оставалось недолго. Болезнь прогрессировала, а Сильный оборотень желал видеть продолжение рода (но я думаю, он все-таки хотел на последок понянчить внука). — Порядок, отпусти! — попросил Омега, пытаясь оттолкнуться и вдруг замирает).— Эм? — что-то прохрипел он, и от этого полустона-полузвука по моим венам потек жидкий огонь, устремившийся прямиком вниз, а там уже и так все приветливо стояло.       В груди ныло, кровь горячими толчками собиралась в паху. Мешанина ощущений, едва осознаваемых желаний затуманила голову. Хотелось странного, и дело было даже не в физическом влечении. В груди, там, где у нормальных людей всегда было сердце, а не просто мотор, качающий кровь, теперь было тесно от желаний. Теплая, светлая грусть, которая до вступления на должность часто накатывала на меня весной, сейчас вызывала смутное желание перемен. Поднимала со дна души давно позабытую веру в то, что личное счастье, простое, человеческое, все-таки найдется. Что чудо случится, и вот оно, кажется, случилось… — Да, сейчас… — заторможенно ответил я, жадно обшаривая Омегу взглядом, отмечая и смуглую оливковую кожу, и длинные ресницы, и мягкий разворот миниатюрных плеч. В мире разом настала оглушительная, абсолютная тишина. Не было ни взрывающихся яркими кляксами фейерверков, ни бредущих по домам отдыхающих, ни надрывающегося где-то одинокого певца — только он. Его глаза. Такие… темные. Грозовое море — вот точный цвет его глаз. А потом мне прилетело прямо по стояку и все дифирамбы Истинной паре как ветром сдуло, в принципе как и МОЕГО, пап его, Омегу!

***

      Вторая наша встреча произошла абсолютно неожиданно! Тогда, когда я почти разуверился в том что, смогу его отыскать, по крайней мере в летний сезон в огромном городе. Мои должники уже месяц пудрили мне мозги и кормили завтраками, а я был завален поручениями как от А-отца, так и текущей работой.       В ту ночь привезя документы А-отцу на подпись, я решил снять номер и вздремнуть хоть пару часов. Усталость валила с ног, а номер, который мне предоставили молоденькие админы, был не убран и с самого порога пропах свежей дыней. Может быть, благодаря именно этому приятному аромату я и решил не переселяться. Согласился на уговоры расстроенного и нервно заламывающего руки беты подождать горничного, который все ну вот очень быстро приведет в порядок. Померещилось? Нет! Чудовище вошло в номер и что-то бубнило себе под нос. Навострив уши, я отчетливо услышал: — Придурки! Господи — это ж вообще надо быть абсолютно безмозглыми, тупоголовыми, скудоумными идиотами! Вашего ж папу налево, и головой пару разиков об стенку! — Дебилы! Кретины, простуженные на всю голову самоубийцы! — ворчал знакомый до боли колючий малыш, втаскивая какие-то химикаты и древнейшего вида пылесос. — Полудурки! Олухи царя небесного! — ох, и материл он каких-то Болонок почем зря! — суки, попадитесь мне только на глаза, то травмпункт я вам обеспечу, и надолго!       Перед глазами стоял Тоша, не Омега, а именно Тоша, такой, каким я вдруг увидел его. Своенравный… колючий… Матерщинник! А еще: милый, славный, живой и непосредственный. Человеческий Омега.       Я вновь встретил своего истинного! Вот только если я прямо сейчас не предприму радикальных мер, то нам не поверят и, скорее всего, разлучат…       Едва эта мысль пробилась сквозь толщу розового бреда, плотным слоем покрывшего мне мозг, меня будто ледяной водой окатило. Как решиться сделать шаг навстречу бездне? Как, даже если я абсолютно уверен, что поступаю правильно? Как мой поступок будет воспринят кланом, Омегой? Более того — Тоша был человеком, абсолютно не посвященным в наши секреты человеком!       Я поставил ему метку и почти закрепил союз. Почти, потому что, увидев в его глазах, обращенных ко мне, слезы ненависти, не смог так поступить со своей парой. Дал нам немного времени узнать друг друга получше, да и заодно посмотрел на его реакцию, раскрыв ему свою тайну… И она была еще той! Он у меня вообще неподражаемый! Боже, если бы я в тот момент не был бы в животном обличии, а в человеческой форме, то уже бы держался за живот и покатывался со смеху! Это ж надо было такое придумать! Весь прижавшийся к спинке кровати, весь такой испуганный и мелко трясущийся, Омега состроил мне милейшую рожицу и принялся ласково уговаривать не есть его, всего такого из себя заразного и костлявого. До сих пор помню каждое произнесенное им тогда слово: «Ки-и-иса хор-р-о-о-о-ший! Ки-и-и-са, всякую гадость жрать не бу-у-у-дет, правда? Мало ли, какой я заразный? Может, я глистами болею? Ты же не хочешь заразиться?». Но больше всего мне запомнилась его лесть: «Ты же, киса, у-у-умный! И… и краси-и-и-вый!!! Ты такой симпатичный! А твоя шкура — просто загляденье! Блестящая, гладкая, очень густая и даже на вид шелковистая!». Его лепет хоть и был чистым заискиванием перед могучим зверем, но в тоже время отчего-то очень мне приятен. Когда же, скорее всего от нервов, высказывания малыша перешли в оскорбления, я решил приструнить зарвавшегося Омегу, показав клыки, но он, засранец, не внял, а наоборот, удвоил свои усилия. — У тебя такие глаза! Ох, прям мечта!!! А сколько сокровищ скрыто в твоем трехсоткилограммовом тельце! То есть, я хотел сказать…       Видимо, моя морда-лица все-таки передала обуревающие меня смешанные чувства, так как омега на этом месте споткнулся, перестал тараторить и насупился. Я уж решил, что все, успокоился, но напрасно. Следующее, что до меня донеслось, было: — Ах ты ж мешок с блохАми! Издеваешься?       В ответ на такое оскорбление любой из моих сородичей мог смело откусить наглому, невоспитанному Омеге голову! И никто! Абсолютно никто не смог бы этому помешать… Я же лишь гаркнул громоподобное: «ГРА-АУ-У-У!!!», легко запрыгнул на кровать, развалился на ней, попутно положив половину своего «великолепия» прямо на скуксившегося наглеца! А, что? Он так восхищался моим весом, так пусть прочувствует его на себе!       Долго этот мелкий паразит не вытерпел. Он, как я заметил, вообще у меня не очень терпеливый… и ершистый!       Где-то сбоку раздалось недовольное: «Ай! Слезь с меня, тигр-переросток, разда-а-а-виш-шь!» — и эта наглая Омежина пихнула меня локтем в правый бок!       Ну никакого уважения!       Пришлось подниматься и, немного потоптавшись, скрутиться в более-менее удобную рогульку, тем не менее не забыв подгребсти мелкого негодника к себе под пушистый бок. Но и тут мелочь не затихла. Крутилась, вертелась и все пыталась выползти из-под лапы. До меня донеслось сквозь дрему: — Уфф! Ты реально думаешь, что я вот так смогу уснуть?       В ответ на его стенания и попытки выползти из-под моей лапы, я предупреждающе медленно выпустил острейшие когти, и он, вняв, наконец, благоразумно замер, все-таки приняв относительно для себя удобное положение. Через пару минут тишины я успокоился и замурчал, а мои глаза сами собой стали закрываться… Спокойной ночи, маленькая колючка!

***

      Оставив Омегу досыпать, я дальновидно захватил с вешалки табличку и, закрыв двери на ключ, повесил «Не беспокоить!». Малышу нужно было отоспаться, выглядел он неважно, а мне требовалось как можно быстрее переговорить с А-родителем и решить массу насущных вопросов личного и «не очень» характера. Я надеялся управиться и вернуться до пробуждения Тоши. Мне совершенно претило покидать его на длительное время, (Мало ли, что могло произойти со своенравным Омегой? По словам тех же его пресловутых друзей, Омега тот еще мастак попадать в различные каверзные, опасные для жизни ситуации!). Взлохматив лохмы, я с тяжелым сердцем отправился на поклон в кабинет А-отца…