тевинтерская рапсодия

В библиотеке тихо, как и всегда — не то чтобы у нее в библиотеке может шуметь кто-то, кроме нее. А уж она шуметь не любит. Ну, если книгу не уронит, конечно, что бывает редко. Полки в библиотеке под самый потолок, и она всю жизни считала это неудобным, особенно когда была маленькой и едва доставала до некоторых из них. Сейчас, в свои почти сорок, она все еще не достает и до трети, но теперь это не столько возмущает, как в детстве, сколько выматывает: для того, чтобы достать какой-нибудь жутко древний фолиант на самой верхней полке ей надо подкатить лестницу, зафиксировать ее, взобраться на самый верх, грозясь вот-вот ухнуть вниз, достать эту дрянь, спуститься вниз, чтобы там обнаружить, что нужной информации туда никто писать и не собирался, а потом со старческим кряхтением возвращать все на место. Благо, сейчас верхние полки ей не нужны, только те, до которых она спокойно достает, если привстанет на носочки. В детстве эти полки манили и дразнили своей недоступностью, в подростковом возрасте — вызывали отвращение из-за отсутствия чего-либо полезного, вроде красочных боевых заклятий, а теперь, уже лет так десять, пылятся тут без надобности, потому что она знает некоторые из них от корки до корки. Тем не менее, ментор по наукам о живых существах из нее так себе, поэтому книги на этих полках отлично пригодятся, чтобы обучать одну из ее новых учениц, милую Лиену. Она на память отсчитывает корешки от правого края полки: первая — ботаника, что Лиене пока что не пригодится, вторая — наследование признаков, что, возможно, и будет полезно и познавательно, но не сейчас, третья — алхимия, одна из частей, свойства трав, которые до сих пор кажутся ей несколько скучными, четвертая — «Разнообразие Тедаса», второй том, включающий в себя магические существа, а пятая… пятая как раз то, что надо. О, и, кажется, восьмая. И сегодня можно захватить немного из тринадцатой. Она как раз достает последнюю, держа еще две в левой руке, когда чьи-то руки неожиданно обнимают ее. Книги чуть не падают на пол, а подкравшийся едва не получает молнией в лицо, и спасает его только ее быстрая мысль о том, что чужих в имении уже бы испепелили расставленные повсюду ловушки и руны. Да, после официального признания «Люцернов» ее заела паранойя. И неспроста. Тем не менее, она ведь и правда может ударить. Дориан в прошлый раз долго пытался объяснить коллегам, почему у него подпалены усы. — Я открываю глаза и что же я вижу? — тихо урчат ей на ухо. От глубокого голоса по загривку ползут мурашки. — Вторая половина постели выглядит так, будто тебя там и не было, а Сара говорит мне, что ты ни свет, ни заря побежала в библиотеку, потому что «у магистрессы срочные дела», — она слышит тихий смешок, больше похожие на фырканье, и чужие (или не совсем) руки сжимаются у нее на талии сильнее, пока кончик носа скользит по шее. — А я, значит, дело совсем не срочное? Она закатывает глаза, но как-то совершенно несерьезно. — Ты меня напугал, — она осторожно вытаскивает последнюю нужную книгу с полки, опускается на всю ступню и прижимается спиной к чужой груди. Судя по ощущениям, которые ловят обнаженные платьем плечи, на этой самой груди пуговицы рубашки застегивать коварно подкравшегося не учили. — Извини, я должна была предупредить. Но я думала, что успею вернуться до того, как ты проснешься. — И хотела сделать вид, что ничего такого не было? — она тихо смеется в ответ на чужой наигранно-недовольный тон. — Вы так жестоки ко мне, магистресса. Она шутливо легко ударяет локтем. Попадает, кажется, под ребро. Она раскрывает последнюю книгу, чтобы убедиться, что она взяла то, что нужно, но внутри оказывается не тот том. Она цокает языком. Все-таки нужный четырнадцатый, а не тринадцатый. Ей на ухо чуть ли не рычат недовольно. — И ты продолжаешь рыться в книгах. — Наличие ученицы накладывает на меня некоторые обязательства, знаешь ли. — Я в твоей постели тоже накладываю на тебя некоторые обязательства. Она фыркает, снова привставая на носочки, и в этот самый момент руки с талии медленно, но верно ползут вверх. Развернуться, чтобы выразить свое негодование, ей не дают. Не то чтобы она против, но все же. В конце концов, у нее в руках фолианты, которым лет примерно столько же, сколько и обладателю наглых ладоней, греющих ребра даже через ткань платья, и если она их уронит, будет очень и очень грустно. — Пойдем обратно, — тон, которым эти слова шепчут ей на ухо, выбивает воздух из легких. Сердце и вовсе решает переселиться в глотку. — Там тепло, одеяло и есть я. Она тихо смеется. — Мне кажется, ты и одеяло в данном контексте несколько не совместимы. Смешок в шею и следующий за этим легкий укус заставляют вздрогнуть. — О- Тот факт, что договорить ей не дают чужие губы, почему-то ее совершенно не расстраивает. А вот взять с кое-кого обещание не подкрадываться и не обнимать ее так внезапно, как сегодня, в целях собственной же безопасности, — это, честно признаться, первостепенная задача.