Баллада о былых временах

                           Воскресная служба в храме Единого завершилась возвышенным хоралом и, слыша, как затихают под сводами хрустальные переливы, можно было поверить, что сами Небесные служители снизошли к скромным прихожанам. Впрочем, назвать публику, собравшуюся в главном в столице доме Бога, скромной и незаметной было совершенно невозможно. Такого обилия драгоценностей, изысканных нарядов, красавиц и красавцев, стоило ещё поискать. И то сказать, когда ещё им предстоит собраться на столь редкое событие, как коронация нового короля? Если Генрих унаследовал от своих предков не только корону, но и несокрушимое здоровье, то править он будет долго: его батюшка был у власти двадцать пять лет, а дед и вовсе просидел на троне почти тридцать. Другое дело, что ему, по скудости ума, не позволяли править, приставив умных советников, зато король блистал на балах и слыл прекрасным рыцарем и удачливым охотником.       Вот и у нынешнего короля имеется умная матушка и заботливый дядя, а уж они-то не позволят молодому Генриху наделать ошибок. Сам же новый правитель упивался моментом, представляя, как внушительно он выглядит в горностаевой мантии, с тяжёлой короной на голове, со скипетром и державой в руках. За один только этот миг, кто другой отдал бы половину жизни, но король-то он, Генрих Третий! Нужно будет только совершить что-то героическое, запоминающееся, чтобы имя его вошло в историю, чтобы и через века превозносили славные деяния.       Хор певчих вплетал прихотливую мелодию в коронационное действо, а польщённые приглашением царедворцы и гости, уже мечтали о том, чтобы затянувшаяся церемония, наконец, завершилась, и можно будет проследовать в пиршественный зал и дать отдых усталым ногам. Хрупкий здоровьем Джастин вообще уже почти висел на руках супруга, благо тот отличался не только силой, но и выносливостью. Венды же, казалось, вовсе не испытывают усталости, всё так же непоколебимо возвышаясь среди толпы разряженных придворных.       — Потерпи, муж мой, осталось совсем немного, — прошептал Ари.       — Держусь из последних сил, о Единый! Зачем так долго?       — Ещё один довод не стремиться к короне, — усмехнулся венд.       — Спаси меня от этого! — ужаснулся принц.       На них стали оглядываться и супруги замолчали, тем более что коронация, наконец, подошла к концу, и Генрих двинулся к выходу из храма. На площади его ждали толпы народа, собравшиеся поглазеть на редкое зрелище. А откуда-то уже тянуло запахами жареного мяса: сегодня на улицах угощали простой люд, щедро оделяя кусками жаркого и наливая в чарки дешёвое кислое вино.       Следом за королём к выходу двинулись гости, и вскоре в храме оставались лишь те, кто по какой-то причине замешкался. Но и они покинули здание, лишь служки сновали, гасили свечи и, переругиваясь, вытирали затоптанный пол: с утра прошёл дождь. День уже клонился к вечеру, и солнце скрылось за крышами домов, создавая в храме полумрак и прогоняя самых опоздавших к пиршеству. Звонко хлопнула дверь, эхо прокатилось дробным перестуком и затихло у алтаря, когда из самого тёмного угла выскользнула, закутанная в чёрное одеяние, фигура. Длинное платье подметало мозаичный пол, когда женщина прошла к статуе Единого и опустилась перед ним на колени.       — Боже, накажи злодея! Боже!       Женщина шептала, в исступлении ломая руки, стоны и проклятия срывались с её уст, но бог равнодушно смотрел на неё, оставаясь глухим к её мольбам.       — Боже! Пошли мщение злодею! Боже!       Солнце совсем скрылось за горизонтом, сумерки сменились тёмной ночью, а женщина так и стояла у ног статуи, повторяя раз за разом то просьбы отомстить, то умоляя о помощи. Чёрное траурное одеяние чуждой кляксой пятнало нарядную мозаику пола.       А во дворце праздновали коронацию Генриха Третьего. Сотни музыкантов, сменяя друг друга, играли одну весёлую музыку за другой, а расфранчённые гости танцевали, сплетничали или алчно пожирали расставленные на столах изысканные яства, кои готовят только лишь в этот день. Король же восседал на троне, наблюдая, как веселятся придворные, упиваясь мигом своего триумфа, купаясь в лучах славы, а его матушка не сводила глаз с любимого сына, счастливая уже от того, что её мечта, наконец, сбылась. В этот момент Магду огорчало только одно — предсказание колдуна об угрозе с Севера. И отсутствие на пиру младшего сына: Джастин незаметно исчез, а вместе с ним ушли и все его венды.       — Ты хмуришься, сестра? — дес-Усайя склонился к ушку королевы.       — Меня беспокоит принц.       — Или его супруг?       — Всё вместе, братец, всё вместе. А если он решит, что корона ему больше к лицу? И он уже сейчас замышляет дурное?       — Не беспокойся, моя королева, — усмехнулся герцог, — я послал своего человека проследить за принцем.       — Хорошо. Он надёжен?       — В моём окружении нет предателей, Магда, — надменно выпрямился дес-Усайя.       «О, да! Они долго не живут» — подумала королева, но слова брата её немного успокоили.       Те, о ком беседовали брат с сестрой, вовсе не думали, что являются предметом чьего-то разговора, занимаясь в тот момент весьма приятным делом. Смятые простыни, запах разгорячённых тел, стоны страсти — и кто бы мог подумать, что принц Джастин окажется столь шумным? В минуты, когда двое творили таинство любви, не думалось ни об внезапно нависшей угрозе, ни о возможном наследстве, ни о власти. Просто двое. Просто здесь и сейчас, до хрипов, до влажных шлепков плоти о плоть, до рычания и закушенных губ. А что завтра тела будут расцвечены следами минувшего наслаждения? Так они супруги, чего им стыдится?       — Ох… муж мой… — выдохнул Джастин, рухнув на постель.       — Неутомимый, — добродушно усмехнулся Ари, вытирая супруга краем простыни.       — Да! Я сильный и неутомимый воин на поле любви! — воскликнул принц, устраиваясь под боком мужа. И что с того, что младший больше и сильнее старшего? Зато так уютно спать в объятиях сильных рук!       — Спи… воин…       Ари ещё долго лежал, всматриваясь в серые полосы облаков, затянувшие чёрноту неба, и думал, что принц прав: им опасно и дальше находиться при дворе. А вот выпустят ли их Генрих и Магда, ещё неизвестно. И как сплетут боги нити судьбы? И сможет ли супруг, оставаясь в столице, принять в Атлере народ вендов?       Празднество по случаю коронации стихало, гости разъезжались по домам, и кареты одна за другой катились по дороге от дворца, распугивая поздних прохожих. Кое-где ещё шумели компании, выкрикивая здравицы новому королю, а сам Генрих уже удалился в опочивальню, напрочь позабыв обещание, данное матери, проводить с супругой каждую ночь.       Да и зачем ему эта рыхлая нелюбимая женщина, если к услугам короля нынче любая красавица страны?       — О, мой король, возьми же меня! — страстно шептала смуглянка, раскинувшись на ложе.       Аромат её тела возбуждал неистовое желание, и Генрих простонал, вжимаясь в тело женщины. Войти в нее, стать единым целым, достигнуть пика наслаждения — разве это не мечта настоящего мужчины?       — Ох, ты так прекрасна! — двигаться…       Двигаться сильно, резко, толчками, чувствовать, как упруго поддаётся под ударами плоть…       Взгляд любовницы, томный, страстный, вдруг стал меняться, показался странно чужим, угрожающим, диким. Внезапно женщина неуловимым движением оказалась сверху, сильные руки прижали тело короля к кровати, а бёдра сжали бока, не позволяя шевельнуться.       — Что ты делаешь?       Собственный голос показался Генриху тонким, как у неразумного ребёнка. Женщина захохотала, прекрасное лицо поплыло, исказилось, сквозь тонкие черты проступило иное. И вот король с ужасом видит оседлавшего его венда. Да-да, это северянин с обветренной красной рожей, с длинными усами и белыми косами, свисающими вдоль щёк, нависает над ним, склоняется всё ближе и ближе. И грубо спрашивает, доставил ли он удовольствие королю.       И хохот, громкий, ужасный хохот, от которого мурашки по коже, а руки и ноги слабеют, и нет защиты. И вдруг — блеск ножа! В огромной руке боевой нож! И он сейчас вонзится в грудь! Всё ближе и ближе! Острие уже касается кожи, и она распадается под бритвенно-острым лезвием, и кровь брызжет, окропляя белые простыни.       — А-а-а-а-а!       Король вскинулся, озираясь по сторонам, а к нему уже спешили перепуганные слуги, а за дверью теснились придворные, всполошённые криками из опочивальни.       — Ваше Величество! Что случилось? Покушение?       Генрих закрыл ладонями лицо, словно пытаясь скрыться от приснившегося кошмара. Подозвал к себе камергера, шепотом приказав ему привести Жирона. И когда последний явился, велел тому найти и доставить в тайную комнату очередную жертву — королю хотелось смыть приснившийся ужасный сон.       До глубокой ночи своды комнаты оглашали крики боли, лилась кровь, пахло страхом и горелой плотью. Лишь под утро, утомившийся король, приказал избавить от мучений истерзанную жертву. И только после этого удалился в свою опочивальню, надеясь, что кошмар к нему более не вернётся. Так и случилось — его сон более ничто не нарушало.       Остальные члены королевской семьи провели эту ночь по-разному: королева-мать провела её в объятиях любовника, принц Джастин – законного супруга, а принцесса Изабелла – в слезах и одиночестве.       После столь бурной ночи, пробудился Его Величество поздним утром, когда примерные горожане давно трудятся, и даже придворные уже успели собраться в приёмной, ожидая появления короля. Едва камергер заметил первые признаки пробуждения своего господина, как слуги по его сигналу, раздвинули тяжёлые шторы, открывая вход солнечным лучам.       — Его Величество изволят встать! — провозгласил камергер, открывая таким образом первый день властвования Генриха Третьего.       Жрецы, просочившиеся в опочивальню, затянули гимн в честь властителя, а слуги уже стояли у ложа, держа наготове таз для омовения и кувшин с ароматической водой.       Генрих окунул кончики пальцев в воду, небрежно стряхнул капли и принял подогретое полотенце, чтобы удалить остатки влаги. Между тем, придворные, отвечающие за одевание короля, уже выстроились в ряд, держа в руках, кто дневную рубашку, кто панталоны, кто колет, кто туфли или чулки. Торжественный утренний туалет Его Величества начался.       Генрих наслаждался каждым мигом этой церемонии, не понимая, как отец мог отказаться от столь пышного действа. О! Он возродит все старинные церемонии, наполнив блеском королевский двор, и все соседи будут завидовать и восхищаться пышностью его двора.       Назначенные ещё накануне придворные величаво, словно в танце, двигались вокруг короля, надевая на него расшитый золотом колет, орденскую ленту, завязывая подвязки, поправляя пышную пену кружев. А возле кровати между тем, продолжалось свое действо: слуги убирали после ночи постель. Один из камердинеров встал у изголовья ложа, а второй — в ногах, дабы самым внимательным образом проследить за слугами, менявшими простыни.       А король уже двигался из спальни, направляясь в Малую столовую, на завтрак. Придворные же шумной и пёстрой толпой повалили следом, потихоньку переругиваясь из-за мест. А шествие короля предваряли выкрики церемониймейстеров:       — Завтрак Его Величеству!       И можно было наблюдать, как двигались в сторону столовой слуги, каждый со своим блюдом. А специально назначенный отведыватель королевской еды уже готовился попробовать каждое, чтобы исключить яд.       И звучал зычный голос церемониймейстера:       — Вина Его Величеству!       И сладким звуком наполняли душу слова освящённого обычаями порядка.       И будет теперь так всегда, пока у власти он — король Абуджи Генрих Третий.