тевинтерская рапсодия

Его звали Дарий. Мы были подростками, почти что совсем детьми, когда впервые встретились: это было в Минратосе, на фестивале, куда отец взял меня с собой, чтобы купить мне подарок на грядущий день рождения и представить некоторым своим знакомым. Дарий был сыном таких знакомых — к сожалению или к счастью, но Создатель сыграл злую шутку, и Дарий родился обычным человеком, без единой доли магического таланта, что для семьи пусть и лаэтанов, но все-таки было ударом. Для меня проблемой отсутствие магического дара у него не было, да я и не обратила на него должного внимания в первые минуты знакомства, мне куда интереснее были платья на проходящих мимо дамах. А потом, когда наши родители отлучились, он… предложил мне забраться на крышу одного из зданий — кажется, небольшого трактира или гостиницы. Просто и в лицо: без ужимок, поклонов и чего-либо еще. Просто дернул меня за руку, указал на прямой участок крыши и спросил: «Залезем?» Создатель милосердный, мне было пятнадцать, и это был мой первый визит в столицу как дочь Атанира Тилани, так что, конечно, я согласилась. Мы залезли на крышу по старой ветхой лестнице сбоку здания, и никому до нас не было дело. Дарий отлучился куда-то буквально на пару минут, а вернулся в выправленной из штанов рубашке, полной спелых алых яблок. «Сколько они стоили? — спросила я у него, взяв одно, самое маленькое. — Я попрошу у отца денег, он вернет их цену». Дарий удивленно приподнял брови, а потом махнул головой на яблоки: «Эти-то? Нисколько. Я их украл». Я распахнула глаза и разве что не разинула рот, не зная, что сказать, чтобы описать свое недоумение. Разве так можно? Это ведь плохо, тем более повсюду стража, и его могли поймать как обычного воришку, а не члена знатной семьи. Но он выглядел так непосредственно, что я могла только молча глупо хлопать глазами, как очередная столичная дурочка. А после оказалось, что они с семьей перебрались в Каринус, — и мы, по сути, стали соседями. У Дария были прекрасные родственники: статный вежливый отец, прекрасная (несмотря на недуг, связанный с поврежденными в результате эксперимента голосовыми связками) добрая мать и не менее очаровательная старшая сестра, Залара, рожденная от связи их отца и ривейнки. Всю юность мне хотелось быть похожей на нее: высокой, красивой, элегантной и одновременно страстной даже в банальном жесте и легчайшем взмахе ресниц. Однажды она танцевала у нас на празднике танец, выученный у матери, и это было так красиво, что я не могла отвести глаз! Для меня, тогда еще угловатой, неловкой, _уродливой_, смотреть на Залару было чем-то вроде взгляда на солнце: так прекрасно, что слепит и делает больно. Таким образом, мы виделись с Дарием очень часто: он приходил с родителями, с сестрой, а иногда и сам — звал меня гулять по городу или в окрестностях имения. Из таких походов вернуться чистыми для нас было просто невозможно — мы непременно во что-то влезали, где-то застревали, делали что-то, о чем нашим родителям знать не стоило, чтобы лишний раз не нервничать, потому что только в нашем возрасте мы могли быть столь безрассудны и бесстрашны. А потом… мы поняли, что что-то изменилось. Что за руки мы держимся не так, как до этого, что смотрим друг на друга дольше, чем надо бы, а потом краской заливаемся, как после долгого бега, что яблоко (не украденное, а уже точно купленное или сорванное у нас в саду) вкуснее, когда одно на двоих. Что забираемся мы куда-то не из природного любопытства, а чтобы побыть вдвоем. Тогда-то я и испугалась. Я ненавидела себя по двум причинам: потому, что позволила себе, ошибке, влюбиться — и потому, что вообще посмела родиться. Я спряталась. Закрылась дома, никого к себе не пускала, а слуг, приходивших со словами «вас хочет видеть юный Кассетус», отправляла обратно с ответом о плохом самочувствии. Мне было очень страшно и очень плохо. Я не знала, что мне делать, я не говорила об этом ни с кем, даже с отцом. А спустя, может, месяц, незадолго до моего дня рождения Дарий оказался у меня в комнате. Я просто резко села на постели и открыла глаза, услышав странный шорох ранним утром, когда в доме не спали разве что повара, и увидела его. — Как ты здесь оказался? — спросила я его, нервно сжимая в руках одеяло, подавляя в себе желание натянуть его не до плеч, а до подбородка. — Через окно залез. И было в его словах столько непосредственности, совсем как тогда, когда он говорил об украденных яблоках, что я не смогла сдержать улыбки. — Меня приняли в армию, — его лицо лучилось гордостью, а у меня в горле почему-то встал ком. — Поэтому мы возвращаемся в Минратос, на несколько недель, а после я, наверное, и вовсе не вернусь. Я нахмурила брови. Мне казалось, что он шутит — так сияли его глаза, будто от удачного розыгрыша, — но где-то глубоко внутри я знала, что он никогда так не поступит. — Я приходил, много раз, но слуги говорили, что ты нездорова, так что… я решил, что больным тоже не помешает свежий воздух. Он схватил меня за ладонь, лежавшую на плече, и потянул, пытаясь заставить меня встать, и я, не успев среагировать, упустила из рук одеяло, инстинктивно подавшись вперед и ступив на пол. От непонятного, иррационального страха у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах. Мне казалось, что он все увидел. Увидел и понял. Я выдернула руку из чужой хватки и судорожно схватилась за одеяло, как будто оно было моим щитом, закуталась в него, как будто была абсолютно нага, когда это было вовсе не так. Будь я «правильной», думаю, тогда все было бы иначе. — Уходи, — попросила я его, чувствуя, как щиплет отчего-то глаза. — Пожалуйста. Мне правда нездоровится. Дарий молчал. — Пожалуйста, — снова попросила я, боясь поднять взгляд и чувствуя, как холодит босые ступни пол. — Хорошо, — он вздохнул, а я наоборот позволила себе выдохнуть. — Но сначала возьми это. Он оказался рядом как-то неожиданно. Я не успела ничего понять, как он набросил мне на шею амулет на длинной серебряной цепочке. — Это подарок, — пояснил он, все так же держа руки по бокам от моих плеч, плотно укутанных в белое, будто не решаясь меня коснуться. — На твой день рождения. И тогда я не смогла сдержать слез. Я поблагодарила его почти на грани сорваться в истерику. Я села обратно на кровать и закрыла глаза ладонями, когда Дарий вернулся к окну, но я вздрогнула, когда услышала его голос, потому что думала, что он уже ушел: — Тебе нечего от меня скрывать, Мэй, — только и сказал он мне, заставляя меня закусить губу от ноющей боли в груди. — Если ты думаешь, что я могу изменить мое мнение о тебе… что ж, подожди и сама в этом убедись. Я не успела ему ответить. И мы не виделись двадцать лет, пока однажды он не появился на пороге уже давно моего имения, не протянул ко мне руки, улыбаясь пересеченным шрамом лицом, и не сказал: — Видишь, Мэй? Мое мнение о тебе совсем не изменилось. А я только глупо хлопала ресницами, как тогда, на крыше, глядя на украденные им яблоки, и чувствовала, как губы сами собой расплываются в улыбке.