Баллада о былых временах

                           По вымощенной камнем дороге медленно брёл человек. Белый балахон, куколь, что полностью закрывал лицо, оставляя лишь узкую прорезь для глаз, длинный посох с колокольчиком в навершии — прокажённый. От него шарахались в сторону прохожие и проезжие, опасаясь даже прикасаться к одежде. И никто не знал, что под этой одеждой скрывался супруг опального принца, обманом заключённого в тюрьму. Ари, так и не купивший себе коня, добрался до места спустя восемь дней, и, попытавшись начать расспросы о Конг-Бране, скоро понял, что люди боятся говорить о замке. Оставалось осмотреть окрестности на месте, но как же подобраться под самые стены крепости? И тогда он купил кусок холста, и вот уже по дороге бредёт прокажённый. В таком виде никто не рисковал задавать вопросы чужаку, а сам он получил возможность без опаски осмотреть все подходы к крепости.       Крепость-тюрьма возвышалась над равниной, словно выломанный драконий зуб. Мрачное обиталище преступников, оно внушало ужас уже своим видом. Далеко, на склоне соседней скалы, притаился человек, рассматривающий лежащий перед ним замок. Именно сюда привезли принца под видом неизвестной женщины. И именно сюда он приведёт отряд вендов.       Ари понимал, каково его супругу находиться в этих стенах. Венду было понятно, что юноша, не знавший доселе лишений, с трудом переносил заключение в крепости. И затягивать его пребывание здесь не следовало.       — Прости, муж мой… я не могу дать тебе знака, — шептал венд, спускаясь со склона.       Мужчина ловко соскользнул со скалы и направился по дороге в сторону небольшого городка, что виднелся вдали.Там можно будет попытаться купить коня, или не купить: разве мало способов получить заветное? Или Ари не потомок тех, кто приходил и брал то, что приглянулось? Королева не зря беспокоилась: присяга королю ничто по сравнению с клятвой на мече в благодарность за спасённые жизни. Северяне не забывают обид, но добро они помнят дольше. Что такое оскорбление венда? Всего лишь слова или действия, которые следует помнить, пока не отомстишь. Что такое благодарность венда? Она не знает ни времени, ни границ. Его муж здесь, он в относительной безопасности, но терять драгоценные часы на отдых не следует: до Атлера путь неблизкий и добираться туда далеко, а на дорогах всё чаще можно встретить беженцев из соседнего княжества: дела там происходили совсем нехорошие.       Лабутея бурлила. Династия, несколько сотен лет счастливо правившая в княжестве, прервалась за одно поколение. Одна за другой засыхали ветви фамильного древа, увядали и отпадали бутоны тех, кто так и не стал взрослым. Последней истинной правительницей была княгиня Бланка, скончавшаяся от старости, горя и болезней. А наследники вообще не успели начать спор, кто примет корону, как были зверски убиты. Рассказывали, что в их покоях даже стены были залиты кровью, а вид трупов вызывал ужас у самых стойких. Народ оцепенел, не зная, что теперь делать и кто займёт древний трон. В храмах не прекращались молебны, призывающие спасти несчастную страну, и всё громче говорили, что во всех бедах виноваты жадные соседи. Всё чаще и чаще звучало имя короля Аргона, и всё больше проклятий неслось в его сторону.       На дорогах появились разбойники, нападавшие на таких же нищих и тощих сограждан, убегавших от неминуемого разорения. А чиновники, пользуясь безнаказанностью, грабили народ, стараясь урвать, как можно больше, пока в стране не появилась власть.       По стране то тут, то там вспыхивали пожары, унося жизни людей, уничтожая целые поселения. Солдаты разбегались, бросая командиров, да и те не слишком усердствовали в несении службы, чаще проводя время за бутылкой вина.       Среди холмов, по узкой дороге двигалась повозка, влекомая старой костлявой лошадью. Рёбра, казалось, были готовы проткнуть облезлую шкуру, голова висела ниже брюха, уши уныло повисли, и весь вид клячи взывал к состраданию. Добрый хозяин оставил бы её уже доживать свой век где-нибудь в углу конюшни, а злой давно отправил бы её на живодёрню. Однако те, кто тащился вслед за доходягой, помогая ей время от времени, не имели возможности дать отдых бедному животному. Крестьянская семья, что решилась тронуться в путь, вид имела не более привлекательный, чем эта лошадь. Измождённые лица, худые тела, младенец, терзающий пустую грудь матери — всё говорило, что не от доброй жизни эти люди тронулись в путь.       Последние годы правления княгини Бланки выдались трудными: один неурожайный год сменял такой же пустой, когда зерна не хватало даже на сев, а лепёшки пекли из гороха, репы и перетёртых семян сорных трав. Да и тех было мало: жаркое солнце выжгло всё, оставив сухую потрескавшуюся землю.       — Кха-ха-ха… — мужчина остановился, закашлявшись, нагнулся к земле. И долго, надсадно дышал, словно старался вытолкнуть тяжёлый ком из груди.       — Чего ты?       — Погодь… кха… каха-ха… — он сплюнул на дорогу вязкую мокроту и вытер рот. На ладони остались размазанные красные полосы.       — Ну? Чего стоишь?       — Да погодь ты… тут кровя пошли…       — А чего странного? Так дохать-то, всё нутро поди порвал. На, — женщина сунула сплющенный бурдюк, — испей воды. Ну?       — Погодь… отдышусь…       Они ещё немного постояли на дороге и вновь двинулись в путь, время от времени останавливаясь. Тогда лошадь облегчённо вздыхала и пыталась ухватить хоть пучок сухой травы. И вновь стелилась под ноги пыльная дорога, в которой терялись кровавые сгустки. И кричала высоко в небе серая птица, словно вещала о грядущих бедах.       Таких бедолаг, выгнанных из домов тяжёлыми временами, много скиталось по дорогам княжества. Их не замечали дворяне, проносившиеся в каретах, их не трогали разбойники, ими не интересовались солдаты. Впрочем, последних вообще никто не заботил, разве что весёлые молодайки, коих так приятно завалить у обочины. И что после будет с такой девицей? После солдат ей только в омут головой. После нестроения много рождается детей, не знавших своих отцов. Вот и в тех кустах видится какое-то оживление, а крики, что доносятся оттуда, далеки от радостных. Солдаты же, что расположились на привал, не замечают ни живописных видов, ни вековых дубов, ни блеска реки, несущей свои воды в далёкое море. Старики рассказывали, что когда-то земли княжества покрывали дремучие леса, но давно уже миновали те дни, когда у дороги можно было встретить не дезертиров, а гордого оленя.       Кто-то даже рассказывал, что обитал здесь огнедышащий дракон, и если присмотреться, то до сих пор можно угадать его очертания вон в том холме.       Но солдатам было не до красот этой земли. Они бежали от своих командиров, стремясь уйти как можно дальше. Народ устал от безвластия и желал только чтобы хоть кто-то уже принял княжескую корону, Аргон ли это будет или Абуджи.       Феодалы, коих строго держала в маленьком кулачке княгиня, с её смертью осмелели и вновь принялись бесчинствовать, забирая последнее у своих крестьян. Каждый владелец замка старался укрепить его, набрать больше солдат в свои войска, дабы не пустить врага в свои земли. Знатные бароны всегда находили возможность для притеснения более слабых соседей, а то и захвата их владений. А сейчас, когда в стране не стало ни суда, ни власти, мелкие дворяне теряли земли один за другим, спасаясь, кто в замках своих сеньоров, а кто и в другой стране.       — Эй, скоро вы там? — окликнул один из солдат, нетерпеливо поправляя завязки на штанах.       — Сейчас… уф… всё… иди, твоя очередь, — из-за куста вышел ещё один, постарше, поправил одежду и присоединился к другим, жарившим подстреленного гуся.       — Что-то ты долго.       — Вялая она какая-то. Лежит и лежит… скучно.       — Скучно? — удивился кто-то.       — Баба должна пищать, а эта как колода.       Солдаты вяло удивились, но разговор не поддержали, занявшись гусем. Последний, что пользовал пойманную крестьянку, тоже долго не задержался, вышел и уселся к огню, спихнув в сторону молоденького новобранца.       Солнце садилось за густой пролесок, протянув длинные тени от могучих деревьев, что помнили ещё предков последней княгини. Местами деревья расступались, образуя что-то вроде просек или заброшенных дорог, кои уже никуда не вели. И мнилось, что там, в диких лесах, на мягком зелёном мхе, справляют свои свадьбы лесные духи. Пурпурные лучи солнца пробивались сквозь листву, отбрасывая рассеянный свет на лесную траву, чуть более сочную, чем на выжженных зноем полях.       За круглым холмом, таким правильным, что казался произведением человека, скрывались двое. Один, пожилой мужчина с угрюмым обветренным лицом, одет был в кожаную куртку, второй же, молодой, щеголял в вышитой безрукавке поверх домотканой рубахи. Оба лежали тихо, лишь изредка посматривая на расположившихся на ночлег солдат.       — Когда, отец? Они могут уйти.       — Погоди, они уже собираются спать. Вечеряет.       — Пока мы ждём, Уна умрет.       — Она и так умрёт, сын. Кому нужна обесчещенная девка? Но мы отомстим солдатам. Погоди немного…       Между тем дезертиры действительно расположились на ночлег, и вскоре захрапели, напившись крестьянского горького пива. И тогда мужчины, что терпеливо выжидали своего часа, медленно вышли из укрытия. Они не были воинами, не умели сражаться в бою, зато знали, как перерезать горло скотине, чтобы не попасть под агонию умирающего животного. Только хрипы слышны были на поляне, только едва слышный шорох шагов. Пьяные дезертиры так и не проснулись, когда смерть настигла их.       — Отец… — парень стоял у тела сестры, глядя на стекленеющие глаза, на тоненькую ниточку крови, что вытекла изо рта, и всё поправлял и поправлял растрёпанные волосы.       — Уна?       — Она умерла, отец.       — Солдаты убили, — равнодушно сказал крестьянин.       — Нет, она просто умерла… смотри, у неё кровь изо рта.       — Вижу, — мужчина встревожился, потянул за собой сына. — Идём… идём скорее…       — Но Уна?       — Идём, — повторил старик.       Парень последовал за ним всё оглядываясь и оглядываясь. И когда они уже дошли до селища, вдруг согнулся, закашлялся, выталкивая сгустки крови.       А на тёмном небе, сквозь росчерки облаков смотрели на землю равнодушные звёзды. Видели они, как горят деревни, как бесчинствуют дезертиры, как величаво несёт свои воды полноводная Донна, как обходят дозором караульные приграничных крепостей, как танцует в парке король Генрих, как медленно бредёт по дороге усталый конь, и всадник дремлет в седле, не желая терять ни крохи времени.       Ари торопился в Атлер, зная, что супруг томится в узилище. Венд не мог обратиться за помощью к его беспутному брату-королю, зато знал, кто откликнется на его призыв. Его народ, северяне. Те, кого когда-то проклинали за жестокость, сейчас живут мирно только лишь по доброте принца Джастина. Лишь его дар позволил вендам обрести новую родину. И пришло время отплатить добром за добро. Там, в щедром Атлере, Ари получит всё, что потребует. С ним пойдут венды и спасут своего господина, ибо клятва на мече перед лицом богини выше любой вассальной присяги.       Конь споткнулся, едва не выронив уснувшего Ари, и северянин вскинулся, оглядываясь вокруг. Впереди смутно виднелись какие-то постройки, и сквозь утренний туман доносилось мычание коров и блеянье овец. Вот звонко запел петух, сообщая всему миру о новом дне, а на столбе, украшенном знаком бога путей, висела кривая табличка с корявой надписью. Ари присмотрелся, разбирая буквы — супруг обучал его абуджийскому письму и с успехом.       — Курятинка.       Конь упёрся в деревенскую изгородь, потянул губами веточку плюща, загремел кувшином, что висел на заборе.       — Чего изволите, господин хороший? — на шум выглянул немолодой селянин.       Ари ткнул рукой в табличку, спросил, в какой провинции деревня. И услышал:       — Так в Атлере же, мы под рукой принца Джастина, господин.       И венд выдохнул: добрался. Замок, где располагалась резиденция принца, возвышался вдали смутной громадой. Даже отсюда, почти от самых границ провинции, он подавлял своим величием, и тем контрастнее было это видение с его именованием. Лягушачья заводь, так называли это место, где в незапамятные времена поставили небольшую крепостицу для охраны морских границ от набегов северян. По странной прихоти судьбы, спустя столетия, венды пришли сюда не за добычей, а навсегда. Пусть поселились они с самого края, в отдельной долине, но успели всего за несколько недель стать если не своими, то не чужими. Спасённые рыбаки, неосторожно вышедшие в море, убитый пещерный медведь, потерявший страх после долгой зимы. Зверь, вкусивший плоти слабого человека, не имеет более права на жизнь: он так и будет охотиться на людей, пока его не убьют. Этому не повезло, и жертвой медведя стал лишь старик, коему и так пришла пора умирать.       Дорога вилась меж холмов, то меняясь на крутой мостик через бурную реку, то огибая зеркально-прозрачные озёра, то сменяясь на улицу селища, пока не привела под стены замка. Загадочный и опасный издали, вблизи он восхищал своей силой, успокаивал величием и обещал защиту. Крепкие каменные стены сначала пугали своим холодом, но после ощущение опасности менялось на благоговение перед мощью крепости, веками стоявшей на страже границ.       По случаю вечера решётка была уже опущена, но по ту сторону виднелись замершие стражники, и их внимательный взгляд преследовал Ари, пока он вёл к воротам усталого коня.       — Что угодно господину? — откуда-то появился сержант, остановился прямо напротив путника.       — Я Ари, сын Улафа, младший супруг принца Джастина.       — Милорд? — с сомнением проговорил сержант, не то чтобы не доверяя словам незнакомца, но… всё же не доверяя.       — Прибыли ли в замок маркиз Франклин с супругой?       — Да, намедни.       — Пригласите его.       Сержант только голову повернул, и один из стражей сорвался бегом, вызвав довольный взгляд Ари — значит, здесь правильно несут службу. Маркиз не заставил себя ждать: узнав, что прибыл супруг господина, он поспешил встретить его.       — Милорд! — Франклин почтительно склонил голову. — А принц?       — Его Высочество подло схвачен, — ответил Ари, входя по своды замковой стены.       — Неужели Его Величество отдал такой приказ? — ужаснулся сержант.       — Нет, это происки врагов принца, — ответил Ари, не называя ни имён, ни титулов, однако Франклин понимающе кивнул.       — Вам известно, куда его увезли?       — Да, я проследил карету до самого места заточения. Это замок Конг-Бран.       — Это же… — охнул сержант.       — Да, это далеко отсюда, я добирался почти три седьмицы.       — Когда мы поедем освобождать Его Высочество?       — Я отдохну ночь, завтра мы двинемся в путь, — коротко ответил Ари.       — Мы не успеем собрать отряд, — возразили ему.       — Нам не нужно много людей. Принца содержат под видом женщины, никто в Конг-Бране не знает, кто томится в камере. И я знаю, как мы спасем моего супруга… Соберите небольшой отряд, мы выезжаем завтра.       Ари казалось, что он уснёт, стоит лишь преклонить голову, но вот уже лунная дорожка давно перебралась с пола на стену, а сон всё не шёл. Во дворце в это время ещё шумно, ещё снуют по коридорам придворные, а в нишах зажимаются парочки, ещё не спит король, королева-мать устраивает в своих покоях какую-нибудь забаву. Ари это казалось странным: разве не должна почтенная вдова, мать двоих сыновей, вести спокойную размеренную жизнь, своим примером вдохновляя на скромность? Но Магда едва выдержала приличный срок траура, и ныне привечает музыкантов, певцов, художников, поэтов… Зато принцесса Изабелла после рождения наследника почти перестала выходить из своих покоев, окончательно превратившись в затворницу. Там не гремела весёлая музыка, но слышались тягучие песнопения в честь Единого. А вместо модных ароматов пахло из курильниц ладаном.       И король, Его помазанное Величество, не проводил, скучая, время за государственными делами, а веселился на охоте или балах, играя в шары или карты. А уж о числе его любовниц давно перестали говорить. Звон бокалов, смех, музыка или томные вздохи наполняли Сияющий дворец...                            ***              Возле холма медленно бродила костлявая лошадь… стояла, скособочившись повозка… на кое-как засыпанной могиле лежало мёртвое тело женщины. Рядом с матерью безнадёжно плакал ребёнок. Всё тише и тише звучал его голос, пока не умолк навсегда…       А где-то далеко Его священное Величество, помазанник Единого, король Аргона Альфонсо Мудрый подписывал указ о начале вторжения в Лабутейское княжество.