тевинтерская рапсодия

— Слышала? Вэлму Келли арестовали за убийство. Говорят, она пришила своего мужа и сестру. — Да? А мне-то что? От сигареты остается пепел, растертый по черного камня пепельнице. На мундштуке — следы помады. — Как «что»? Ты не хочешь, не знаю, завязать? Голубые глаза щурятся. Не зло, скорее насмешливо. У собеседницы все равно по затылку проходит неприятная, липкая дрожь. — А я никого не убиваю, сладкая, — она встает, облизав горьковатые после курения губы, и подхватывает косметичку. — А то, что наши гости такие рассеянные, что теряют бумажники — не моего ума дело. Я просто тупоголовая певичка с завивкой. — Когда-нибудь тебя поймают за руку, помяни мое слово. — Только после того, как ты переспишь с президентом. — Звучит как вызов. — Это и был вызов. — Жди новость о новой любовнице президента в следующих воскресных новостях. — С радостью, дорогуша.

***

Дориан, приветливый пианист с пижонскими усиками, услужливо обмахивает ее нотами. — Как ты? — уточняет он. Она отмахивается. — Хреново. Но сейчас буду в норме. — Мы можем отменить выступление. — Ну уж нет. Просто укачало. Я правда в порядке. Он ощупывает ее лоб, заглядывает в глаза с явным подозрением. Боится. Она не протестует — многие в последнее время пристрастились к травке и чему покрепче. — Похоже на жар. Уверена, что сможешь выступать? Она утыкается лбом ему в плечо и фыркает. — Уверена. Иначе что я скажу сыну? «Прости, милый, мы сдохнем от голода, потому что мамочка попала под дождь»? — А я что скажу твоему сыну, если ты упадешь посреди сцены? — А вот этого точно не случится, дорогой, — она со смешком целует Дориана в щеку, стараясь не смазать помаду. — Перестань. Все будет хорошо. — Я очень на это надеюсь. — Леди и джентльмены! — они резко поворачивают головы, заслышав голос со сцены. — А теперь гвоздь нашей программы: фантастический иностранный дуэт, более знакомый вам как «Монохром»! Они переглядываются и кивают друг другу. Она поправляет длинный рукав на правой руке и в легкой нервозности стучит каблучком по полу. Тот откликается незатейливым звуком. Дориан раздраженно отряхивает свой белый костюм. Публика встречает так же тепло, как и староподобный свет ламп на столиках. Ничего неожиданного — это говорит о том, что все идет хорошо. Она облокачивается о рояль, закинув правую ногу на левую — так, чтобы разрез на платье раскрылся и сделал видимым край чулка. Несколько особо пьяных сразу оказываются отодвинуты на задний план — они, конечно, вероятнее всего, не сразу заметят пропажу бумажника и парочки ценных вещиц, но, если заметят, спьяну могут и шум поднять, а ей это ни к чему. Богачи, сидящие ближе всего к сцене, тоже отодвигаются — таких грабить все равно, что добровольно лезть в петлю и просить офицера полиции вытолкнуть табуретку у тебя из-под ног. Средние ряды выглядят несколько скудно, но это основная клиентура, так что выбирать не приходится. Или приходится? Она цепляет своими чужие зеленые глаза — и хочет прикусить губу, но приходится только продолжать двигаться. И продолжать позволять взгляду ощупывать голое плечо и кусок спины, который становится видно, стоит ей поднять руку и выгоднее повернуться на инструменте. Дориан как-то в шутку благодарил ее за то, что своими платьями протирает пыль с его старушки. Мужчина не сидит за столиками, вопреки остальным, — примостил стул у деревянной колонны, поддерживающей балкончик, где перемещаются официантки, и это даже ей на руку — в конце выступления, когда ей не нужно будет уже петь, как раз над ним будет меньше всего света, и можно будет сделать вид, что ей это даже не противно. Мужчина, впрочем, симпатичный, но явно, как и она, неместный. Не американец. Это тоже хорошо. Это ей даже нравится. Американцы почему-то чаще трясутся за сохранность своих денежек, если дело касается краж, а не того, что они спускают последние центы на такие вот выступления, чтобы напиться и полюбоваться на ноги певичек, когда дома их ждет затраханная работой и детьми жена или, того хуже, пожилая мать. Ее вообще от Америки, честно говоря, тошнит. От Чикаго — тем более. Но только здесь у нее получается хоть как-то прожить. Болотный взгляд без малейшего стеснения ощупывает ноги. Она хмыкает: мужчина явно не привык к тому, что кто-то может ему отказать, потому что _знает_, как он выглядит и какое впечатление производит. Она приглядывается к соблазнительному изгибу усмехающихся губ и подмечает, что, пожалуй, ей действительно не противно. Костюм у мужчины красивый, волосы длинные, непривычного медного цвета, а взгляд — властный. Она впервые в жизни, пожалуй, непроизвольно стреляет глазами в сторону того, кого собирается обчистить. Хотя бы потому, что от чужого взгляда нет ощущения липких потных ладоней: он жаркий, но в то же время вежливый. Он видит в ней _женщину_, а не объект. Это приятно. Она мысленно десять раз извиняется перед сыном за то, что думает о том, как эти пальцы, отстукивающие по колену ритм, зарывались бы ей в волосы. Когда приходит время эффектного «выхода в народ», она делает Дориану знак рукой. Тот смотрит на нее взволнованно — видимо, из-за ее не совсем идеального самочувствия, но им некогда это обсуждать, тем более, что и возможности-то нет. Медные волосы в приглушенном свете выглядят языками пламени, а любопытство почти перевешивает желание положить в рот что-то больше, чем кусок хлеба. Она из вежливости обходит несколько столов, касаясь их кончиками пальцев, ловко и удачно поворачиваясь на каблуках, когда кому-то вздумается проверить на ощупь, из чего сделано ее платье. «Из черной-черной ненависти», — как-то раз пошутил Дориан, и в данный момент она полностью согласна: работу свою она ненавидит больше всего на свете, потому что она связана с пошлыми оценивающими взглядами и влажными липкими ладонями, старающимися цапнуть ее собственную. Она бы с большей радостью, наверное, открыла свою кофейню или, может, пекарню… Они с готовкой, конечно, на «вы», но это только пока, вдруг потом это бы изменилось? Она закусывает щеку изнутри — вряд ли банку есть дело до ее мечтаний. Свет гаснет как раз тогда, когда она подходит к колонне, занятой странным гостем. Тот не поворачивает головы, но наверняка косит взгляд — от него почему-то отдает военной выправкой, а такие люди привыкли контролировать, когда и кто ошивается у них под боком. В буквальном смысле. — Привет, — непринужденности в ее голосе хоть отбавляй, пока в голове — огромный ворох мыслей о том, как бы ей остаться в худшем случае ни с чем, в лучшем — с бумажником и даже неплохо проведенным вечером. — Недавно в городе? — А что, это так заметно? Голос у мужчины приятный — еще один плюс. Она улыбается уголком губ, плечом подпирая колонну. — Есть немного. Местные обычно не так смотрят. — Как «так»? — Как будто они мысленно уже трижды отымели меня на своей огромной постели. — Почему ты уверена, что у меня дома огромная постель? Она непринужденно жмет плечом. — Выглядишь так, будто только такая у тебя и может быть. Мужчина хмыкает, после садится немного боком. Почти задевает коленом ее ногу. Глаза у него и правда чертовски красивые. Приподнятая рыжая бровь и изогнутые в усмешке губы — тоже. — Куришь? — Вообще-то, нет, — он смотрит чуть удивленно. — К чему вопрос? — Собираюсь затащить тебя в укромное место. — Вот как? Она закатывает глаза. — Я что, так похожа на недотрогу? — Сейчас да, — они фыркают одновременно: она скептически, он — смешливо. — Но вот если смазать эту чертову помаду… Она растягивает губы в улыбке, будто специально демонстрируя темно-коричневый цвет на них. — И чем же ее можно смазать? — Могу показать. Перед тем, как уйти, она делает Дориану жест рукой, маскируя это под прощальный взмах рукой немногочисленной аудитории. До улицы они, вопреки ее желанию покурить, все же не доходят, останавливаясь, чтобы продолжить знакомство, около каких-то пустых деревянных ящиков. Она лопатками чувствует, насколько они, вообще-то, жесткие, но возмущения и опасения по поводу возможных заноз не успевают вырваться наружу, потому что малознакомому иностранцу оказывается важнее все-таки выполнить обещание и показать, чем же именно можно смазать к чертям ее помаду. В ответ она кусает его за губу — и резко выдыхает, когда пальцы зарываются в волосы и чуть тянут, заставляя удобнее откинуть голову (в мысли, что ли, залез? Или просто неудобно целоваться с женщиной примерно одного с тобой роста?) У него неожиданно удобное плечо, и в него неожиданно удобно вцепляться. А еще у кое-кого, видимо, особенное место в сердце занимает смазанный макияж — иначе она не понимает, почему после трехсекундного перерыва ее многострадальную спину только сильнее вжимают в ящики, а из-за тихого, почти возмущенного стона чужой язык встречается с ее собственным. Волосы на ощупь, кстати, приятные — она вцепляется в них почти в отместку, на самом деле стараясь притянуть поближе, отпустив, наконец, несчастное плечо. Второй рукой она думает цапнуть чужой ремень, чтобы притянуть еще ближе, но вместо этого задевает задний карман, из которого немного выдается кожаный бумажник. Пальцы проходятся только по его краю, прежде чем забраться под куртку и полоснуть ногтями через рубашку ближе к пояснице. Она как-то совсем расстерянно думает, что, если что, наверное, спереть парочку баксов всегда успеет.